Текст книги "Вас любит Президент"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vas-lyubit-prezident-97052.jpg)
Автор книги: Владимир Романовский
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)
Он перенес содержимое холодильника на шаткий кухонный столик. Складные стулья сделаны были из полированного некрашеного светлого дерева – недавно мода на такую мебель вернулась во все столицы мира.
– Колбаса неплохая, – заметил Лерой. – Помидоры так себе. Сельдерей … – он понюхал сельдерей, – вроде ничего. Придется сегодня обойтись без хлеба. Посмотрим … О!
Открыв наугад один их кухонных шкафов, он обнаружил строй бутылок.
– Это добро у нее никогда не переводится. Дура никаких денег не жалеет. Лучшее вино в стране. Прекрасная выдержка. – Он знал, где находятся рюмки. – Но самое главное! – Он открыл ящик. Вилки, ножи, кулинарные пособия, пистолет. – Прекрасно, – заметил Лерой. – Очень она любит порядок, надо отдать ей должное. Здравствуй, старый друг.
Он вынул и осмотрел обойму, и снова засунул ее в пистолет, хмыкнув одобрительно, когда обойма щелкнула.
– Наконец-то, – сказал он. – Больше не чувствую себя голым.
– Кто позировал для портретов? – спросила Гвен, чтобы что-то спросить. Ей было очень неудобно.
– А я откуда знаю. Какой-то сопляк из провинции. Бухгалтер или адвокат или еще кто-то. Какая разница.
Ну уж точно не бухгалтер, подумала Гвен. Тип не тот. Ни одна профессия не гарантирует абсолютной защиты от несчастий, но есть на свете люди, которые не рассматривают бухгалтерство как возможное занятие в то время как есть спрос на мусорщиков, а вооруженному грабителю есть кого грабить.
Лерой швырнул пробку в угол и разлил вино по бокалам. Действительно – превосходное качество.
Гвен очень устала. Откусив кусок колбасы и запив вином, она чуть не подавилась помидором и улыбнулась виновато.
Лерой схватил телефон и, ходя по квартире, сделал несколько звонков, включая один звонок своей приемной дочери.
– Мне срочно нужно сто двадцать долларов, – объяснила она. – Пронто. Ужасно неудобная ситуация. Я взяла машину у своей подруги, и мне влепили штраф за парковку в неположенном месте. Не хочу, чтобы она узнала.
– Попроси мать.
– Она не дает. Старая скупая гадина. Ты знаешь.
– Она там сейчас?
– Да, наверняка около моей двери ошивается, как коршун.
– Дай-ка я с ней поговорю.
На другой стороне Атлантики Грэйс открыла дверь и крикнула:
– Топай сюда, тут кто-то с тобой поговорить хочет, ведьма злобная!
– Захлопни свое грязное хлебало! – услышал Лерой ответ.
Мать Грэйс взяла трубку.
– Да? Кто это?
– Как можно отказывать прелестному ребенку в паршивой сотне? – спросил Лерой.
– Почему бы вам всем не отстать от меня! Кто ты такой, чтобы мне указывать, что я должна делать! И кто я такая, по-твоему – я деньги на грядке ращу, что ли? Если ты вдруг так озабочен всем этим, почему бы тебе самому не дать ей денег?
– Я бы дал, но я сейчас в Европе. Слушай, просто дай ей деньги, и все. Я приеду и отдам. Тебе.
– Нет. Должны же быть какие-то рамки. Всю эту неделю она ведет себя как последняя сука.
– Сама виновата.
– В чем я виновата? Почему я всегда во всем виновата? Вы с ней меня доведете! Вот сдохну скоро, тогда будете рады! Надоело мне все это, блядь! Я…
Лерой повесил трубку. За все годы, что он ее знал, он так и не научился спокойно относиться к ее поведению и разговору во время менструации.
– Ну так что? – спросила Гвен. – Оно того стоило? Я имею в виду наш поход в тюрьму.
Лерой быстро посмотрел на нее. Вопрос был, конечно же, каверзный.
– Да, – ответил он.
– Ты выяснил то, что хотел выяснить?
Одна из стратегических придумок, которыми пользуются все женщины – не задавать прямых вопросов, создавая таким образом впечатление (достаточное, чтобы убедить, если нужно, даже суд присяжных), что то, что мужчину в конце концов заставляют сказать, сказано им добровольно. Женщина якобы просто слушает благосклонно, иногда поддерживая разговор, в то время как парень рассказывает все сам. Поэтому почти всегда женщина спрашивает – «Ты удовлетворен результатами?» и никогда «Какие результаты?»
– Да, – сказал Лерой. – Выяснил.
– Ты удовлетворен результатами?
– В общем да.
– Расскажешь мне?
– О чем?
– Не знаю. О чем-нибудь.
– Слушай, Гвен, – сказал Лерой, слегка улыбаясь, что на него совершенно было не похоже. – Прими ванну, поскольку к счастью здесь таковая наличествует, и ложись спать, поскольку нам повезло и здесь есть большой удобный матрас. Думай о своих делах, а я буду думать о своих. Оно так безопаснее.
Это было – приглашение начать дуться. Плотные спиралеобразные волны неудовольствия Гвен наполнили квартиру. Лерой их проигнорировал, естественно. Вылив остатки вина в бокал, он закурил, встал у окна, и стал смотреть, как меркнет небо. Справа, вдали, на высоком холме возвышался импрессионистский собор.
Хлопнула дверь ванной. Лерой решил, что выбор у него – либо остаться здесь и ебать Гвен, либо запереть ее и идти туда, на Монмартр, и напиться, и может подраться с какими-нибудь африканскими сепаратистами или ирландскими освободительными силами или с французской полицией. Он хмыкнул.
Он вытащил все свои наличные и очень тщательно их пересчитал. Пятьдесят шесть долларов и десять центов. Достаточно ли, чтобы молодой паре прожить три дня в этой столице легкомысленного секса и преувеличенно сладострастной музыки? Может и достаточно. Но соблазн был огромен. Тайник суки размещался в левом верхнем стенном шкафчике, в кухне. Двойное дно. Лерой открыл шкафчик. Он заставил себя не пересчитать все деньги, которые там были. Нужно взять только четыреста евро. Или пятьсот? Да, пятьсот. Пятьсот евро. Завтра он сводит Гвен в какой-нибудь приличный и уютный ресторан, и может быть в театр, или еще чего-нибудь. «Лерой», – сказал он себе, «Лерой, мудак, презренный похотливый кабан, ты не забудешь, ты совершенно точно не забудешь выслать суке чек … Нет, ты пошлешь ей наличные. В книге. Ты пойдешь в Нью-Йорке в банк, разменяешь нужное количество долларов, накинешь пятьдесят евро, вложишь в книгу, и отнесешь книгу на почту. Посылку зарегистрируешь. И ты обязан не забыть об этом! А раз не забудешь, тогда почему же только пятьсот? Возьми семьсот. Доложишь лишних не пятьдесят, а сто. Вот и славно. Так и сделаю».
Некоторые высокопоставленные господа имеют привлекательных взрослых дочерей, и приятно бывает провести время с одной из таких дочерей, но последствия всегда перевешивают полученное удовольствие. Им всегда даешь больше, чем взял. Так получается. Поэтому нужно брать столько, сколько сумеешь, как можно больше, иначе какой же смысл, чтоб их всех черти разорвали.
Он поставил второе дно на место и закрыл шкафчик. Теперь у него были деньги на то, чтобы напиться, и на то, чтобы хорошо провести день с Гвен завтра. Он представил себя на Монмартре, пьющего до закрытия последнего кафе, а потом шагающего к ступеням перед собором с тремя бутылками в рюкзаке, и продолжающего пить до рассвета. Здорово. Но тут ему пришло в голову, что он таким образом оставит Гвен одну на долгое время. Представь себе – вернешься, а ее здесь нет. Какие бы не были причины. Именно это и произойдет, если он сейчас уйдет, понял он. У нас обоих есть здесь дело. Сейчас не время потакать собственным капризам. Как-нибудь потом.
А может взять ее с собой? Несчастная баба, она так измоталась за всё это время. Было бы жестоко волочь ее куда-то прямо сейчас. Она пойдет, если я ее попрошу, подумал он. И даже дойдет пешком до вершины холма, хотя у него теперь есть деньги на такси.
Он осознал, что в ванной льется вода, и льется давно. Он и сам любил понежиться под душем, но все-таки. Он постучал в дверь. Ответа нет. Он постучал еще раз, сильнее.
– Гвен! Эй, Гвен!
Молчание. Он открыл дверь. Гвен сидела на полу, спиной к стене, бедра обернуты сукиным полотенцем, грудь наружу. Хорошая грудь, кстати сказать. Он думал, что грудь у нее отвисает. А она не отвисает. Глаза Гвен закрыты, выражение лица спокойное, мирное. Лерой потянулся к крану и выключил душ. И некоторое время заворожено смотрел на непроизвольно забывшуюся сном Гвен. Равенство, неравенство – каждый мужчина желает ощущать себя время от времени благородным рыцарем – это в подсознании заложено. Он нагнулся и взял ее на руки. Она что-то пробормотала, вздохнула, вытерла губы об его плечо, и заютилась. Его попытка переместить ее вес на другую руку пресечена была недовольным бормотанием. Он перенес ее на матрас. Положив ее очень нежно на простыню, он прикрыл ее другой простыней и, поколебавшись, коснулся губами ее виска.
Нельзя смотреть на спящих как дети – можно разбудить. Лерой подумал – не просидеть ли ночь вот так, на краю матраса, робко. Он прикинул, что ему придется вести себя очень тихо и не курить. И свет придется выключить. Ну уж нет. Никакая женщина, как бы желанна она не была, не укротит свободную душу просто так, за здорово живешь. Он подождал еще минут пять, а затем накинул пиджак и вышел из квартиры. Замок он закрыл с помощью той же заколки для волос, которую давеча использовал, чтобы войти. Дурацкие французские замки не защелкиваются автоматически.
Вместо того, чтобы идти к Монмартру, Лерой проследовал на юг вдоль канала. Кругом было пустынно. Небо почти темное. Шлюзы канала все еще можно было видеть – их освещали остаточные отблески, закат, угасая, проявлялся отдельными пятнами тут и там.
Сунув руку в карман пиджака, Лерой обнаружил там дыру. Замечательно. Зажигалка, стало быть, где-то за подкладкой. Он стал искать ее ощупью, сжав для начала край пиджака. Пальцы набрели на округлый предмет. Пуговица? Нет, слишком толстое что-то. Он снял пиджак и, копаясь и ругаясь, выудил из него зажигалку. Округлый предмет вылезать отказывался. Лерой посмотрел по сторонам. Одинокая фигура двигалась к нему, следуя вдоль канала на север и имитируя походку нью-йоркских репперов гангстерского типа – приподнимающуюся и катящую, будто на лошади человек едет, и при этом раскачивается из стороны в сторону. Лерой подождал, пока фигура не поравняется со шлюзом, и пошел на перехват.
– Мсье? – сказала фигура.
Лерою показалось комичным это «Мсье?» вместо привычного ему теперь «Ну ты, хули надо!»
– Мордой к стене, – велел фигуре Лерой.
– Простите?
Точным натренированным движением Лерой схватил фигуру за воротник и пихнул парня в стену, а для доходчивости ткнул его кулаком в спину, к востоку от позвоночного столба и к северу от почки, не желая наносить непоправимых увечий.
– Дернись, пожалуйста, хоть раз, – сказал он. – Мне нужен предлог, чтобы я мог что-нибудь у тебя внутри сломать. Что-нибудь важное. На чем доктора карьеры делают.
Обыскав парня, он нашел в заднем кармане смехотворно низко сидящих штанов то, что искал – нож с выскакивающим лезвием.
– Спасибо, – сказал Лерой. – Можешь идти, только на глаза мне больше никогда не попадайся.
– Мсье! – запротестовал молодой человек.
– Ты что-то сказал?
– Нет.
– Топ, топ. Шагай.
Парень медленно пошел прочь. Лерой сделал угрожающее движение. Парень ускорил шаги, забыв о раскачивающейся походке – шел теперь как опытный путешественник, знающий, что должен пройти еще много миль до того как позволит себе сделать привал и соорудить уютно потрескивающий, душевный костер на поляне, у края рощи. Лерой сделал шаг в его направлении. Путешественник перешел на рысь.
Лерой сдвинул кнопку. Лезвие выскочило из ручки со зловещим щелчком. Не очень острое. Лерой поточил его об гранитный поребрик и разрезал подкладку.
Странный предмет, оказалось, приклеен к подкладке. Батюшки. Он сразу понял, что это за предмет. И покачал головой.
– Неисправима, – пробормотал он.
Ему захотелось вернуться в квартиру, но он передумал. Пусть спит. Дура.
В кварталах, ютящихся между Пармантье и Републикь, канал уходил под землю, и перекрытие образовывало бульвар, с липами по середине. Лерой повернул налево, дошел до Републикь, и выпил виски в американо-ирландского типа пабе чей персонал состоял исключительно из бывших и будущих преступников. Их одежда и стрижки, в гротескно-уличном французском стиле, делали бармена, менеджера и официантов похожими на классических французских гангстеров, какими их показывали в парижских фильмах семидесятых годов прошлого века. Группа мощных немецких мужчин и женщин занимала два столика в углу. Лерой немного понимал по-немецки, но орущее в стратегически развешенных динамиках стандартное американское псевдо-диско позволяло выхватывать из общего говора только отдельные слова. Лонгайлендская пара у стойки вела вялую беседу. На пути в туалет Лерой незаметно бросил трансмиттер Гвен в сумку женщины, одновременно ловя фрагмент беседы. Пара обсуждала черного соседа, недавно въехавшего в дом напротив. Несмотря на то, что новый поселенец им не нравился, они сглаживали острые места и употребляли вежливые эвфемизмы, принятые в данный момент. Весь мир, в понятии Лероя, состоял из реакционеров, слишком робких, чтобы высказать возражения честно, и недостаточно раскрепощенных, чтобы принять новые реалии. Недовольные овечки.
Глава четырнадцатая. О любви
Джордж вернулся – я снова в своих грезах, хотя в какой-то момент я чувствовала, будто меня поднимают с какого-то кафельного пола, несут и опускают на постель, но, возможно, я смешиваю две разные вещи, поскольку как только я, услышав голос Джорджа, разбаррикадировала дверь и он вошел, я едва прошла три шага до кровати и тут же на нее упала – забыв об этикете, забыв о приличиях. Я была совершенно не сонная, в голове было ясно, но тело мое служить мне отказывалось, вот я и легла. Внезапно, ни с того ни с сего, я почувствовала себя очень одинокой – как никогда. Хотелось плакать. Может, я поскулила слегка. Я посмотрела на Джорджа, а он на меня, и я попросила его меня обнять. Он сел на постель, наклонился, и обнял.
Может, если бы он был француз, он не посмел бы меня обнять, но американцы – они другие. В Америке столько же классовых различий, сколько в любой другой стране, конечно же, но каждого американца с детства приучили думать, что различий нет. Поскольку значительной миграции из класса в класс не бывает, нет свидетельств, указывающих на различия, а потому члены каждого класса думают, что стандарты и привычки их окружения универсальны, везде действуют, во всех классах и во всех странах. Джордж, будучи из купеческого класса, среагировал так, как все купцы реагируют, когда женщины просят их обнять. Несмотря на то, что он прекрасно знал о моем происхождении, ему даже не пришло в голову, что у нас могут быть разные представления об этикете.
Я была не в том состоянии, чтобы думать об этикетах.
Он не стал раздевать меня полностью. Ни он, ни я не пожелали прервать объятия. Мы просто расстегнули и отодвинули достаточно одежды, чтобы сделать возможным прикосновение кожей друг к другу. Лежа на спине, я скинула туфли. Джордж прижимал меня к постели своим телом, и запах его кожи, и прикосновение его грубоватой щеки к моей были такого жизнеутверждающего толка, что неожиданно я зарыдала. Он спросил меня, что не так, но я только мотала головой и умоляла его не обращать внимания на слезы, и это его так страшно возбудило, что я не была уверена, что выйду из этого соития живой, и мне было почти все равно. Он вошел в меня мгновенно, и замедлился, и сразу стал очень нежный. Когда я открыла в следующий раз глаза, я увидела его, все еще поверх меня, все еще во мне, но внешний вид его изменился. И комната изменилась. И столетие. Самое странное – запах его кожи остался тем же. Он почувствовал мою неуверенность и приостановился, и запустил руку в мои волосы. Может у него тоже появились какие-то сомнения. Чтобы его обнадежить, я плотно обвила его торс ногами. Он схватил меня за пряди волос, не очень сильно, и было не очень больно, но я не могла повернуть голову, и в этот момент у меня случился оргазм. Не помню, чтобы когда-либо до этого я так кричала. Наверное, я разбудила весь район. Я продолжала кричать, следующий оргазм наплывал на предыдущий. Когда я наконец слегка утихомирилась, я поняла, что Детектив Лерой только что оставил во мне семя. Я приложила ладонь к его щеке. Моя рука и его профиль очень красиво смотрелись вместе.
Задавать мужчине вопросы – искусство. Мужчины легко раздражаются и обижаются, а иногда становятся подозрительными. Инстинктивно они знают, что вопросы им задают не для того, чтобы получить ответы (большинство женщин ответы и так знает), но чтобы заставить их сказать что-то, чего они добровольно говорить не желают. Как опытный психолог, вы должны быть осторожны. Каждый раз, задавая вопрос, вы должны быть уверены, что выглядите и звучите совершенно невинно, будто ничего особенного не имеете в виду. Знаете, о чем я. Глаза ваши должны говорить – «Это не каверзный вопрос, если ты думаешь, что вопрос каверзный, ты не думай – вопрос самый обыкновенный». Нужно также следить за употреблением слов, и проделать предварительную работу, заставив его думать в определенном направлении. Мужчины – существа простые, и слово «простой» звучит для них музыкой. Нужно произносить слово «простой» как можно чаще. Помимо этого, в глубине души каждый мужчина, который чего-то стоит, уверен, что все женщины дуры. В этом мнении мужчину следует периодически поддерживать, обнадеживая. Часто слышишь, как мужчины говорят о той или иной женщине, что она очень умная, но они говорят тоже самое о некоторых породах собак. Самое лучшее поэтому – создавать впечатление, что вы слегка растерянны. И произносить слово «простой» или «просто».
Он лежит на спине, и я лежу на спине, рядом, и я уставилась в потолок, и я говорю – «Можно задать тебе простой вопрос?»
Он моментально говорит – «Конечно».
Я говорю – «Зачем ты все это делаешь?»
«Что именно?»
«Все это. Расследование, охраняешь меня, все это».
«Это моя работа».
«Глупости».
Он думает, а потом говорит – «Я просто искал случая, чтоб заняться с тобою сексом».
То есть, он пытается меня сбить с толку. Что ж. Я угождаю ему, делая вид, что трюк сработал. Я говорю – «Ну вот, мы только что занимались сексом. А теперь что нам делать и куда идти?»
Он говорит – «На твое усмотрение. Хорошо бы пойти прямо к алтарю».
Я чуть не икнула. Вот же скотина. Либо он очень прозорливый, что сомнительно, либо он действительно имеет это в виду. Я говорю – «Как, прости?»
А он говорит – «Я действительно тебя люблю». Просто так – взял и сказал.
Я уверена, что слышала все правильно, но на всякий случай говорю – «Действительно что?»
«Люблю тебя». Он таращится на потолок. Я тоже. На потолке ничего не нарисовано и не написано.
Я говорю – «Да ладно тебе».
Теперь я сама желаю, чтобы меня обнадежили. А также чтобы мне польстили. Я хочу, чтобы он сказал, какая я красивая. Я не очень красивая, но ведь и не уродина, в конце концов. У меня много красивых черт. И даже прекрасные есть.
Он говорит – «Хмм». Как, вроде, он не очень согласен с тем, что я красивая, но не видит, как это положение можно опровергнуть. Подлец. Мужчины бывают так жестоки.
Я говорю – «Я на мели. Денег нет».
Он говорит – «Да, я знаю».
Это, кстати говоря, очень даже мне льстит, поскольку теперь ясно, что он за мной не из-за денег увязался, которых больше нет. Минутку! Он не упомянул ли только что алтарь? Некоторые вещи медленно доходят, однако.
Прежде, чем я успеваю опомниться, оказывается, что мы поменяли тему и обсуждаем некоторые мои не шибко благовидные привычки. Речь о любви к подслушиванию. Оказывается, ему не нравится. После чего он вдруг мне говорит, кто он такой на самом деле. Я не поняла. Ему приходится дважды повторить, пока до меня доходит. С ума сойти. Невозможно. Но, очевидно, правда. А только не сходится что-то.
***
– Можно я задам тебе простой вопрос? – спросила Гвен.
– Не знаю. Попробуй.
– Зачем тебе все это? Зачем ты это делаешь?
– Это моя работа.
– Глупости.
– А что ты хочешь, чтобы я сказал? Ну, хорошо, я просто хотел тебя выебать. Так лучше?
– Это оскорбление.
– Прости.
– Теперь я буду дуться и тихо тебя ненавидеть.
– Десять минут.
– Что?
– Подожди десять минут, а потом дуйся. Я два дня не спал. Мне нужно только чуть-чуть отдохнуть. Когда ты дуешься – это сплошная эротика, и мне не хочется пропустить.
Она закатила глаза.
– И куда же нам теперь? – спросила она.
– На твое усмотрение. В Милан. В Москву. В Рио.
– Ты знаешь, что я имею в виду.
– Хочешь, чтобы я сделал тебе предложение?
– Пошел на хуй.
– Я действительно тебя люблю. А что делать? Это правда.
На какой-то момент она потеряла дар речи.
– Слушай, – сказала она. – Мне много в этой жизни врали, поверь. Когда мужчина врет женщине, это очень видно.
– Может быть. Но я ведь не совсем обычный мужчина, и вру не совсем обычно. Лицо у меня очень невыразительное, а голос плоский в основном.
– Я тебе не верю.
– Это твое право.
– Мне нужны доказательства.
– Доказательства чего?
– Ты знаешь.
– Не очень.
– Того, что ты только что сказал. Что ты имел в виду, когда сказал, что меня любишь?
– А как ты думаешь?
– Тут что-то другое.
– Ладно. Я просто пытаюсь затащить Гейл в постель. Я тебя использую, чтобы прислониться поплотнее к Гейл.
– Заткнись. Я хочу доказательств.
– Я не могу обещать тебе луну с неба, Гвен. Некоторые вещи – вне моего контроля.
– Мне все равно нужны доказательства.
– Хорошо.
Гвен ждала. Лерой молчал.
– Ну?
– Что ну?
– Я думала ты что-то хочешь сказать, – сказала она раздраженно.
– Правда? Ты так думала?
– Ты сказал, хорошо, я предоставлю тебе доказательства.
– Нет, я этого не говорил.
– Перестань. Откуда ты знаешь про меня … все это? Университет, бойфренды, и все остальное?
Он повернул к ней лицо и подмигнул. Отвернувшись, он снова уставился на потолок.
– Хорошо, откуда ты узнал про мою электронику?
– Ты имеешь в виду – как я узнал о твоей страсти к подслушиванию?
– Это не страсть.
– Подслушивание – не то занятие, к которому следует иметь страсть, – сказал он строго, снова поворачивая к ней лицо, и на этот раз хмурясь.
– Ты уходишь от вопроса.
– Какого вопроса?
– Откуда ты знал?
– Я сделал обыск в твоей квартире. Разве я тебе об этом не говорил? Ордера не было. Можешь меня судить за незаконное вторжение. Следствие тут же закроют, но ты сможешь подать иск, апелляцию, и так далее. Почему бы тебе это не сделать?
– Чего не сделать?
– Не сделать так, чтобы меня арестовали?
Она опять закатила глаза. Вздохнула.
– Хорошо, расскажи мне про университетское время. Ты уверен, что мы не учились вдвоем?
– Тебе не нужно об этом ничего знать. Тебе не понравится.
– Это я сама как-нибудь решу – нравится мне или нет, – сказала Гвен.
– Хорошо. Помнишь, был такой парень по фамилии Гаррик?
– Гаррик? Подожди-ка. О! Джордж Гаррик?
– Именно.
– Толстый такой, типичный ботаник. Гаррик-ботаник?
– Да.
– Он еще, помню, смухлевал на экзаменах в середине семестра. Хам и дурак.
– Да, он самый.
– Помню, он ко мне клеился. Отвратительный тип. Ну так что же, при чем тут Гаррик?
– Помнишь, он однажды купил тебе тюльпаны?
– Да. Он что, твой друг?
– Это как посмотреть. День на день не попадает. Дружба – сложная вещь. Думаешь – парень тебе друг, а он берет и продает тебе наркотики. Какой же он друг после этого.
– Прекрати сейчас же. Какое ко всему этому отношение имеет Джордж Гаррик?
– Джордж Гаррик – это я.
– Слушай, я еще не старая и из ума не выжила, понял? Я прекрасно помню как выглядел Джордж Гаррик. Ты совершенно на него не похож.
– Понятное дело.
– Тогда перестань кривляться и говори серьезно.
– Ты могла бы прямо сейчас пойти в полицию, здесь или дома, и сказать им, что Джордж Гаррик и Детектив Лерой – одно и то же лицо. Ты бы стала героиней, а я бы получил от двадцати пяти до пожизненного.
Он, вроде бы, не шутит, подумала Гвен.
– Я не понимаю, – сказала она.
– Повторяю – тебе не нужно этого знать.
– Нужно.
– Ладно.
Он заложил руки за голову и некоторое время размышлял, чем чуть не привел Гвен в совершенное исступление.
– После диплома я переехал во Францию, – сказал он. – Мама моя из Парижа. Я собирался стать большим предпринимателем.
Он замолчал.
– Так вот почему ты знаешь французский, – сказала она, помогая.
– Нет. Я знаю французский потому что это мой родной язык. Моя мать много говорила по-французски, и гувернантка тоже. А отец всегда был в разъездах. Я его видел, может, раз в три месяца. Со мной он тоже говорил по-французски.
– Почему?
– Потому что других языков я не понимал до тех пор, пока не пошел в подготовительную школу. А предпринимателем я собирался стать потому, что мои родители обанкротились, когда я был еще в университете и развлекался сексуальными фантазиями по твоему поводу.
– По … моему? … поводу?…
– Никто об этом не знал, конечно же.
– Мы в данном случае говорим о Принстоне?
– Да.
– И никто не знал? Да ладно! Все обо всех знают.
– Только когда люди не держат язык за зубами. Помнишь Анн Руссо?
– Анн Руссо? Нет.
– Профессорша биологии. Она у тебя была целых два семестра. Что с тобой!
– А! Я думала, ты о студентке какой-то говоришь.
– Помнишь, ее уволили?
– Да. Она спала с тем парнем … красивый парень…
– Рой Гетс.
– Да. Второкурсник.
– Все стало известно потому, что Рой болтал. Хвастал всем. Думал, что ему будут завидовать. Типа он самый крутой парень на селе, спит с профессоршей, и прочее. Завидовать – завидовали. Но Рою никогда не приходило в голову, что огласка – неправильный подход к делу. Самое глупое было – знаешь что? Она его действительно любила. Она была – лет на десять, кажется, его старше? В наше время это вообще не разница. Мне было ее жалко. Я находился в том же положении. К тому же и сделать ничего не мог. Я посвятил тебе стихи, но они были очень плохие. К живописи способностей не было. Я вообще не очень интересный человек. К тому же я был тогда толстый. Ничем тебя заинтересовать я не мог. Руссо переехала на Средний Запад. Работает в какой-то совершенно безумной страховой компании. Мы до сих пор с ней обмениваемся открытками на Рождество.
Гвен помнила Анн Руссо – маленькую брюнетку со странно красивыми руками, легкой шепелявостью, и страстью к богемной одежде. Рой Гетс получил со временем докторскую степень по биологии.
– В общем, я бросил университет и стал антрепренером, – сказал Лерой.
– В Нью-Йорке?
– В Париже. Мои родители скандально развелись. Я решил сперва стать очень богатым, и только после этого сделать тебе предложение.
– Перестань. Ты дело говори.
– У меня был партнер, международно известный тип. Ты знаешь – из тех, чьи лица периодически показывают по телевизору, когда мир в очередной раз возмущен какой-нибудь очередной американской затеей. Семья у него неприлично богатая. У нас был план. Замешаны были нефть, оружие, мусульмане, и все прочее. Где еще в наше время найдешь большие деньги, если у тебя самого ничего нет изначально.
– Как-то это неэтично? – предположила Гвен.
– Ты меня этике будешь учить? Слушай, всякий американец, чья кровь красна, оплачивает оружие и бомбы Ближнему Востоку каждый раз, когда заливает бензин в бак. Дали бы шанс публичному транспорту – не было бы никаких хлопушек и пулялок в том регионе. Наша зацикленность на вождении драндулетов как раз и есть причина всех неприятностей.
– А какой у нас выбор? – сказала Гвен. – Не каждый город – Нью-Йорк. В некоторых местах без машины нельзя.
– Ты была в этих некоторых местах? – спросил Лерой иронически.
– Хмм…
– Слушай, дай-ка я заткнусь на пару минут. Я собирался кое-что сделать.
– Что?
Он поцеловал ее. Она ответила на поцелуй. Их потянуло, бросило друг к другу. Не отпуская ее, Лерой перевернулся на спину и позволил Гвен развлекаться столько, сколько она хотела, и только придерживал ее изредка и нежно, когда волнение заставляло ее двигаться слишком быстро, и подталкивал слегка каждый раз, когда она замедляла темп до почти полной остановки. Вскоре это превратилось в муку, пока она не поняла, что так может продолжаться часами. Она расслабилась, стала игрива и томна, останавливаясь и выгибаясь время от времени, чтобы почувствовать каждый его дюйм по отдельности и продемонстрировать ему с женской гордостью гибкость спины, тонкость талии, прекрасные формы прекрасных грудей, пьянящий изгиб шеи, и хрупкое запястье. Икр ее он видеть не мог. Поэтому она была – само совершенство.
Да, именно. Лежа на спине и следя, как она извивается и гнется, ведя рукой от пупка до ямки между ключицами, концы пальцев едва касаются шелковой кожи, Лерой думал, что десятилетнее ожидание того стоило. Глядя, как она откидывает назад голову, мягкие кудри развеваются, глядя, как она останавливается и улыбается ему туманно сверху, ощущая, как она дразнит его внутренними мускулами, проводит ногтем по его соску, он думал, что он самый везучий человек на свете. Гвен Форрестер. Гвендолин. Единственная.
Внезапно наступил оргазм. Контролировать было невозможно. Такого он не испытывал очень давно. Галактика расползлась на бесконечное число слоев, расширяясь от центра, части, обломки и глобулы триллионов звезд устремились пламенными шлейфами во всех направлениях, и его собственное удивленное рычание сопровождало взрыв.
Однажды, объяснил Лерой, он и его партнер пили кофе в кафе, обсуждая выгодное дело, которое собирались начать. Говорили тихо и на всякий случай по-английски. Внезапно к ним подошел некто и сказал, что слышал все, и все о них знает. Судя по выговору, был он со Среднего Запада. И оказался полицейским детективом. Партнеры пригласили детектива в квартиру, что он, очевидно, предвидел. Когда партнер Джорджа пошел к столу, чтобы взять пистолет, детектив выстрелил в него, убив наповал.
– После чего этот гад поворачивается ко мне и поднимает пушку. Пушку я у него отобрал.
Он проверил пульс партнера и убедившись, что тот мертв, застрелил детектива.
– Теперь представь себе, как я сижу в квартире партнера, и рядом два трупа.
Он запаниковал. Он не желал быть ни заключенным, ни беглецом. Немыслимо! Он обыскал пришельца и нашел его паспорт. Внезапно его осенило. В доме, некогда ему принадлежавшем, был герметично закрывающийся подвальный полу-бункер.
– Долгая история. Подземелье, селлар, подвал – это все одно и то же. Главное было – что он ниже уровня земли, и построен как большой сейф, или очень большой рефрижератор. Дверь тяжелая, как на подводной лодке, а код очень простой. Мы там много разного держали, партнер и я.
Он позвонил знакомому пластическому хирургу, настоящая звезда, и упомянул имя своего партнера. Также он упомянул, что, возможно, предстоит очень выгодное дело.
– Людям всегда мало, – сказал Лерой-философ. – Они как слышат слово «выгодное», так у них в глазах тут же долларовые знаки вспыхивать начинают. Приезжает он, стало быть. Я веду его сперва в библиотечную комнату, предлагаю выпить, и так далее. Затем объясняю, что есть целая новая коллекция Веласкеса, которую сумасшедшие археологи откопали где-то по ошибке, и мы ее всю скупили, но теперь нам нужен адвокат, чтобы защитить наши права, и у нас не хватает четырехсот тысяч. Видишь ли, этот гад дружил с моим партнером лет десять, и даже, кажется, что-то ему там подтягивал на морде или на шее. Он – лучший в стране. Он обдумывает предложение и спрашивает, нельзя ли посмотреть на какие-нибудь картины, и я веду его в подземелье, и когда мы входим, я запираю дверь – а она звуконепроницаемая. До сих пор помню выражение его лица. Очень забавно, кстати сказать. Он даже не удивился – он сперва вообще не поверил, думал, я его разыгрываю. Пришлось вернуть его в реальность. Я вытащил пушку, наставил ее этому подонку между глаз и объяснил, чем мы с ним будем заниматься следующие три недели. Дверь без кода не открывается, я знаю код, а он не знает. С миром связи у него нет.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.