Читать книгу "Однажды в Коктебеле. сборник"

– Здравствуй!

Голос у него был не старческий. И он сразу ее узнал:

– Здравствуй, Наташа. Как ты неожиданно, через столько лет, но я рад.

Ей захотелось крикнуть: «Ну, что же ты? Бросил бы трубку, обругал. Оскорбила тебя, ребенка убила, а ты рад. Чему?» Опомнилась – старый, слепой, может быть, одинокий.

– И я не думала, что позвоню. Прости меня, если сможешь. Надо, чтобы простил.

– Так не за что прощать – то! Что ты вдруг вспомнила? Я ведь благодарен тебе за то, что прогнала. Судьбу свою встретил. Семья у меня, сыновья, внуки. С тобой выжег бы душу и пропал. Любил… Ну любил. Спасибо за то, что была! Случилось что – то, Наташа? Помощь нужна. Ты скажи.

– Все хорошо. У меня ведь тоже сын, внуки. Счастливая женщина! А вот перед тобой виновата. Прости!

– Счастливая и, конечно, красивая. Не увижу уже. Ослеп.

– Прости! – повторила она тихо и отключила телефон.

Не о чем больше говорить. Один груз с души сняла. Господь бы еще простил… Хочется пожить без страха, к сыну прикоснуться, услышать доверчивое «ма». Она легла под одеяло, вспомнила крохотное тельце на животе, тепло мокрых пеленок, струйки молока из набухшей груди, заплакала и решила, что завтра возьмет отпуск и поедет. У нее там внучки. Все у нее там!

Там, за тысячи километров, сын уложил спать детей, принес молоко с медом беременной Оле. Положил ладонь на большой живот и вздрогнул вдруг.

– Ты чего? – испугалась Оля.

– Что – то в памяти мелькнуло, теплое, родное. Хорошее такое. А что?

– Это мать о тебе вспоминает. День рождения, подарки прислала, а позвонить боится. Сам позвони, в гости пригласи. Импульсивная она, мнительная, дрожала над тобой. Все плохое забыть пора.

– Позвоню. Только ты не волнуйся.

Не сказал, что иногда перечитывает взволнованные, неровные строки, которые написал в школьной тетради. В четырнадцать! Письмо было отправлять некуда. Он обращался к Богу. Сердцем! И просил сделать так, чтобы мать за него не боялась. Помнит, как дрожала рука и сильно стучало в висках. Казалось, что предает мать, рассказывая, как ему плохо от ее страхов и ненависти к Оле, без которой он жить не сможет. Просил сделать для мамы что – то очень хорошее, а его уберечь от греха. Не знал, как подписаться, надо ли фамилию. И, почти закрыв глаза, крупными буквами вывел: «Павел, раб божий».

Иногда стыдно. Просил, а не знает, хорошо матери или плохо. Редко видятся, не говорят откровенно. Хотя иногда очень хочется распустить, как в детстве, пышный узел каштановых волос и сказать: «Ма, ты у нас самая красивая. Веришь мне?» И чтобы она рассмеялась, как тогда, на тропинке среди высокой травы. И попросила принести золотую рыбку. Не произносятся заветные слова. Судьба подарила Олю, любовь, детей, далекие отзвуки счастья. Оно было в солнечных бликах на реке. В соснах. В доме, где изумительно пахло плюшками и ванилью. В большой зеленой шали, которою мать накидывала на плечи…

– Не крутись, – попросила Оля, – давай спинку поглажу. Пусть приснится хороший сон. И спасибо. Ты так хорошо пел сегодня. Сто лет не слышала.

Ему приснились сосны, дом из толстых бревен, массивная дверь. «Никто не живет», – подумал он и хотел уйти. Но дверь вдруг открылась. На пороге стояла совсем молодая мать, в платье в черную и белую клетку, с большим животом, как у Оли.

– Заходи, – сказала она весело, – не стой у порога, я тебя очень жду и больше не напугаю.

В соснах мелькнула русая голова, белая рубашка.

– Кто? – спросил он.

– Это уже неважно, – ответила веселая, румяная мама, – заходи!

И он зашел.

Красные шнурки

Они выбирали обувь в бутике, высокий мужчина с седыми висками и молодая беременная женщина.

– Витя, – сказала она, – посмотри, какие удобные туфли. Мягкая кожа, сплошная подошва. А красные шнурки заменим на черные или серые.

Он смотрел на туфли ошеломленно.

– Вот так и знала, что тебе не понравятся.

Голос у нее был глубокий и теплый. Такой же, как у той, из прошлого. Он взял жену за руку, погладил ладонь.

Катенька, мы не будем смотреть эти туфли. Они вульгарные. Ужасные! Тебе нужны совсем другие. Идем отсюда.

– Не будем, так не будем, – засмеялась она, – и вообще, ну их, эти туфли. Хочу домой.

Снова дрогнуло сердце. И захотелось вдруг достать из сейфа диктофон, выключить свет, закрыть шторы. И окунуться в волны того, другого голоса. Он слушал эту запись только однажды. Голос звал. Как же он звал! Если бы догадаться тогда…

– Домой, Катенька, домой! Есть очень важное дело.

– Что – то случилось? – испугалась она?

– Все хорошо. Просто надо кое – что послушать.

Катя поняла, но промолчала. Этот голос она иногда слушала. И жалела женщину, немного странную, непонятную, близкую. Жалела его. Не ревновала. Все в прошлом. Чужая страсть и боль, красные шнурки… Пила чай с мятой и думала, что в прошлом, конечно, но напрасно она выбрала сегодня эти туфли. Он бы не разволновался. Не сидел бы сейчас в темноте. Наедине с голосом, который зовет к себе. Подошла к двери его кабинета, приоткрыла… «Послушаю тихонько еще раз, – решила она, – а потом запись сотру, диктофон выброшу. Ни к чему ему это. Не надо!»

Женщина говорила, смеялась, всхлипывала, звала. Любила! Катя уже давно придумала этому монологу название.

МИСС ЖЮЛИ И НЕ СНИЛОСЬ

– На мне было длинное белое платье. В лепестках разноцветных пионов С глубоким вырезом на спине. На моей восхитительно безупречной спине! На ногах туфли цвета спелой вишни. Теплый ветер играл складками платья, открывая идеальные щиколотки. Я улыбалась, наблюдая мозаику цвета длинных сарафанов и платьев. Такую уж моду придумало это знойное лето. Я улыбалась! Отдавалась игре ветра, солнца, мелодиям старого музыканта, который устроился с саксофоном в тенистой аллее. Мужчины оглядывались. Один из них озорно подмигнул мне. Совсем юный, в полосатой футболке, похожей на тельняшку. Игра, от которой слегка замерло сердце. Жара, в которой все смешалось – легкий запах пота, аромата духов и цветов, магия случайных прикосновений и взглядов.

Зашла в маленькую, прохладную кофейню. Села за столик у окна. Заказала бокал белого сухого вина и клубнику. За стеклом сияли все краски радуги. Я не успевала вглядываться в лица. Они не мелькали, а проплывали. Уплывали в волнах света. Каждое в свою судьбу. И я желала счастья. Всем! Я, у которой его было так мало. И вошел ты. Юный, веселый, в футболке, похожей на тельняшку. Сел рядом, погладил мою ладонь и сказал… Что же ты сказал? Ах, да…

– Только такую женщину и можно любить, – вот что ты сказал.

Я рассмеялась.

– Попробуй, но не жалуйся на судьбу, если не полюблю я.

Ты допил вино из моего бокала, блеснул ослепительной улыбкой.

– Полюбишь!

Юный, черноглазый, самоуверенный. Мальчик! Лет восемнадцати. Не для меня.

Просто случайная встреча. Просто игра! Я уже открыла дверь, чтобы окунуться в мозаику цвета и раствориться в нем, а ты взял мою руку в свою. И накатило вдруг. Жаркое, влажное, неудержимое. Мы заказали такси и поехали к тебе. Ты целовал мои подмышки в легких, золотистых завитках и говорил, что они изумительно пахнут сеном. Я стеснялась, потому что давно не делала эпиляцию. Но ты сказал… Что же ты сказал, мой дорогой мальчик? Ах да! Ты сказал, то любишь меня. С той самой минуты, когда подмигнул мне на улице. Когда старый музыкант играл Леграна. Где же ты?

Сегодня на мне стильное платье глубокого синего цвета, выше колен. Выше моих острых, вызывающих коленок. Ажурные колготки плотно облегают ноги. Туфли лаковые, тоже синие на светлой сплошной подошве. С толстыми красными шнурками, похожими на банты. Рыжие волосы лежат неровными, короткими прядями… Я возвращаюсь со спектакля. Счастливая! Зал сошел с ума от моей мисс Жюли. Непредсказуемой, ранимой. Странной, дерзкой, наивной, жаждущей любви. Играть Стриндберга сложно. Но новый режиссер поверил в меня. В актрису, которая многие годы играла сереньких мышек. Нет, я не спала с ним. Просто он увидел во мне харизму, дерзость и шарм. Я счастлива и пьяна. Слышишь?

Ты не любил театр. Ругался, когда я переживала из – за очередной неудачной роли. Ругался и утешал. И был таким милым в эти минуты. Ты не любил моих коллег, шумных, смешливых подруг. Тебе нужна была только я, мои золотистые завитки, маленькая грудь. Мой смех и моя страсть. Мы уезжали в лес на твоей старенькой машине. Я тебе отдавалась или ты мне, какое это имело значение… Где же ты?

Только тебе я рассказала о своей тайне. О том, как в шестнадцать убежала из дома. Из маленькой деревни в лесу. А через два года вернулась рожать. И оставила дочку матери. Мечта стать актрисой была столь острой, что моя красивая, глупая голова думала только об этом. Не писала матери писем, не звонила. Театр, репетиции, спектакли, фуршеты, ночные клубы, романы… Другая жизнь! Когда вспоминала, было не стыдно. Тошно! И я пила виски или водку.

Да, об этом я тебе и рассказала. Господи, как ты орал на меня! Я стояла перед тобой, сцепив пальцы, и дрожала. На следующий день мы поехали в деревню. Я попросила остановиться возле березовой рощи, успокоиться. Ты сказал? Что же ты сказал? Не помню. Наверное, чтобы взяла себя в руки. Набрал в роще горсть сочной земляники, но я не чувствовала ее вкуса. Боялась, что мама не пустит на порог, а девочка отвернется. Не отвернулась, нет! Она меня обняла. Помнишь? И все держала за руку. Высокая, светловолосая, зеленоглазая. А мама… Молчала, собирала на стол. В сенях я прижалась к ней и мы расплакались. На душе было непривычно легко и светло. Показалось, что так теперь будет всегда, мама, дочка, ты, я. Не сложилось! У судьбы свои игры.

На мне синее платье, безумно дорогие туфли с красными шнурками. Я купила это дочке, в подарок, а надела сегодня сама. И выгляжу вызывающе, вульгарно. Сорокалетняя тетка. Мешки под глазами… Но я играла Стриндберга. И зал сходил с ума. Ты этого не видел, мой мальчик. Впрочем, какой мальчик? У тебя уже, наверное, семья, дети. Ты не знаешь, почему я тебя оставила? И я не знаю. Дурочка! Немного дурочка, как мисс Жюли.

Я возвращаюсь после спектакля к мужу. Скучному, строгому мужу. Он тоже не любит театр и не был на премьере. Он не спросит, как у меня дела, но сварит кофе и захочет любви. Знаешь, я делаю эпиляцию. Ты бы не позволил. Ты бы расстроился, если бы я удалила эти золотистые завитки внизу моего плоского живота и в подмышках. О чем это я? Дочке завтра восемнадцать… Я не взяла ее к себе, хотя ты настаивал. Куда бы я могла ее забрать? Не в съемную же, убогую комнату. И не к твоим родителям. А муж о дочке не знает. Он разведен, у него свои дети.

В салоне тойоты только один большой букет. Белые тюльпаны. Любимые! Розы, лилии, хризантемы оставила в гримерке. Тюльпаны кто – то положил на край сцены. Не ты. Тебя бы я заметила. Помнишь, ты приносил иногда три цветка или пять? На сколько хватало денег. И это было счастье. Такое же огромное, как в первый наш день. Пять лет вместе, тысячи прикосновений, поцелуев, вскриков, стонов. И страхов! Мы боялись потерять друг друга. И потеряли! Как же так? Тоска по тебе выжрала душу.

И жить иногда совсем не хочется. Интересно, если я сейчас разобьюсь, кто – нибудь будет жалеть обо мне долго? Ты об этом едва ли узнаешь. Говорили, что уехал и живешь в Канаде. Мама и дочка поплачут, но привыкнут, как привыкли к тому, что я исчезла из их жизни. Коллеги быстро забудут. Муж погорюет и женится на другой. Нелепые мысли. Жесть! Не настолько я пьяна, чтобы не справиться с управлением. Сегодня я мисс Жюли. Сегодня мне хочется жить! Сегодня я пою, смеюсь, говорю с тобой и немного плачу.

Надо где – то припарковаться, отдохнуть, выпить минералки. Надо позвонить. Кому – нибудь! Жаль, что не могу позвонить тебе. Я бы сказала… Я бы попросила прощения. И поцеловала твои любимые губы. Господи, как же одиноко в этой красивой машине! Только я и тюльпаны. Не от тебя! Только старый диктофон, который ты подарил мне однажды. С твоими стихами… Обо мне! С моим бесконечным «люблю». Где же ты?

Да, надо припарковаться. И я сниму сейчас эти дурацкие туфли. Выброшу красные шнурки. Они похожи на кровавые банты. И тебе бы не понравились. Выброшу!

– Мамочка, мамоч…

Крик оборвался. Катя вытерла ладонью слезы, вошла в комнату. Обняла мужа. Широкие плечи вздрагивали.

– Не мучай себя. Ты бы не смог помочь. Такая уж у нее была судьба.

– Если бы я подошел к ней в тот вечер, трагедии не случилось бы, понимаешь? Любила все эти годы. Разве я знал?

Катя вздохнула. Впечатлительный, добрый. Может, и не любила. Просто тосковала со скучным мужем, да переживала чувство вины, особенно когда выпивала. Но об этом лучше не говорить. Скоро она родит сына. Все забудется.

– Витя, дай руку. Слышишь? Наш малыш по тебе соскучился.

– Не надо, Катя. Не хочу пугать его своим настроением. Это пройдет, не волнуйся. Выключи свет. Я еще побуду один. Прости!

Один так один. Все должно перегореть, иначе беда. Так говорила бабушка. Ей ли было не знать?

Он закрыл глаза, как в тот вечер, на премьере спектакля. Вспомнил дорогу, по которой ехал на следующий день, мысленный разговор с ней… Если бы Катя умела читать чужие мысли, она бы сказала, что это монолог – ностальгия. Уже не любовь. Не тоска!

НОСТАЛЬГИЯ

– Вчера я видел твой успех. Ты же знаешь, не люблю театр. И вообще не разбираюсь в искусстве, но рекламы с твоими портретами было так много, что я решился. Ничего в этой мисс не понял. Да и не пытался. Просто закрыл глаза и слушал твой голос. Оказывается, я по нему соскучился. Он глубокий и теплый. Необычный! Я тебе об этом, кажется, не говорил. И, наверное, уже не скажу. Все в прошлом. Только ты могла так стремительно выйти замуж. Без объяснений. Не прощаясь.

Только ты могла так безжалостно предать… Часто вижу твои фотографии в интернете. С мужем! Солидным, конечно, богатым. И все у тебя есть. Все, о чем мечтала. Я был студентом, мальчишкой. Не мог построить для тебя красивый, большой дом, увезти в Ниццу, на экзотические острова, но обещал. Когда – нибудь! Ты верила. И нам было безумно хорошо в твоей маленькой комнате или в лесу, или на даче у моего друга. А, может, не верила. Просто делала вид. Играла и немного была влюблена… Немного! Так мне сейчас кажется. Боль ушла, но осталась нежность. Не должно бы этого быть. Только жизнь не спрашивает, что можно, а что нельзя. У нее свои игры.

На поклоне ты была счастливая и молодая. Чуть позднее я увидел твое одиночество и комплексы. Ты шла к машине, ссутулив плечи. В платье на школьницу. В нелепых туфлях с толстыми красными шнурками. Нет, не красными, а тревожного кровавого цвета. Какую ты играла роль? Что на этот раз доказывала судьбе?

Я мог подойти, прижать к себе, поцеловать эти ужасные мешки под глазами, сказать: «Ну вот и встретились!» Мог увезти. Даже знаю куда. Но тебе ведь это не нужно. Да и я уже не прежний импульсивный романтик…

Мысленно с тобой говорю. Мысленно! По дороге в твою далекую деревню. Ты ведь, конечно, не поздравила дочку с днем рождения. Не позвонила, не приехала. Ей исполнилось восемнадцать, если ты еще помнишь это. Не можешь не помнить. Кто – то назвал бы тебя дрянью. Только не я. Боишься, что с тобой ее закрутит омут страстей, неопределенности, которые исковеркают чистую душу. Боишься себя, непредсказуемой, ветреной. Какая дочка? С собой бы справиться. Живешь с чувством вины. Тяжело! Но иногда мне кажется, что ты была бы хорошей матерью. Надо только переступить через страхи, комплексы и дурные привычки. Впрочем, о чем я? Нереально, иллюзии.

Каждую осень я приезжаю из Торонто к родным. И обязательно нахожу время, чтобы поздравить твою девочку. Что – то плету о твоей занятости. Дарю подарки и деньги. От нас! Знаешь, очень сложно признаться в том, что нас вместе больше нет. Они верят. И мать, и дочка. Нет, мне не стыдно. Кто – то должен помочь, порадовать. Почему не я? Денег, которые ты им иногда присылаешь, хватает на мелочи. Наверное, я не делал бы этого. Но магия нашего первого лета до сих пор со мной. Многое потускнело, что – то забылось. Только не белое платье в нежных цветах! Не летящая твоя походка. Не волнение, которое я испытал, уткнувшись в твои подмышки. Красивых женщин много и я иногда ненадолго влюбляюсь. Но ты первая и единственная!

Вчера я положил на краешек сцены белые тюльпаны. Возможно, догадаешься, что это от меня. И обрадуешься! Улыбнешься… Мне бы хотелось увидеть твою улыбку. Не такую, как на поклоне! Там улыбалась не ты, а все еще барышня Жюли. Игра еще продолжалась. И стало вдруг тревожно. Я даже подумал, что лучше бы ты продолжала играть скучных, сереньких героинь. Без накала чувств и эмоций, которые выведут из равновесия и ты ударишься во все тяжкие…

Помнишь, тебя пригласили сниматься в сериале. И захлестнула эйфория, вырвала из реальности. Я так и не узнал, куда ты исчезла на целую неделю. А когда вернулась, бледная, усталая, съемки уже начались. Без тебя! И ты равнодушно сказала: «Ну и пусть!» Я не посмел кричать, упрекать. Просто прижал к себе и сказал: «Выходи за меня замуж». Ты ответила, что замужем сойдешь с ума от быта и скуки, а еще я заставлю тебя бросить сцену. Не знаю, как бы это было. Не знаю! Но носить дурацкие туфли с красными шнурками я бы точно тебе не позволил. И рыжие волосы мне не нравятся, но ты красишь в этот цвет великолепные пшеничные, которые я так любил. Хотя… Мало ли что я любил!

Вот и березовая роща. Пройдусь по тропинкам. Земляники, конечно, нет. Осень! Но день солнечный, с веселым ветром. Он унесет тревогу и навязчивое воспоминание о красных шнурках. Дались же эти шнурки! Как дурной знак и гримаса судьбы. Сейчас все забудется. За окном старого дома мелькнет зеленоглазое лицо твоей девочки. Закипит самовар. Я достану подарки. Твоя мама как обычно, расплачется. Потом мы будем до ночи сидеть за столом. И я расскажу, как ты живешь… Прости мои фантазии. Они хорошие и добрые. У девочки засияют глаза. Она будет восхищаться тобой. И, может быть, спросит, какие платья ты носила этим летом? Я отвечу, что белые воздушные, в ярких цветах. Что это снова модно. (Такие ты привезла ей в подарок тогда). Откуда же мне знать, что ты носишь сейчас. Я видел только синее…

Наверное, мать попросит передать теплые носки из овечьей шерсти, шаль или джемпер, которые вяжет специально для тебя. Она делает это в каждый мой приезд. Я возьму, чтобы не обидеть, но не передам. Подарю своей маме и попрошу помолиться за девочку, женщину, бабушку. Назову имена… Когда – нибудь я смогу подойти к тебе. Когда – нибудь белое платье с пионами истлеет в памяти. И я скажу… Что же я тебе скажу?

***

Ничего не успел сказать! Ничего, потому что на следующий день услышал по радио, что она погибла в автокатастрофе. Поздним вечером, после нашумевшей премьеры спектакля «Мисс Жюли». Диктор сообщил, что актриса по дороге в загородный дом, записывала на диктофон то ли фрагмент новой роли, то ли что – то личное и не справилась с управлением. На похороны они не успели. Рассыпали рядом с венками ягоды спелой рябины. И поставили в банку с водой белые тюльпаны. Дочка ее сжала плечи, сцепила пальцы. Зеленоглазый, брошенный ребенок! Девушка, похожая на подростка. Сердце обожгла жалость. Он осторожно погладил пшеничные волосы.

– Прости маму, девочка. За все! Любила тебя. Я – то знаю.

Катенька, девочка… Жена уже три года. Милая, спокойная, нежная.

На душе вдруг стало легко. Он включил свет. Стер запись. С грустью, но уже без сожаления. Подумал, что если не успел ничего сказать, так и не назначено было. Старое ее платье с пионами висит в гардеробной у Кати. Пусть висит. Память больше не надрывается. Новая любовь всегда вытесняет старую. Забыть бы еще эти красные шнурки, похожие на кровавые банты.

Горячка

Его большой дом гроза обошла стороной. Прогремела над озером. Пролилась белым ливнем. И ушла, словно не было. Над водой повисла веселая радуга. Илья Петрович смотрел на нее и улыбался в седые усы. В беседке было уютно, свежо. И слышно было, как галдят и поют птицы. Поют и галдят – в парке, который когда – то они разбили с женой и друзьями. Из открытых окон – смех и музыка. Там все, кого он любит, ради кого он старался – дети, внуки, жена. Его семья! Все хорошо, все сложилось. И совсем не страшно, что уже восемьдесят. Все сложилось. Все!

– Дедуль, я чай принесла, – прошелестело у самого уха, – по чашечке, а? Со мной!

Алинка, любимица. Завтра уедет. Он будет скучать. Подолгу сидеть у компьютера. Писать каждый день письма и смотреть, смотреть на ее фотографии. Красавица! Черные шелковистые брови. Карие глаза. Непослушные завитки у шеи. Легкие ладони, а на запястье левой маленькая родинка.

– Береги себя, – сказал он, – я тебя об этом прошу, слышишь?

– Да я берегу, – засмеялась она, – каждый раз говоришь одно и то же.

Голос низкий, а когда смеется, губы причудливо изгибаются и задорно, изящно запрокинута голова. Она одна у него такая. Одна! Хрупкая, как птенчик. Все дочери, внуки и внучки пошли в него и жену. Крепкие, с широкой костью. А эта… Изящная, с маленькой родинкой на запястье.

– Пойдем к озеру, – просит она, – и я прочитаю тебе стихи. Свои!

Он слушает и совсем не хочется улыбаться, а ведь все сложилось. Все.

– Дед, – тебе не нравится? Да это почти серебряный век.

– Конечно, почти серебряный. Я слушаю. Просто немного задумался о прошлом… О прошлом, солнышко!

***

– Я тебя никогда не забуду, – шепчет девчонка, – ты иди, тебя ждут.

Он молодой, горячий и страстный. Не оторваться от хрупкого тела! От тепла, которое там, внутри, от нежных судорог и всхлипов. От плоского смуглого живота.

– Чудо мое, – стонет он, – куда же я теперь без тебя?

А дома жена, с новостью: «Ты подумай, опять я беременна. Какие – то мы с тобой неосторожные. И что теперь?»

– Рожать будем, – уверенно говорит он, – мать с отцом пятерых вырастили, а у нас всего лишь четвертый. И время другое.

– Не разлюбишь? – спрашивает жена, волнуясь, – никакой фигуры и лицо вечно в пятнах.

– Да, о чем ты, Мариш? – искренне удивляется он, – мы с тобой пуд соли вместе съели.

– Так не переборщить бы с солью – то, – отвечает она серьезно.

Он смотрит на нее и не понимает. Все идет, как надо. Должность, зарплата, квартира. Любят друг друга. Не так, как в первые годы, без горячности, ревности, но любят же. Об интрижках на стороне ей знать ни к чему. Он ничего этим женщинам не обещает. Было и прошло. Кобель! Он про себя это знает, но семья святое.

Обнимает жену за располневшую талию, целует влажную шею. Родное! А перед глазами плоский смуглый живот.

– Я сейчас, – шепчет жена, – только выключу газ.

Вспоминается другой шепот, другой. И что с этим делать? Привязанности и влюбленности ему ни к чему. Мало ли что в страсти скажешь. И злость вдруг, злость на себя, на нее. Не забудет она его. Как же! Отдалась после двух часов знакомства. Девка, шлюшка! У него сыну старшему десять лет. Жена золото, красавица. У него скоро еще сын появится или дочка. У него гены, мать с отцом никогда не болели. И сам он здоров, и дети. И жену выбирал не хилую. А там жалкий плоский живот, руки, как стебли. Не забудет она его. Да, тьфу!

– Марина, Мариша, ну, что ты копаешься?

Теплые руки ложатся на плечи. От мягкой большой груди пахнет медом и молоком. Он осторожно трогает живот. Там живет еще крохотный, но уже человечек.

– Хорошо с тобой, Маришка.

Забудет, забудет случайное чудо, а если вспомнит, ехидно над собой посмеется. Да и некогда будет. Командировки, школа, садик, неожиданно тяжелая Маринина беременность. Лишь однажды залюбуется из машины, как задорно и весело прыгает через лужи хрупкая девушка с короткой стрижкой. И узнает. И махнет рукой, приглашая, а она пройдет мимо. И он скажет вслед раздраженное: «Девка!»

***

– Все, дедуль, пора! Нагулялись, – говорит внучка, – бабушка на горизонте, сейчас нам с тобой всыплет.

– Непременно всыплет, – улыбается он, от воспоминаний не грустно, просто почему – то заныло сердце.

Марина Николаевна идет медленно. Давно болят ноги. А лицо свежее, милое. Седые волосы собраны в узел.

– Алинка, он опять тебе пел Вертинского?

– Нет, ба. Это я его мучила своими стихами.

– Мариша, – улыбается Илья Петрович, – у нее талант. Серебряный век. Это в наше – то время!

– Да ну вас, – отмахивается она, – все за столом, а ты о своем юбилее забыл.

За большим столом, который он когда – то делал на заказ, вся его семья. Два сына, пять дочерей, девять внуков. Все сложилось. Все! Вот сейчас его должны поздравить, спеть его любимую про ямщика, а он после нескольких тостов захочет с чувством почитать Вертинского. И внуки спросят, а кто такая Вера Холодная? Спрашивали не раз. И забыли, а ему хочется об этом, хочется… Только Алинка помнит, внученька хрупкая. И Мариша… Мариша. Отвернется, а слушать будет. И скажет, тоже в который раз: «Актриса такая была. В немом кино снималась. Умерла рано».

 
– Ваши пальцы пахнут ладаном,
А в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо нам.
Ничего теперь не жаль.
 

– Папа, – не выдержит старший сын, – сколько можно? Опять тоска! Как только выпьешь…

Он послушно кивнет, отодвинет рюмку. Марина облегченно вздохнет, придвинется ближе. Было, было! И сейчас может быть. Но лучше не напрягать близких. И пить сегодня не будет, никого не огорчит грустью. Да и нет ее, грусти. Все сложилось. Все! Просто внучка разбередила стихами душу… Веселиться, петь, танцевать, смеяться! Вечером фейерверк у озера. Восемьдесят ему. Только восемьдесят… Он еще силен и крепок. Завтра почти все уедут. Останутся они с Маришей, да старший сын с женой. Эти с ними живут. Ах, Алинка была бы рядом. Внучка с родинкой на запястье.

– Радуйтесь, родные мои, веселитесь. На то и жизнь.

Ночью жена подойдет к его кровати, присядет, спросит тихо:

– Неужели до сих пор не забыл? Старый ведь, Илюша.

– Прости. Измучил тебя. Но не подлец же я последний, чтобы не помнить…

…Он торопился тогда. Марина просила приехать пораньше, а ему еще надо было поздравить молодых поэтов, вручить цветы. Ох, как не хотелось на этот вечер, но должность обязывала… У девчонки на сцене были острые коленки. Он не слушал, что она читала, смотрел на коленки. И узнал их. И поднял глаза. Короткое черное платье, старинное кружево на плечах, яркие узкие ногти, причудливый изгиб губ. Помада красная. Красная помада… Она тогда не сняла ее с губ. И оба они измазались.

– Красивая, – сказал кто – то рядом. И он вдруг понял, что хочет ее. Обругал себя: «Кобель». Но пошел к сцене. Поцеловал руку, обронив короткое: «К тебе!» Речь говорить не стал. Так и ушел из зала с цветами. Ждал в машине. Ждал и видел себя со стороны – нетерпеливого, злого, резкого. Пусть только попробует сказать «нет». Пусть только… Впрочем, что он сделает? Она подошла к машине, колюче прищурилась: «Ко мне?» Приехал домой только следующим вечером. Врать не стал – с женщиной был.

– Посмотри в зеркало, – сказала Марина.

Он посмотрел. И увидел не себя уверенного, чуть высокомерного, а мальчишку с шальными глазами, искусанным ртом.

– И что теперь? – спросила она жестко и прямо, – я всегда знала, что ты бабник, но как тебя угораздило влюбиться?

Он пожал плечами, попробовал улыбнуться: «Пройдет, наверное». Не отпустило. Она была из прошлого. Она была там, где публику сводила с ума Вера Холодная, где пел изысканный и почти молодой Вертинский, где женщины накидывали меха на оголенные узкие плечи. Она об этом писала. Ее читали. Ее обожали. И он ревновал, и готов был рычать, как зверь, потому что любил эту хрупкую плоть, эту нездешнюю душу.

– Я умру, – говорила она иногда, – такой грех искупается только смертью, а ты будешь жить, твой грех я возьму на себя.

Он не пугался. Не верил в возмездие, отвергал покаяние. Но знал – есть совесть, а он от нее отрекся. Живет на два дома. И Марина опять беременна, которая на все закрыла глаза. Лишь бы возвращался! Лишь бы не утонул в этом омуте грез. Он понимал… Он все понимал!

Это та, из прошлого, мечтала о доме у озера, о тишине. О серебристой лунной дорожке, о волшебных звуках рояля. Голосе Вертинского. И чтобы только стихи и любовь, а приходилось рано вставать, ехать грязным автобусом на работу. Он жалел ее, он очень ее жалел и работу предлагал бросить.

– Ну, что ты, – говорила она, – а жить на что? Брать деньги у тебя я не могу.

И не взяла, ни разу. Не для нее он строил дом. Она ведь умерла. Да! А он долго об этом не знал, потому что уже расстались и жизнь превратилась в ад. Расстались. Так захотела она. Уехала, не прощаясь, ничего не объяснив, а сроднились за пять лет. Иногда тихо подкрадывалась предательская мысль оставить Марину, как только подрастут дети. Будет помогать, всем обеспечит. Только другая была судьба, другой поворот.

– Я очень тебя люблю и никогда не забуду, но ты меня не ищи, не вернусь, – так она однажды сказала по телефону. И положила трубку.

Он поверил – не вернется. Почему – то поверил. И как одержимый, спасался работой. Только работой, чтобы не запить, не сорваться. Не помогал Марине, а она молчала. Ни упрека, ни слезы. Все сама! Где – то через год она же ему и сказала: «Нет ее больше. Ты помяни. Дочку она родила. Твою! Решай, родных нет, детдомовская». Что бы он без Марины решил?

Дочка похожа на него, деловая, сероглазая, крепенькая, а вот внучка… Очень хочется написать: «Знаешь, была у тебя другая бабушка. Нежная, хрупкая, как ты. Знаменитой поэтессой хотела стать. Вертинского очень любила. Может быть, я тебе расскажу однажды». Но нельзя ни сказать, ни написать. Слово Марине дал, когда девочку привезли домой. Только как же хочется!

– Мариша, а где та тетрадь со стихами? – спросил как – то вечером, – может отдать Алинке? Мало ли кто мог писать.

– Какой же ты сентиментальный стал, Илюша! Что вы в той горячке натворили, знать никому не дано. Я родила! Моя дочка, моя внучка. Уехали же сразу!

– Уехали, – повторил он, – и все сложилось. Зачем ворошить?

Не дано им знать, что однажды, разбирая книги, Алина нашла старый, нераспечатанный конверт. Без обратного адреса. На фотографии была юная женщина с пеной кружев на плечах, вылитая Алина. В письме она сообщала, что вот так получилось – будет ребенок. Она справится, а он пусть не переживает. Все будет хорошо. Ребенок от него это счастье, а пока ее положили в больницу, на сохранение. И если он принесет фрукты и соки, она его тысячу раз поцелует. Просила полить цветы. На обратной стороне фотографии только одно слово: «Любимому!» Ничего они с матерью не поняли. Ничего у них сразу не сложилось. Ясно было одно – дед письмо не прочитал. Но почему оно оказалось в старой книге, в самой дальней комнате, разве сразу поймешь? И кто эта женщина, что с нею стало?

Не дано знать, что их девчонки два раза в год подолгу сидят, обнявшись, у небольшой мраморной плиты, с которой загадочно улыбается женщина с непослушными завитками у шеи. Найти оказалось легко. Недалеко она уехала от того города, в котором когда – то жила семья. Ее еще помнили. О ней рассказали… И о романе тоже!