Читать книгу "Однажды в Коктебеле. сборник"

Глава 14. Все – иллюзия

Лара выберется на денек к матери. Успокоить. Операцию отцу сделали успешно. Отдельную палату она оплатила. Ольга грустно вздохнет:

– Ты все еще думаешь, что я виновата в его болезни?

– Не будем повторяться, мам. Главное, чтобы не было новых тайн.

Внимательно посмотрит на мать. Все еще красивая, приятная. Дама! Мужчинам нравится. Даже Ленечка однажды назвал чудесной. Кто ее знает…

– Дочка, для меня есть только вы. Ты просто не знаешь, что я пережила.

– И не хочу знать. Пеки пироги, мам. Так больше никто не умеет.

– И ты научишься. Не велика наука. Замуж тебе надо. Есть кто – нибудь?

Ну вот, дождалась! За больное задела. Почему нельзя без вопросов? Кто – нибудь есть. Как без этого? Любви нет. Может, и не будет. Мамуля за себя и за нее отлюбила. Но скажешь так, слез будет море.

– Есть, мам, для здоровья. Не всем же для счастья, с романтикой.

Ольга отвернется к окну, поправит штору. Лара заметит, как дрогнет рука. И станет стыдно. Чего она вяжется к этим тайнам? Мамуля же. Кто знает, какие зигзаги будут в ее, Лариной, жизни? Все еще впереди. Все завтра.

– Мам, а давай выпьем вина. Не надо пирогов. Что там в холодильнике? Давно не сидели вдвоем, не говорили.

Обрадуется Ольга. Как же она обрадуется! И Лара поймет, одиночество мучает. Макс вырос, все чаще с друзьями. Отец болен. Работа… Что работа?

Будут сидеть, прижавшись друг к другу, как когда – то, в счастливом, безоблачном Ларином детстве. И захочется вдруг спросить о том, что порой мучает:

– Вот ты любила, тебя любили. Меня это чувство обходит. Недостойная, значит. Какой надо быть, мам?

– Девочка моя, – ахнет Ольга, – что ты такое говоришь? Банально, но каждый достоин. Не надо об этом думать. Чувства рождаются в сердце. Нахлынут, налетят и не угадашь, когда это случится. Только не все бывает волшебно.

– Ты же папу любила. Зачем тогда тот, от которого Макс? Прости, не хотела спрашивать. Думаю иногда об этом. Прости.

– Лара, ты тайны не любишь. И я промолчу. Захочешь понять, возьми у Ленечки мой сценарий. Не его, мой! Может, что – то поймешь обо мне, о любви.

Нет уж, она лучше Толстого перечитает, Цветаеву. Понятней, чем семейная Санта – Барбара. С Ленечкой увидеться можно. Слишком часто звонит, просит о встрече. Может, случилось что.

Погладит мать по спине. Рассмеется.

– Забыли этот разговор о любви. Давно у зеркала не стояли вдвоем. Идем?

Что там про отражения было? Леня говорил, лучики ясные. Какая же она ясная? Обычная. Не получается быть ни лучиком, ни бабочкой. Попробует взмахнуть рукой, как изящная женщина на картине «Бабочки», увидит в зеркале красивый, но холодный жест и расстроится.

– Не копируй, – тихо скажет Ольга. – Чужая карма. Не твое.

Да знает она, но как хочется приподнять край воздушной туники из пены кружев и взлететь в легком танце. Нет таких туник. Ни разу не видела. И вообще, ерунда это все, фантазии. С чего бы? Она ведь прямолинейная.

У Ольги неожиданно просияет лицо.

– Дочка, а тебя ведь что – то чудесное ждет. Скоро! Я чувствую. И лучик мелькнул в зеркале. Я видела.

Она прикоснется к веснушкам в своем отражении.

– Папа считал их, сбивался. Твои считал кто – нибудь?

– Лирика, мамулечка, лирика, – рассердится Лара, – сегодня мужчины другие, некогда им. Да и я неромантична.

Перед сном посидит у открытого окна и представит впервые смуглые руки, глаза с властным прищуром, твердые губы. Не надо ей, чтобы он считал веснушки. Она бы хотела слушаться, быть податливой и мягкой. Не всегда, не всегда. Она бы хотела быть маленькой в его руках. Не было у нее такого. Впрочем, лирика. Спать, спать.

Ольга будет ждать сына. Первый курс, первая любовь. Радуется всему, как ребенок. Наверное, таким был Владимир в свои семнадцать. Нет, она не жалеет о том, что не встретились раньше. Она ведь любила Игоря. И была счастлива. Счастлива была. Куда все ушло? Уважение, забота это ведь не любовь… Достанет фотографию. Среди цветущего голубого поля, раскинув руки, смеется мужчина. Ее мужчина, дарованный зрелостью. Она бывает иногда в Санкт – Петербурге, на свиданиях с болью своей и нежностью. Молчит камень гранитный. Он и должен молчать. Подумает, что могла бы тогда все разрушить, могла. И готова уже была. Казалось, еще минута и не выдержит, не будет врать. Лара вмешалась. К лучшему ли, она не знает. Пятьдесят, а мир такой непонятный. Лучше не думать!

Спрячет фотографию. Заглянет в комнату Лары, поправит одеяло. Улыбается девочка во сне. Все хорошо будет, все хорошо! Скрипнет входная дверь. Макс! Счастливый, голодный. Поцелует в щеку, обнимет продолговатыми ладонями: «Зачем ждала? Устала ведь». Не устала она. Просто немного взгрустнула. Совсем немного… Утром проводит сына в институт. Лару в Москву. Скажет обоим: «С Богом!» И подумает, что это так важно, когда есть кого провожать, ждать, встречать, беречь. Любить. Что тут непонятного?

***

Стоп! Да что же это такое? Руку, словно остановил кто – то, как Ольгину, когда она писала сценарий. Ни слова, ни строчки. Мужчина снимет теплый плед с мерзнущих ног. Пройдет на кухню. Сварит крепкий кофе, добавит в него коньяк. Сядет в кожаное кресло. Как раз напротив картины, на которой смеется молодая женщина. Русая прядь падает на лицо. Лукаво блестят глаза. Плутовка, кокетка, предательница… Из далекого прошлого.

– Это ведь твои проделки, – скажет он мысленно и грустно усмехнется, – я знаю. Зачем тебе нужно, чтобы именно здесь я поставил точку? Впереди так много интересного. Смеешься! Да, я стар, поседели волосы, огрубели руки. Но ты просила когда – то и я пишу эту книгу. Поздновато? Как смог, девочка моя, как смог. Раньше не было на нее сил.

Однажды она прислала ему письмо, романтичное, нежное. Он уже издавался и был известен. Писем было много. Читал выборочно, скучал и вдруг это, волна свежести и восторга. Не устоял, пригласил в Коктебель. Высокая, а ладошки маленькие, уютные. Юная, сладкая… Все в ней было летящее, волосы, походка, смех, сарафаны. Спала плохо, вскрикивала, просыпалась. Он беспокоился. И она рассказала об учительнице, о страхах, которые мучают.

– Ничего, – сказал он, – два месяца на море и все пройдет.

Он берег это летящее чудо, эту бабочку. Эту, чуткую к ласкам, гибкую и шальную. И знал, что никуда не отпустит.

– Обещай написать обо мне книгу, – попросила она однажды, – о том, какой видел, об учительнице, о нас с тобой.

– Смешная, – ответил он, – зачем тебе это?

– Книга – святое. Ты всегда будешь помнить, что я у тебя была.

– Мы и не расстанемся никогда!

– Не расстанемся, не расстанемся, но ты все – таки напиши.

В Коктебеле знакомый художник подарил ему этот портрет. Правда, она его уже не увидела. Уехала! С другим известным писателем. Улетела и он так долго тосковал, ревновал и все еще любил. И пил, и писал о мрачном. Не читал больше писем. Перегорело, но этот лукавый взгляд из – под русой волны забыть не мог. И однажды вспомнил об обещании… Книга не получалась, злился. Удалил все черновики. И только два года назад понял, какими должны быть ее герои.

Нельзя кофе, но он еще сварит и будет говорить с плутовкой и предательницей, не мысленно, нет! Она все слышит, наблюдает за ним. Портрет это магия, мистика… Он знает.

– Написал, осталась одна глава. Учительница и девочка – это твоя история, а все остальное из жизни людей, которых я выдумал. Разворошил их тайны, загадки, страсти… Все это отражения моей души, в которой было так много темного. После тебя! Искал светлое. Долго! И полюбил своих героев, освободил от боли, страхов, обид. Освобождая, освобождался сам. Все принял и простил, как Ленечка, самое лучшее из моих отражений. Отыскал этот свет в себе. Ты ведь потушила его за мгновенье… Не мешай! Мне еще надо познакомить Лару с Петькой, у которого смуглые руки и властный прищур. Ленечке и Инге подарить доченьку с бантиками. Хочу увидеть Ольгу счастливой, когда она будет играть с внуками. Мне надо проводить в последний путь Аллу Юрьевну – Альку, от которой навсегда ушла большая рыжая Лена… Одна глава, может быть, две или три. Не мешай! Нет ничего о нас с тобой? Неправда. Море я заменил голубым цветущим полем. Нежность Владимира моя давняя тоска по тебе. Да, я не оставил ему жизнь. Но разве у меня был выбор? Вместе с ним ушло многое, что не давало покоя. Видишь, писатель все может. Не мешай.

Он смотрит на портрет. И не может представит ее старой. Юная! Где она, с кем, как живет и жива ли? Юная! Однажды, тоже давно, увидел на вернисаже «Бабочек» и сошел с ума. Это была она. В летящей тунике. Умолял продать, почти плакал. Правда, сейчас он сомневается. В этой летящей много изыска, благородства. В его девочке изыска не было, только восторг перед жизнью, но и этого хватало. Ему хватало!

– Эта книга не о тебе, но в Ольге твоего много. Птица, раненая на взлете. Я заставил ее страдать гораздо сильнее, чем страдала ты. Позволил полюбить еще раз и потерять. Зачем? Это компенсация за мою боль. Ты говорила, что я лирик, которому не достает прагматизма, жесткости. С Ольгой я долго был бессердечен, но она дорога мне… Господи, какая же ты одинаковая все эти долгие годы. Только смеешься! Над лириком, который поверил в твою нежность. Юная сладкая авантюристка. Артистка, легко меняющая роли. Стерва, которую я не искал, потому что убил бы… Вот что ты натворила!

Она любила смотреть в зеркала, особенно в большое, старинное. Ей нравились свои отражения. «Я стану знаменитой актрисой, ты мне поможешь!» – говорила весело, прижимаясь к нему так близко, что кружилась голова. Он бы помог. Фильм по мотивам одного из романов имел успех. Писал сценарий для следующего. Что бы он тогда не сделал для русой плутовки, которая соблазняла так неумело и так трогательно. Может, играла. Кто знает.

– Смейся, предательница моя. Когда умру, твой портрет выбросит дочка, как Ленечка выбросил старинное зеркало. Кому он нужен, кроме меня? В книге тебя никто не узнает. В ней ты всего лишь отражение моей любви и тоски. Бабочка… Бабочка, которая вспорхнула на чужое плечо.

Он уснет в кресле, плед упадет к ногам. И приснится женщина, похожая на Ольгу, красивая, полноватая. С чуть грустными, серыми глазами.

– Не выдумывай. Разве когда – нибудь я тебе мешала? Пиши, только в будущее не заглядывай. Иногда это очень опасно, а портрет можешь выбросить. Ты без него и без книги знаешь, что я у тебя была. Помнишь всю жизнь. И ты у меня был. Любила и предала. Так бывает. Предала и ждала. И не летала больше, не летала… Иди гулять, а то целыми днями сидишь в кабинете, я беспокоюсь. Я очень за тебя беспокоюсь!

Мелькнут летящая тень, край старинного зеркала, смеющиеся губы на портрете. Женщина, похожая на Ольгу, прощально махнет рукой, а Ольга из книги будет стоять у дороги, провожая белую машину, в которой уедет Лара. Наивно улыбнется красивая рыжая Лена. Девушка, похожая на цыганку, распустит косу… И он во сне не поймет, какая из них у него была когда – то. Все иллюзия.

В комнату зайдет дочка. Поднимет с пола плед. Подойдет к компьютеру, озабоченно прочитает главу. Повесть ждут в издательстве, а у него все еще тайны. Измотала его эта книга. И портрет… Опять заставит выбросить. Она не выбрасывает, прячет, потому что через день, два закричит, куда пропал, куда пропал? Разговаривает с этой незнакомкой. Она не подслушивает. Говорит, значит надо. Разве поймешь творческую натуру? Мать и не выдержала, ушла от него. Он откроет глаза и скажет:

– Можешь распечатать. Я закончил эту повесть.

– Да? – удивится она, – ты же хотел…

– Я не волшебник, чтобы предсказывать будущее, – ответит он, – пусть мои герои дальше идут без меня. Устал!

– Еще бы! Ты слишком щедро и широко открыл душу. Раньше этого не было.

Да, подумает он, я ведь раньше и не писал о собственной душе. А руку остановила не эта с лукавым взглядом. Не она… Кто? Попросит заварить чай с мятой и приготовить костюм для прогулки. Он так давно не был в березовой роще. Он давно нигде не был

…Красивая женщина лет пятидесяти долго будет стоять на берегу, смахивая редкие слезинки. Машинально наберет в ладони воды, которая быстро просочится сквозь пальцы. Вспомнит в который раз синий любящий взгляд и тихо скажет: «Романтик милый, прости!» Покажется вдруг, что он рядом, прячет лицо в ее волосах. Только откуда ему взяться? Просто ветер, просто мимолетная фантазия времени. Но как замрет сердце!

Рассказы

Девчонка

Белое полотно распадалось на квадраты, которые исчезали неизвестно куда. Появился потолок, серый, в трещинах, в тумане. Наркоз отходит, поняла Маша. Попыталась протянуть руку к чашке с водой на тумбочке. Не получилось. Из тумана выплыло лицо, юное, нежное, голубоглазое, со спиральками каштановых кудрей. Затем плечи, руки… Соседка по палате, вспомнила Маша. Кажется, Рита. Ладонью указала на чашку.

– Пить нельзя, – сказала девушка, – я вам промокну губы.

Влажная салфетка коснулась рта. Маша благодарно улыбнулась. И удивилась! В тумане, как во сне, девушка открыла Машину сумку, достала косметичку, отвернулась к окну. Через несколько секунд голубоглазое лицо просияло, склонилось над Машиным.

– Прелесть. Я возьму? Вы себе еще купите. Поправляйтесь! Выписывают меня.

Падали и исчезали белые квадраты, рассеивался туман. Тоненькая фигурка скрылась за дверью. Маша дотянулась до чашки. Пила неловко, обливаясь. Вздрагивала и думала, что девчонка глупая, будет смотреться в зеркало, а в чужое нельзя, не такая уж сладкая у его хозяйки судьба.

Косметичка была дорогой. С остатками теней, румян, пудры. Изумительно пахла вишневая кожа. Завораживало искусно прикрепленное овальное зеркало. Рита и не видела таких никогда, даже в глянцевых журналах. Чудо! Переживет тетка. Сразу видно из – за границы не вылезает. Роскошные курорты, пальмы, белые пляжи. Обойдется! А она дальше Москвы нигде не была. Одежда – вечные джинсы, футболки и джемпер. Правда, восемнадцать не сорок пять. Взмахнет еще волшебным крылом синяя птица. Взмахнет!

Гладила вишневую кожу, открывала и закрывала молнию. Стыд притаился и не высовывался. Не сомневалась, косметичка всего лишь знак, который притянет яркую, красивую жизнь, тысячи оттенков. Не серого, нет! Голубого и бирюзового, как небо и вода на далеком острове, которого она пока не знает, не видела даже во сне. Поманило маленькое вишневое чудо… Пообещало!

На улице шел дождь, слякотный, серый. Ворчала мать, ругались за бетонной стеной соседи. Не раздражало. Сегодня не раздражало. Лишь изредка вспоминались тусклые от наркоза глаза. Перед операцией тетка сделала макияж. Рита не решилась спросить, для чего? Все – равно заставят умыться. Тетка надела фиолетовый пеньюар. Встала у окна, сцепила ладони. Волнуется, пожалела Рита. Одна, никто не навещал, не звонил. Она и сказала:

– Не переживайте. У вас несложная операция. Все будет хорошо.

Тетка промолчала. И Рита подумала, что больше с сочувствием вязаться не будет. И не вязалась. Просто забрала кусочек чужого счастья. Конечно, счастья! Подумаешь, дождь и слякоть, подумаешь, серое небо! В овальном зеркале отражались озорные глаза, в которых мерцал пока только один ослепительный оттенок – предвкушение.

Ей никогда ничего не снилось. Но этой ночью она была на берегу широкой реки. На траве сидел мужчина, невысокий, черноглазый, широкоплечий. Рядом лежала большая рыба. Еще живая. Белая, почти бледная.

– Какая странная, – удивилась Рита, – отпустите в воду. Мне ее жаль.

Он пожал плечами.

– Я уже ухожу. Делайте, что хотите

– Я одна не смогу. Помогайте. Солнце яркое, жарко. Она испортится.

Вдруг оказалось, что его нет, а она держит рыбу в руках. Скользкую! С крупными, тусклыми глазами. И отпускать некуда, река исчезла. Вместо нее появился лес. Возле сосны стояла тетка. «Это я, – показала она на рыбу, – выловил и измучил». Рыба упала на Ритину ступню.

За окном все так же хлестал дождь, покалывало ногу. Отлежала! Сильно стучало сердце. От дождя, решила она, от чего же еще? Дурацкий, дурацкий сон! Выпить теплого молока и забыть. Полистать глянец, послушать шансон. У нее еще две недели больничного. Удалили липому на животе. Всего – то! Останется крошечный, аккуратный шрам. Пикантно. Любимый будет прикасаться нежно. Горячими, чуть влажными губами. Обязательно влажными. Она терпеть не может сухие и жесткие. Любовь еще не пришла и любимого нет. Но какие у любви оттенки она представляет.

Через неделю Рита вышла на улицу. В солнце, в аромат цветущих яблонь. Не удержалась, достала косметичку. Подмигнула, улыбнулась себе и вдруг заметила, что зеркало с мелкими трещинами. Не было этого, она помнит. Или все изменил яркий солнечный свет? Обидно! Хороший мастер поменял бы зеркало, но дорого. Да и нет таких мастеров в их городе.

Мужчина окликнул ее из машины:

– Девушка, как проехать к больнице? Езжу, путаюсь.

Седые волосы и усы, ухоженная, загорелая кожа, черные глаза. Совсем не в ее вкусе, но ведь только спросил. Объяснить нетрудно.

– Может быть, вы мне покажете, где это? Если есть время.

Время у нее было. Правда, побаливал шов, но она устала за эту неделю от скуки, от эпатажа глянцевых журналов, шансона и странных снов. Села рядом. Сразу заметила, что руки у мужчины небольшие, но уверенные, сильные. И седой, но не старый. Имя красивое – Станислав. Возле больницы сказал: «Я недолго. Если подождете, отвезу вас домой»

Конечно, подождет. Не трястись же в автобусе! Интересно, как там тетка? Эта скользкая рыба из бредовых снов. Каждую ночь она падает на ступню. И рыбак… То появляется, то исчезает. Мать сказала, что это от наркоза, пройдет. Но не снилось же пока в больнице была. Рыба, рыба, рыба… Мерещится даже днем. Бедная! Могла бы вольно плавать в реке, метать по весне икру. Чертов рыбак! Впрочем, чушь и нечего накручивать. Где там седой красавчик? Целый час прошел.

Он пригласил поужинать. Заказ доставили в номер. И она вдруг разволновалась. Гостиница, незнакомый мужчина, шампанское. На улице все было иначе, просто и буднично. Мимо шли и ехали люди. И до родного дома рукой подать.

– Рита, да вы испугались, – понял он, – а мне одиноко, хочется поговорить. Не уходите.

В черных глазах была грусть.

– В вашем городе живет женщина, которая меня оставила. Красивая, добрая. Необыкновенная! Приехал, увидел. Теперь вот не по себе. «Не возвращайтесь к былым возлюбленным!» – помните?

Рита смутилась еще больше. Не любила откровенность, ни свою, ни чужую.

– Не краснейте. Так бывает. Случайности, глупости разрушают самое высокое чувство. И уже ничего не вернуть, а жаль.

– Полюбила другого? – спросила она робко.

Спросила и закрыла лицо кудрями. Он осторожно накрутил на палец тоненькую каштановую спиральку, улыбнулся.

– Только в провинции девушки еще умеют краснеть и делают такие наивные, прелестные прически.

– И вопросы задают наивные, да?

– За вашу прелесть, Рита. Шампанское хорошее. Поднимайте бокал. И не жалейте меня. Это я виноват, терял иногда голову. Влюблялся.

Грустные глаза, но жалеть не будет. Чужой! Растерялась, как дурочка… Наплетет романтических историй. Ей это не надо. Не надо!

– Влюбленность всегда немного глупость. Когда – нибудь вы это поймете. Глупо, но романтично, прекрасно.

Сентиментальный. Никогда не полюбит такого.

– Станислав, а разве неважно, что близкий человек страдает?

– Об этом не думаешь. Это накрывает потом.

Она бы убила, а женщина просто ушла. Фу, какое гадкое шампанское! Или выпила много? Что – то надо ему ответить. Что?

– Прощения, наверное, не просили? – Какая правильная девочка, но прощение всего лишь иллюзия, потому что все повторялось. У меня повторялось, понимаете?

Не понимала. И перестала смущаться, но в глаза старалась не смотреть. Грусть не ушла, но он любовался. Было неловко и приятно. «От чего приятно – то? – подумала удивленно, – он же козел! Уходить надо. Шов разболелся, в голове туман».

– Побудь со мной, – попросил он, – просто побудь. С тобой уютно, светло. Хочешь покажу альбом своих работ? Я ведь художник. Думал подарить, а она даже смотреть не стала.

Он писал море. Спокойное и ленивое. Элегичное и чувственное. Слегка шальное и капризное. В нем сияли и мерцали те самые волшебные оттенки. В эту воду хотелось не зайти, ворваться и ощутить, как она искусно играет телом.

– Потрясающе, – сказала Рита и не оттолкнула ладонь, которая легонько коснулась ее шеи.

Он писал женщин. Угловатых, с острыми ключицами, маленькими грудями, треугольными лицами. Некрасивых! И притягательных. Углы, чуть заметные овалы манили сквозь фантазию туманов, солнечных бликов, струек дождя на стекле.

– Если примитивно, то это первые мечты, первая любовь, слезы, – объяснил он и погладил ее плечо.

Романтичный, талантливый. И сентиментальный козел. Любит нимфеток, первые бутоны… Но она еще побудет. Дома скучно и уныло, а он заказал десерт, кофе, еще шампанское. Побудет. Совсем немного.

Мягко обволакивал розовый свет. Истомный, с легким ароматом парфюма. Мужчина что – то говорил. Она не слышала! Губы у него были чуть влажные. Руки настойчивые.

– Здесь больно, – она положила ладонь на живот, – не трогайте!

Не трогал, но больно все – таки было. И разочарование тоже. Не летала, не растворялась в воздушных голубых оттенках. Кровь и боль. И совсем чужой человек, который благодарно целовал ее лицо. И была минута неловкости, когда оба молчали. И он вдруг тепло спросил:

– Рита, ты в Москве – то бываешь? Я оставлю визитку. Звони.

– Зачем? – удивилась она, – вы и не вспомните.

– Как же я тебя не вспомню? Такую красивую, прелестную, с загадками…

Интересно, какие в ней загадки? Обычная, симпатичная девчонка из спального района, которая мечтала о любви. Мечтала! А поплыла от одного поцелуя, отдалась банально и скучно. Это все от шампанского. И от нервов. От снов с рыбой и теткой у сосны. От нервов!

– Не люблю Москву. Плохо в ней ориентируюсь. В метро голова кружится.

– Рыбка моя, в Москве не бывает плохо. Я тебя встречу. Все будет чудесно.

Рыбка? Значит тоже рыбак и она попала на крючок. Наивная! Как же, будет он разгадывать тайны? Оставит на траве, под горячим солнцем, как тот из снов. И мучайся.

Оделась стремительно. На улице остановилась, посмотрела в зеркало. В голубых глазах застыло раздражение. И не пахла, как раньше, вишневая кожа. Но благоухали яблони, дерзко, остро и сладко. Истекали невидимыми соками. И дразнили, дразнили… Рита сорвала цветок, улыбнулась и подумала, что раздражаться глупо. Было и прошло. Оглянулась. Он стоял у окна. Помахала рукой: «Прощайте, художник. Никогда вам не позвоню. Никогда!»

Во сне снова увидела широкую реку, мужчину. Он задумчиво смотрел на воду. Волосы и усы были седыми. На ладони трепетала небольшая рыбка. Большой на траве не было.

– Эй, – позвала Рита, – эту отпустите, иначе не знаю, что с вами сделаю.

Он улыбнулся, подошел к воде. Успел! Через несколько секунд река исчезла. Чуть влажные губы поцеловали ямочку на щеке. Рита хотела возмутиться, но его уже рядом не было. Тетка у сосны тихо сказала:

– Рыбка это ты, а в тебе еще одна жизнь. Скоро почувствуешь. Береги себя. И не волнуйся, большая рыба в реке. И снова бешено стучало сердце. Чего он привязался этот сон, эта тетка? Этот рыбак? Миллионы людей ловят рыбу. Варят уху, коптят и жарят. Никакой мистики! Спят спокойно. И они похожи, тот на берегу, и вчерашний седой. Надо купить пустырник. Надо что – нибудь отнести тетке, сок, фрукты, минералку. Она и не догадается, от кого передача. А косметичку не вернет. Это же знак!

Маша стояла у больничного окна, смотрела на цветущую яблоню во дворе. Молодую, вызывающую, как девчонка, которая украла косметичку. Цвет вызреет спелыми яблоками. Девчонка выйдет замуж и нарожает детей, а что впереди у нее? Уже сорок пять. Два года назад она уехала из Москвы в этот город, спокойный и тихий, с яблонями, черемухой, сиренью. Оставила мужа, дом. Оставила, чтобы тишиной залечить обожженные нервы. И в душе иногда разливалось тепло. Ненадолго, но и это было счастьем. После долгих лет тоски… Рядом с ним. Ненавидимым и любимым!

Не звала, а приехал. Она даже с постели не встала. Отказалась от подарка. Кажется, это был альбом. От волнения тяжело дышала, не хватало воздуха. Волосы гладил. Маша, Маша… Что Маша? Чужая женщина, уже не жена. Не мешает его романам. Из – за них и терзала боль. Даже не бабник. Вечный влюбленный! Она ведь тоже была, как яблоня. В веселом и нежном цвету. Лепестки безмятежно осыпались, завязались плоды. Хотела дочку. И он хотел. И каждый день писал письма. Веселые, радужные, с мечтами, как фейерверк. Он с дочкой в парке, где летят и кружат разноцветные листья. В цирке, в кукольном театре, на качелях. У нее черные, как угли глаза, льняные, волосы. Розовые платьица… Мечтал искренне и торопил время в дальней своей поездке по контракту. Модный художник. Красивый, романтичный. Ее любимый муж.

Нет платьицев, ни розовых, ни голубых, потому что и дочки нет. Не ушла, не убежала, не уехала, когда он увлекся. Натурщицей! Угловатой, плоской, совсем юной. Мастерской тогда еще не было. Привел в дом и попросил быть терпимой, потому что девочке негде жить, а у него проект, идея, азарт. Натурщица таращилась на Машу узкими глазами и молчала. Раздевалась, голая садилась у окна, курила, стряхивала пепел на паркет, загадочно улыбалась. Он приносил пепельницу, восторженно распускал огненные косички в небрежную гриву. Делал наброски и без конца повторял: «Гениально!» Маша не видела ничего гениального. Она за него боялась. Натурщице не было и шестнадцати.

– Не плачь, – умолял он, – не вмешивайся в творчество. Это мой шанс.

Не вмешивалась. Рано уходила на работу, поздно возвращалась, чтобы не видеть его эйфории, ее ироничного взгляда. Иногда они где – то ужинали. Без нее. Приезжали ночью. Утром она брезгливо убирала ванну, меняла полотенца. Девочка была неряшливой, неопрятной. Он не замечал. Или не хотел замечать.

День, неделя, месяц… Маша больше не устраивала скандалов. Он же просил не устраивать! Не преувеличивать! Идея, азарт… Но едва сдерживалась, чтобы не запустить в девицу чашкой или ложкой. В него тоже. Сдерживалась, берегла ребенка. Но однажды сказала:

– Скоро рожать. Я устала. Сними ей комнату. Это все ненормально.

– Устала? – удивился он, – от чего? Ты же дома только спишь. А комнату не могу, она исчезнет. Это идеальная натурщица. Уведут, перехватят. Пусть будет рядом. Не на век. Потерпи.

– Больно, – всхлипнула Маша, – ты забыл, что я жена. Разлюбил?

Он прижал ее к себе:

– Машка, как я могу тебя разлюбить? Ты мое чудо. Но если честно, немного увлекся. У творческих людей это бывает. Все пройдет. Прости!

Ни дочки, ни платьицев! Истерики не было, но мир на мгновенье стал черным и злым. Потом поняла, что этого малыш и не выдержал. Не захотел в такой мир. И она не цвела больше яблоней.

Маша, Маша… Что Маша? Все в прошлом. Простила, жалела, любила. Делала вид, что не замечает русых, белокурых, рыжих… Натурщиц, любовниц – какая разница? Лишь бы не приводил в дом. И звучало бы иногда домашнее: «Машуня, чем ты меня покормишь?» И ложилась бы на грудь уверенная его рука. Как – то жили. Как? Он художник, она банковский менеджер. У него страсть к новым, впечатлениям, хаосу ощущений. У нее цифры, кредиты, контроль. Не совпадало! И работы его не любила. Продирало до дрожи, когда видела «этих женщин», плоских, с острыми коленками и локтями. Гадких утят! Публика ахала: «Гениально!» Что эта публика, понимала? А, может, понимала? Даже в пейзажах только весна. Причудливые переплетения ветвей с набухшими почками. Веселые, сиреневые ручьи, россыпи белых подснежников с узкими, острыми лепестками. Было еще удивительное его море. Но и возле этих работ она тосковала, потому что вместе у моря ни разу не были.

Не совпадало! Но цеплялась за эту бесплодную любовь, цеплялась. Для чего? Что там написано в книге судеб? Маша, Маша… Надо остыть, не вспоминать. Ну, приезжал! Поседел, глаза печальные. Она понимает, постель делить есть с кем. Жалеть некому. И что? Только протяни руку, обнимет, в тысячный раз скажет: «Прости!» И она ухватится за этот крючок. Все повторится, а второй раз уйти не получится. Не хватит сил. Задохнется!

Мимо яблони прошла девчонка. К врачу или к ней? Косметичку не жаль. Всего лишь красивая безделушка из Италии. На зеркале трещинки, а в зазеркалье ее слезы. Если вернет, надо выбросить. Девчонку, сороку, простила… Это ведь самое ничтожное, что у нее отняли!

В пакете, который передала, медсестра, были яркие апельсины, бананы, черешня, пакетики кофе, кефир. И письмо: «Поправляйтесь. Вы мне каждый день снились рыбой. Живой, но на берегу. В реку отпустить у меня не получилось. Это сделал кто – то другой. Поставлю за Ваше здоровье свечку. За косметичку простите. Думайте, что вы мне ее подарили. На счастье! Зеркало в трещинах, но я его поменяю, если вдруг поеду в Москву».

Маша подумала, что сны у девчонки, конечно, странные, но необъяснимое не спрашивает разрешения. Просто приходит. Значит она была рыбой. И могла задохнуться на берегу. А ведь была. Была! Но кто – то пожалел, отпустил в воду, бегущую, все искупляющую… Кто? Стало вдруг легко. Она бы выпила сейчас хорошего вина, съела пломбир в шоколаде, нарисовала губы, прошлась по аллее, где только яблони. Она бы улыбнулась мужчине. Что – то вдруг переключилось… В голове, в душе? Или там, где вершатся судьбы? Неважно что! Наверное, просто закончилось испытание, которое ей было послано.

Она встретила их на Крите, пять лет спустя. Он учил плавать черноглазую девочку, которая азартно кричала: «Папа, я боюсь же, боюсь!» У него были счастливые глаза, как тогда, давно, когда они мечтали о дочке. До натурщицы! Но сначала она увидела девчонку, цветущую, располневшую. С ямочками на румяных щеках.

– Ой, – сказала Рита, – всегда знала, что когда – нибудь вас встречу! И часто вспоминала. Простили меня?

Маша хотела соврать, что не помнит, забыла, мало ли чего в жизни было. А вырвалось неожиданное: – Эта безделушка принесла тебе счастье?

Рита кивнула:

– Она его привлекла. Если во что – то сильно верить, сбудется. Талисман! И всегда со мной. Муж хотел выбросить, но так бы я и позволила.

– Сны про рыбу, которой была я, больше не мучают?

– Вас же кто – то отпустил в реку. Чего им сниться? Красивая, отдыхаете, глаза не тусклые, значит все у вас хорошо.

Смотрела на девчонку и думала, что вот этой уверенности ей и не хватало. Еще дерзости, вызова, куража. И украсть бы не сумела. И не умела защитить ни себя, ни любовь. Девчонка не стала бы терпеть натурщицу, не простила бы измен. А косметичка – талисман? Всего лишь психологический изыск. Всего лишь.

– Идемте к морю, – позвала Рита, – там мои, Ниночка и Стас, я вас познакомлю.