Читать книгу "Сикстинская мадонна"

И в тот самый момент, когда это Иволгину снилось, дверь в классе отворилась и в нее бесцеремонно и важно комиссия зашла московская. Возглавлял ее толстый мордатый полковник, за которым, поеживаясь, смиренно семенил на полусогнутых подполковник Чебурашко.

– Товарищи офицеры! – заорал Чушков, долгожданную комиссию, наконец, увидев, и офицеры вытянулись, дружно по стойке смирно встав.

Поднялись все, кроме Емелина и Иволгина, которые совсем в ином измерении обитали и на команды не реагировали никак. Переглянулись проверяющие, улыбки ехидные скорчив, когда спящих заметили, а Чебурашко побагровел, даже позеленел от злости.

– Встать! – неистово заорал . – Встать! Встать!

Но не реагировали товарищи. Наконец, Чушков и Чебурашко заорали вместе:

– Встать!

– Встать!

Кричали так сильно они, что в учебном классе от того стекла, как при землетрясении, задребезжали и потолок, казалось, вот-вот завалится. Но Емелин спал настолько крепко, что даже это не разбудило его, а Иволгин проснулся и, замполита увидев перед собой, подумал, что это он по сюжету сна на приеме насчет квартиры. Потому в сторону морды багровой и выпученных бешеных глаз подполковника Чебурашко простая и незамысловатая фраза вылетела из техника:

– Товарищ подполковник! Квартиру позарез надо! До смерти жена загрызла! Войдите, пожалуйста, в положение.

Проверяющие замерли от слов таких странных, как крокодилы застывают на минуту, если им резко сжать и разжать челюсти. В классе учебном гробовая тишина наступила, в которую очень оригинально вплелось и сладкое похрапывание пропагандиста, и жуткое шипение замполита:

– Квартиру захотел? Прекрасно! В гробу получишь отдельную, дорогой! Уволю я тебя, сука!

Злоба так клокотала в подполковнике и так здорово билась о сталь гнилой, ничем не прошибаемой души, что не только бедного техника в реальную жизнь вернула, но и разбудила дух злой, в полковом пропагандисте Емелине спящий.

Продрал он глазенки, глядь: ситуация, что и при гибели хозяина первого – один квартиру просит, а другой – не дает ее. А коли так, где гарантия, что и этот просилец стрелять не вздумает и, кокнув пропагандиста, квартиры опять лишит. Ну и решил злой дух тут же, зря времени не теряя, предотвратить такое развитие событий и прикончить техника несчастного поскорее, как источник опасности повышенной. Выскочил он из пропагандиста да в Иволгина скок и давай сразу насчет приступа сердечного мороковать. Но вдруг дверь распахнулась резко и в класс учебный старший инженер полка ворвался:

– Экипаж 85-го, на стоянку! Срочно! Вылет через час!

Иволгин и все, кто на 85-м служил, мышью летучей из учебного класса выпорхнули и мимо ошеломленных проверяющих рванули на аэродром.

Подполковник Бочкин лично подготовкой самолета к вылету занимался и взад-вперед по стояке вышагивал, поругиваясь и ворча:

– Через час у планера ресурс даже продлять нельзя больше. Самолет на заводе ждут. Быстрее шевелитесь, мать вашу!

Ровно через час после прощания с карлой-марлой ракетоносец вырулил со стоянки и буквально через несколько минут в небо взмыл. Следом за ним «Антон» взлетел, на котором техников везли группу. Вместе с ними, удобно в Иволгине устроившись, дух замполита застреленного летел. Грязное дело мокрое свое быстро проделать не успел он, а в самолете вот постеснялся. Исполнение приговора до посадки решил отложить, потому что хотя и злой был, но все-таки в авиации-то рожденный. Такие духи в полете гадости творить не любят. Это я точно знаю. Делают, иногда, но стараются не творить зла большого в небе.

Пробороздив на совесть бескрайние голубые небесные дали, стратегический бомбардировщик летел на ремонтный завод. Межремонтный ресурс у него закончился, и вот время регламентных работ пришло. Следом «Антон» вез его технический экипаж.

На «АН-12» отсек грузовой негерметичный, и потому, чтобы людей в нем возить, оборудование кислородное предусмотрено для каждого отдельного пассажира.

Полет на высоте тысяч пять-шесть протекал, и кислородными масками, которые для техников непривычны особенно, не пользовались почти. Не обращая внимания на легкую нехватку кислорода и гул моторов монотонный, резались в храп технари – игру в авиации распространенную самую. Все играли, на группы разбившись, и только Иволгин один спал, примостившись на скамье, после стресса, полученного на занятиях.

В одной из групп картежников, которая как раз рядышком с Иволгиным спящим примостилась, играл старший техник по электрооборудованию гвардии старший лейтенант Евгений Голоконь. Карты ему совсем в охоту не были, потому что с перепоя большого страдал человек. Играл он просто так, за компанию. Какие карты к черту, когда голова с бодуна ломится, словно чугунок раскаленный трещит. Так гудит, будто внутри ее сигнал тревоги дали да и выключить позабыли.

Думая от собачей боли спастись, Женя несколько раз пытался задремать прямо в процессе игры, но не получалось ничего. Когда же в раз очередной Голоконь все-таки закемарил и глаза прикрыл, карты в руках держа, мимо по отсеку бортовой техник «Антона» проходил гвардии капитан Пупков. Увидел он, что заснул за картами человек, и подшутить над ним вздумал. Выключил свет в отсеке одной рукой, а другой – толкает:

– Женя! У тебя же храп!

Открыл глаза Голоконь, а вокруг темно – совсем ничего не видно, ну и как заорет бедняга:

– Братцы! От гомыри ослеп!

Капитан Пупков свет включил, и вся публика захохотала, да сильно так, да в резонанс, что всем летящим показалось, будто то из хвостовых пушек палят.

Наконец, Голоконь в себя пришел. Понял все и, вздохнув тяжело, улыбнуться попробовал. Не получилось. Тогда напрягся он и смачно отборным да разухабистым авиационно-техническим матом выругался. А голова от того сильней еще заболела и аж скривило всего.

– Не горюй, Женька! На-ка, вот, похмелись лучше да успокойся, – услышал он голос инженера отряда гвардии капитана Стального, который старшим в группе техников был назначен.

Голоконь обрадовался, конечно, но подозрительно на фляжку подаваемую взглянул.

– Не бойся! Коли гидролизная гомыря не доконала тебя, так этот напиток волшебный просто лимонадом покажется. Кочегар наш, Шухов, на дорожку подогнал. Самый настоящий, пищевой, на государственном винзаводе господами чеченцами умыкнутый.

Принял Голоконь из рук Стального баклажку и жадно влил в себя два огромных глотка чистого и неразбавленного спирта. В животе приятно загорелось, но Женька, налив быстренько воды холодной из термоса, затушил пожар.

– Спасибо, Прокопыч! Ангел ты мой хранитель! А то не долечу, думал. Треснет, думал, башка. Напрочь, считал, разлетится на кусочки мелкие.

Пупков рядом стоял и довольный вполне розыгрышем удачным, улыбался в полную ширь своего большого лица. Взглянул на него Голоконь, возбужденный на грудь принятым, и презрительно заговорил с издевкой:

– Удалась шутка ваша, товарищ капитан. Поздравляю с выдающимся творческим успехом! Будь вы клоуном или артистом театра сатиры, цены бы не было вам. Бьюсь об заклад, не одну бы премию Ленинскую отхватили, а сразу прямо штук пять. Жаль, товарищ капитан, что вы не клоун. Как жаль.

Пупков, видя, что задел коллегу крепко, еще шире в улыбке расплылся, а Голоконь не остановился:

– Клоуном быть хорошо. Ему самолет не надо знать. Эксплуатировать правильно его тоже никто от клоуна не потребует. Вот вам где была бы лафа, товарищ капитан, а то летишь с вами, словно на честном слове, как счастья, посадки ждешь.

– Что можешь ты, темнота в темноте, в моей работе понимать, чтобы судить о ней? – огрызнулся Пупков.

– Обижаете, товарищ капитан, для того, чтобы понимать, как вы портачить умеете, ни ума, ни знаний больших не требуется.

Пупков взглянул на Голоконя гневно и еще раз огрызнуться хотел, но тот снова опередил его:

– Да вот, кстати, инженер дивизии, когда вы его в наш полк с проверкой привозили, не успел из самолета выйти, как высказался очень лестно о вас. Если вы забыли, товарищ капитан, так я напомню вам: «Для капитана Пупкова вакансия открылась прекрасная: конюх в базе умер, в самый раз переводом оформить, так ведь и там напортачит, негодяй!» Скажите, товарищ Пупков, разве я неправду говорю? Или инженер дивизии тоже темнота в темноте?

Капитан покраснел, потому что сказанное Голоконем чистою правдой было. Не стал больше слушать он рассказы о себе непотребные и ушел в кабину пилотов, а Женя, алкоголем да победою раззадоренный, решил в порошок стереть шутника:

– Чистая, мужики, правда. Вылез полковник Фролкин из самолета, подозвал Пупкова к себе и так все слово в слово про конюха-то и сказал.

– А что учудил-то Пупок? – спросил капитан Стальной.

– Да такое отмочил, – отвечал Голоконь, – от чего чуть руководитель полетов не умер. Взлетели они, короче, а правая стойка не убирается. Ну, командир Пупкова и спрашивает как специалиста великого: «Что будем делать, инженер?» А Пупков рекомендует со знанием дела: «Будем убирать аварийно». Командир у них новый, молодой, так и передал по внешней связи: «Левая стойка не убирается. Пытаюсь убрать аварийно». Полетами комдив руководил, и, услышав такое, начал матом в эфир орать. Такой бранью непристойной разразился, что в радиусе устойчивого УКВ-приема небо покраснело от стыда, а уж самолеты, так те с перепугу в разные стороны шарахаться стали. Как только без столкновений тогда обошлось, одному Господу-Богу известно. Так вот, проорав с минуту, комдив все-таки успел в эфир со смыслом команду дать: «Какая к черту уборка аварийная! Такой уборки в мирное время не может быть. Немедленно садитесь и дивизию гвардейскую не позорьте!» Сделали они круг, короче, и сели. Пупкова от полетов отстронили. Да «Антонов» два у нас, и кочегаров—два. Запасных нет. Заболел один, и некому летать, вот Пупкова снова и посадили за рычаги на бедные головушки наши. Конюхом не перевели – должность не офицерская там. А нам трусись вот теперь. Везет-то, не приведи господь, единственный в РККА кочегар, который аварийную уборку шасси знает!

Довольный полной и окончательной победой, Женя вопросительно взглянул на капитана Стального – дай, мол, еще глоточек. Но тот отрицательно головой покачал, пряча фляжку подальше. Командировка вовсе не короткая предстояла. Это неприятное обстоятельство несколько уменьшило наступивший эффект довольства, и поэтому Женя пуще на Пупкова понес:

– Так вот, товарищи, летим мы с вами на самолете, где от кочегара все чего угодно ожидать можно, потому что с приветом он. И пошутить к тому ж не дурак. Так зашутит, что аж плакать горькими слезами станем. Не удивляйтесь, к примеру, если кислорода не окажется в масках. Не пугайтесь, товарищи офицеры. То Пупков шуткует. Перекрыл вентиль и наслаждается страданиями вашими. Ждет, когда задохнемся и в предсмертной агонии биться станем. Вот уж, позаливается, поржет вдоволь, как мерин с базы обслуживания…

Не успел договорить Женя речь свою злую такую, как самолет тряхнуло, и, накренившись вправо, стал он снижаться резко.

– Вот дурак! Видно, за язык поганый обиделся Боженька! Накаркал беду! – прошептал Голоконь и больше на протяжении полета всего ни слова не проронил.

Оказывается, «Антон» в спутную струю попал от самолета большого гражданского, который неизвестно откуда взялся, и от того два двигателя с одной стороны стали. Пилоты добавили мощности двум работающим моторам. Самолет выровнялся и снижаться перестал, а после по одному остановившиеся двигатели запустили. Дальше без приключений шли.

Пупков не появлялся больше в грузовом отсеке, прижухли перепуганные технари, не до карт уж со страху было. Какие карты быть могут после стресса такого мощного?

И вот толчок легкий от касания с бетоном полосы возвестил о долгожданной посадке. О том, что сели, что целы и что, наконец, по земле катятся. По всем критериям посадка самой обыкновенной была, но после отказа сразу двух двигателей в полете сказочно мягкою товарищам показалась.

Иволгин, словно мертвый, весь полет до конца проспал, и после посадки даже не мог проснуться. Разбудили его, когда «Антон» уже на стоянку зарулил и выключил двигатели.

Дух винии-пуховский, который так же в Иволгине почивал, калачиком у техника обреченного в сердце свернувшись, так же не встал и дрыхнул, тоже устал бедняга. Спал и тем самым развязку роковую оттягивал, бесквартирному офицеру вроде как напоследок чуток подышать давая.

Со сдачей самолета управились быстро, а с получением другого, после капитального ремонта, дело затянулось. Что-то с новой системой управления огнем пушек не ладилось. Вместо одной предполагаемой недели командировка аж на целые три растянулась, и конца ей не видно было.

Деньги у людей кончились давно, и в город потому перестали вояжи делать. Министерство обороны родное старалось, так заботилось о дорогих офицерах своих, что ровно один рубль в день на каждого выделяло. Независимо от должности, звания, заслуг и выслуги лет. Старались партия и правительство, чтоб не забывали воины природу свою рабоче-крестьянскую, помнили чтобы – не прохиндеи буржуазные они – наемники несчастные, за деньги воющие исключительно, а РККА воины доблестные, за бесплатно готовенькие в огонь. Так что: «Радуйтесь, офицеры советские, и на один рубль в день гусарьте!» – громко говорит партия родная и правительство дорогое. – «Ура!» Кричите что мочи есть, чтоб раскаты мощные его до пентаграммы кремлевской неслись как спасибо, как благодарность за заботу великую!»

Все так и понимали офицеры советские. «Ура!» не кричали, правда, но рублишко командированный не иначе, как дар Родины, воспринимали. Могли ведь и ничего не дать, а коли дают – так чем не подарок? Хоть и маловато, конечно, да только дареному коню в зубы не смотрят. Вообще лафа была бы, коли давали бы рубль тот не после, а до командировки. Но, к сожалению великому воинов, никогда не выплачивали им сей бесценный дар до отбытия, а по прибытии только, так как лишь тогда можно установить, сколько же точно дней офицер в командировке пробыл.

Ну, говоря короче, опустошив подчистую финансовые припасы, здорово загрустили мужики. Ни выпить, ни покурить тебе. Правда, как утешение, послал бог авиаторам компенсацию за плачевное положение материальное – с заводом рядом речку организовал, сказочную. Неглубокую да чистую. Неширокую да с берегами песчаными, белыми, ровными и, словно бархатными прямо. Чем, скажи, не Канары? Но при отсутствии денег полном воспринималась эта благодать, как издевательство форменное.

И вот как-то развалились товарищи на песке, закрыли глаза. Загорают. Грусть – муху назойливую – стараются не замечать. А бережок мягкий да нежный такой, неощутимый прямо, потому не услышал никто, как к лежбищу кочегар 85-го подошел с двумя канистрами двадцатилитровыми.

– Вставайте, господа! Боженька сжалился над нами!

Скучающий народ повскакивал и тесным кольцом окружил бортового инженера старшего лейтенанта Шухова. Сонные и осовелые глаза авиаторов источали удивление и восторг.

– Шпага! – коротко пояснил Шухов, и тем самым окончательно дремоту с осовевшего народа согнал.

Ну и загомонили тут:

– Елки зеленые! Четыре ведра!

– Живем теперь, товарищи!

– Откуда?!

– Много знать будете, состаритесь скоро, – прервал кочегар пресс-конференцию, – «лучше к телу ближе», как говорил Ги де Мопассан!

Авиаторы, почувствовав в сказанном приглашение к выпивке, стали думать спешно, где посуду взять. Ведь ни стаканов, ни бумаги даже, чтобы их свернуть, не было ни у кого. Да и по берегу хоть шаром кати, чисто так, что листика не валяется. Что тут, скажите, пожалуйста, делать? Не из канистр же изволите распивать. Заволновались авиаторы, забегали, но Шухов успокоил жаждущих коллег:

– Если была команда «К телу!», господа, то это не значит совсем, что срываться следует с места и тут же его на кусочки мелкие с ходу, честь и достоинство голубого мундира позоря. В деле каждом порядок следует блюсти, а не разводить анархию. Потому передаю я огненную воду и все права на нее старшему группы гвардии майору Тугому, командиру нашего стратегического корабля. Командир – он и в Африке командир.

Шухов на принесенные канистры указал и не преминул добавить:

– Желаю вам, товарищ майор, мероприятие красиво организовать. И еще. Пользуясь случаем, хочу всем передать привет братский от экипажа «ТУ-22», который в прошлом недалеком в гостях у нас был и вот теперь коллег и друзей старых подогреть решил чудодейственной начинкой кондиционера своего прекрасного самолета.

Тугой, получив от Шухова право распоряжаться, сразу к действиям приступил. Первым долгом послал он двух прапорщиков за закусью. Одного из летного экипажа – в летную столовую, а другого из технического – в техническую, да пригрозив отлучением, напомнил, чтобы стаканы не вздумали позабыть.

Стрелок-радист прапорщик Питурка и механик прапорщик Абрикосов с заданием справились. Благо, что столовые обе близко находились совсем и даже рядышком почти стояли. Принесли они и обед, и ужин на всех, чтобы вечером не мотаться. Ну и мероприятие началось.

Стаканы прапорщики не забыли, за что Тугой персонально поблагодарил их, а затем приказал всем посуду наполнить и речь, как полагается, перед личным составом выдал:

– Что я хочу сказать, товарищи. Редко собираемся мы вместе: и летный, и технический экипажи. Служба наша дурацкая так построена, что большую часть времени летчики в классах учебных волокитятся, как бухгалтера недоделанные. На родной кормилец – самолет – словно в гости приходят. Час-полтора перед полетами – вот и контакт весь, да и то в суматохе. Лично я такую организацию службы осуждаю, но сами понимаете, поделать ничего не могу, ибо править балом в таком масштабе не положено мне. Так вот, сегодня подарила судьба всем нам редкое и уникальное явление – праздник Единения летной и технической службы. Третью неделю, как-никак, вместе, товарищи. Дело такое особо торжественно провести следует, то есть не только напиться, но и что-нибудь хорошее приурочить к нему. Художественную самодеятельность, спортивные соревнования или что-нибудь там еще культурно-массовое. Давайте выпьем, товарищи, а после сядем, как на партсобрании открытом, и предложения по поводу этому заслушаем.

Выпили по первой да думать уселись, чем же праздник украсить хорошо. Самодеятельность художественную напрочь проигнорировали почему-то и на спорте единодушно зациклились. Кто бег, кто плавание, кто прыжки в длину выкрикивает, а правый летчик – в юности боксер третьего разряда, тот вообще додумался и соревнование по кулачному бою между летным и техническим экипажами предложил. Шухов на что рассердился даже:

– Какой же это праздник Единения, коли морды будем друг другу чесать, и, с другой стороны, мне в какой команде сражаться прикажете: в летной или в технической? Или помогать, может, тому, бьют кого?

Довод Шухова утихомирил страсти, и предложений подобных больше не поступало. Здравый смысл взыграл, и мордобой на неопределенное время решили отложить. Но Женя Голоконь вдруг оригинального очень шептунка подпустил:

– Знаю я, – сказал, – вид состязания, который любому понравится.

Хитро оглядев стоявших вокруг и подмигнув Шухову лукаво, предложил он под водой на время сидеть. И интересно, и безопасно – по колено речушка ведь. Но самое главное то, что двигаться много не надо совсем. Порядочные люди после приема огненной воды, как правило, не устраивают соревнований, где напрягать сердце следует, не дураки потому что.

Предложение Голоконя всем по душе пришлось. Капитан Стальной, как бы в прениях выступая, по достоинству его оценил:

– Хорошее предложение. Действительно, речушка неглубокая, подходящая вполне. В ней, даже если утопиться захочешь, и то не получится ничего.

Майор Тугой еще по одной приказал наполнить и предложение, Голоконем поданное, утвердил.

– Прошу выпить за торжественное открытие соревнований, приуроченных к празднику Единения летной и технической службы!

Выпили дружно. Старший лейтенант Иволгин не отставал от товарищей. Злой дух, который залез в него, чтобы грязное свое дело сделать, не просыпался. Без задних ног спал. Пойми ты их, духов этих, попробуй. То годами не спят, а то тысячелетиями проснуться не могут. Говорил я уже, совсем они логике человеческого разума непостижимы. А Иволгин тем временем от чарок, принятых на грудь, не то чтобы захмелел сильно, но спать тоже очень здорово захотел. Прилег он тут же рядом, под кустиком, да и заснул сладко. А вокруг все в движение пришло тут же.

– Дутов! – крикнул Тугой правому пилоту. – А ну-ка, место подходящее подыщи!

Капитан Дутов зашел в воду и, вдоль берега пройдя, ногами место отыскал поглубже, чтобы сидеть под водой удобнее было. По колено везде, а он, где повыше пупка, место нашел. Потопал капитан по дну углубления этого да корягу, там торчащую, обнаружил. Нырнул. Руками ее полапал и вынырнул довольный. Гладкая оказалась коряжка, как отшлифованная специально. Ни сучков на ней, ни неровностей. И браться хорошо, и держаться удобно. Ухватился и сиди, терпится пока, а почувствуешь, что все, что мочи нету, бросай коряжку ту, и сила архимедова, выталкивающая, сама тебя на верх-то и выбросит.

Доложил Дутов командиру, что место хорошее подыскал, а Тугой уже следующую команду дает:

– Штурманам приказываю хронометраж обеспечить!

Первый штурман корабля гвардии капитан Мимонов и второй штурман гвардии лейтенант Блудилин тут же часы из комбинезонов подоставали, кнопками перещелкнули и на командира уставились, мол, готовы. А майор поглядел на них, поморщился да рявкнет как:

– А результаты на чем записывать будете? На члене?!

И действительно, ведь ни бумаги, ни ручки не было ни у кого. Хорошо Будилин смекнул: песок на берегу разровнял, от ивы веточку тонкую отломил, листочки с нее пооборвал – вот они и бумага, и ручка. Пиши себе на здоровье, пока не посинеешь: столько места, что можно на нем взыскания всех советских летчиков записать – и снятые, и ныне действующие, – а не только результаты одного состязания.

Заулыбался командир, штурманца ушлого отмечая, а авиаторы место выбранное обступили полукругом, а помощник командира наставление участникам соревнования прочитал:

– Глубина в реке маленькая, товарищи. Под водой трудно сидеть. Так вот, на дне места, мной выбранного, коряга есть великолепная, с грунтом соединенная прекрасно, за которую очень хорошо держаться можно, чтобы сила, действующая на вас вертикально вверх и равная весу жидкости, вытесненной телом вашим, уравновешивалась и, одним словом, не мешала чтобы культурно-массовое мероприятие правильно проводить.

Первым капитан Стальной пошел. Нырнул, ухватился, как учили, за корягу рукой и просидел так долго, что заволновались на берегу, но выстрелил из воды инженер, как из-под шампанского пробка, и на песок тут же плюхнулся. Ноги раскинув и рот широко раскрыв, воздух жадно стал хватать им, как голодный хищник жертвы мясо.

Общество тому восторг бешеный выразило и овациями бурными разразилось. Штурман результат зафиксировал, а командир лично полстакана шпаги накатил в стаканчик и с бутербродом Стальному персонально поднес как первооткрывателю.

Так дальше и пошло все дружно, весело и слаженно. Люди ныряли, сидели под водой, а штурмана результаты на песке палочками записывали. Вскоре, через полчаса буквально, соревнование завершилось, и сам командир нырнул в заключение, но когда провели подсчет, оказалось, не хватает одного. Выругался гневно матом командир и филона вычислить приказал. По песочному списку проверив, установили легко, что Иволгин это, но среди присутствующих не оказалось его. Стали орать товарищи громко и звать оружейника, да без толку. Тогда цепью плотной вдоль берега рассыпавшись, решили товарищи местность близлежащую прочесать.

А Иволгин, тем временем, с командиром рядом почти, под кустиком почивал, под щеку ладошки, вместе сложенные, подложив, и ноги под себя калачиком поджав, как ребенок в детском саду во время тихого часа. Разбудить его, конечно, совсем невозможно было, потому что снился сон красивый человеку, на волшебную сказку похожий очень…

Сидит гвардии старший лейтенант Иволгин на занятиях по марксистско-ленинской подготовке. Перед ним конспект лежит раскрытый, а сам он на Маркса портрет, на стене висящий, глядит с благоговением. Основоположник тоже на Иволгина смотрит застенчиво и с участием спрашивает его:

– Ты, Иволгин, смотришь на меня, как на девушку красивую голую. Нравлюсь я тебе, бородатенький?

– Так точно, товарищ Маркс, люблю вас! Так обожаю, что на пули за вас пойду!

– Это хорошо, Иволгин, коли любишь меня – что хошь проси.

– Хочу я, товарищ Маркс, квартиру отдельную. Совсем запилила баба, да и дети, понимаете, взрослые уже стали.

– Хорошо, Иволгин, будет тебе квартира! – ответил Маркс. И в это время самое в класс полковой замполит подполковник Чебурашко входит и с ним два полковника проверяющих из Москвы. Важно ступают, чинно, а руководитель занятий гвардии капитан Чушков командует:

– Товарищи офицеры!

Все с мест повскакивали и вытянулись тоже, а Чебурашко так ласково, умиленно, тихонько-тихонько, шепотом почти, ответную команду подает:

– Товарищи офицеры!

Уселись воины, а замполит подходит к Иволгину и говорит голоском невинным, ангельским:

– Вот, товарищи проверяющие, перед вами гвардии старший лейтенант Иволгин, техник по вооружению. Прекрасный специалист и вообще мужик золотой. Чуть ли не два десятка лет без квартиры отдельной. С двумя детьми взрослыми с подселением живет. Считаю положение вещей такое прямым упущением своим и завтра же на жилищной комиссии выделю старшему лейтенанту Иволгину отдельную трехкомнатную квартиру в новом доме…

Чебурашко еще что-то уху приятное сказать хотел, но вместо того услышал Иволгин душераздирающий вопль. То командир сам нашел филона, пока цепь близлежащую местность прочесывала, и: «Встать!» – гаркнул спящему ему на ухо.

Вскочил старший лейтенант как ошарашенный и стал головой по сторонам мотать ошалело, но дружный хохот коллег быстро его в состояние реальное привел и из сладкого забвения вывел. Улыбнувшись грустно, двинулся Иволгин мероприятие завершать.

Полез в воду он. Скрылся в ней прозрачной и теплой да за корягу цепко схватился. А дух – тут как тут. Знает, просыпаться когда. Нервочку пощекотал, и схватила судорога офицера. На местечко нужное надавил, и остановилось сердечко. А на берегу товарищи стоят да диву дивуются: откуда мочи столько у тщедушного оружейника. И лишь когда рекорд экипажа Иволгин вдвое превысил, засуетились товарищи и полезли в воду. Тянут потянут, а вытянуть не могут. Хваткой мертвою вцепился техник в корягу. Слава богу, народу достаточно – вынули человека с деревяшкою той вместе, вырвав из дна ее – руки так бедняга и не разжал. Что только специалисты по дыханию искусственному не делали, но помочь ничем не смогли. Так и закончил бренное существование свое гвардии старший лейтенант Иволгин, на земле в квартире не пожив отдельной.

Осознав, что произошло, люди протрезвели мгновенно и от ужаса обалдели. Замерли в испуге они, дальше делать что, совершенно не понимая. Но грозный голос командира вывел из оцепененья народ:

– В санчасть! По очереди! Без передышки! Бегом!

Про одежду забыв, на песке брошенную, подхватили товарищи коллегу и как были в плавках одних, так и понеслись в санчасть, которая тут совсем неподалеку была. Иволгина туда доставили быстро, но без толку, потому как уже остывать он начал. Тело совсем безжизненное выходило, что зря тревожили. Навсегда человек из мира этого неуютного убежал, где квартиры для него не хватило, а злой дух, выполнив работу свою мерзкую, из бездыханного тела вышел и обратно к своему носителю дунул.

С высоты видел он, как суетятся вояки испуганные, стараются как. Ухмыльнулся поганец зло: «Обижаете, товарищи! Не в бирюльки я пришел с вами играть, а коварное зло править, как по статусу положено мне».

И еще внимание обратило создание бессердечное и безжалостное на офицера, что со всеми не убежал. Пригляделось оно и узнало в человеке том Голоконя, который, сидя на песке, руками голову обхватил и горевал очень. Хотел и этого злой дух вернуться да порешить, но не стал, видя, как мучается человек. Что убивать, коли и так страдает? Ухмыльнулся сатаненок разочек еще один, улыбнулся злорадно и полетел себе.

А Голоконь, на берегу оставшийся, сидел на песке и от дикой боли душевной дрожал весь, потому что именно себя считал прямым виновником гибели товарища. Почем зря клял он голову свою идиотскую, которая соревнование дурацкое такое выдумать умудрилась и человека погубила ни за что ни про что бесшабашная, несуразная.

Чтобы хоть как-то заглушить душевную боль, пошел Голоконь к канистре с водою огненной, взял в руки ее и, приложив к губам отверстие, сосать начал жадно. Чувство меры совсем от беды посеяв, дозу принял мужик огромную и подстреленным на песок свалился.

Возвратились люди напуганные и смотрят, Голоконь лежит, шпагой до отруба накаченный, и чуть не озверели прямо. Они, значит, товарища своего спасают, а мразь эта втихаря хлещет! Поминает дружка в одиночку. Собрались воины намять бока негодяю, да командир остановил их гневно матом авиационно-техническим и следующее сказал:

– Не трогайте козла этого, мужики! Не дай бог, и он кони двинет! Труба тогда полная! – сказал и, вздохнув тяжело, добавил: – Давайте-ка допьем лучше, товарищи, да друга своего помянем. А там, что бог даст. Утро – мудреней вечера, как говорится.

Рассевшись молча кружком, стали авиаторы дары божьи помещать в себя, а закончили когда, почивать пошли, Голоконя унося невменяемого. И хотя приказывал командир не бить пьяного, однако правый пилот раза два ему по заднице умудрился дать. Да только было оружейнику то все равно, что мертвому Иволгину припарки.

На другой день всю группу, лихо в командировке отличившуюся, на «Антоне» домой отправили, получения самолета из ремонта не дав дождаться. Взамен на том же транспортнике за ним другой экипаж прислали.

Иволгина похоронили. Помянули. Настало время за случившееся безобразие наказывать. Назначили в полку собрания по категориям, как по уставу положено. Отдельно старшие офицеры, отдельно младшие, и прапорщики тоже отдельно.

Низшая категория между делом без взысканий серьезных проскочила – по выговору для порядка дали. И все на этом. Нелепо вину на прапорщиков распространять, когда те с офицерами находились и согласно уставу не могли, как подчиненные, начальникам своим замечания делать.

Старший офицер в группе провинившихся всего один был командир корабля гвардии майор Тугой. Сравнительно немногочисленное собрание старших офицеров, именно по поводу персоны его собранное, не заняло много времени. После выступления трех человек, присутствующий на собрании комдив гвардии генерал-майор Баранов собственный вердикт вынес: