Текст книги "Последняя комната"

Элисон проснулась оттого, что сильно замерзла. Она перевернулась на другой бок, чтобы улечься поудобнее и открыла глаза.

Ее испуг был мгновенным и таким сильным, что она замерла в оцепенение. Сердце ее заколотилось так сильно, что Элисон казалось, слышала его быстрые удары. Когда первое потрясение прошло, она приподняла голову от подушки и широко распахнутыми глазами посмотрела в лицо Эштона.

Мужчина лежал, отвернув голову в противоположную от нее сторону, и Элисон не смогла разглядеть спит он или нет. Он был одет как накануне – в джинсы и свитер и лежал на второй половине дивана, ничем не укрываясь. Не дожидаясь пока он повернет голову, поддавшись инстинкту, Элисон откинула голову на подушку и почти бесшумно повернулась на другой бок, оказываясь снова лицом к окну.

Она вжалась в подушку и замерла, потому что услышала за спиной характерный шорох. В то же мгновенье на ее предплечье легла тяжелая рука, и у Элисон скрутило все внутренности. Она напряглась настолько сильно, что кровь застучала в висках, а в ее легких закончился воздух, потому что последние несколько секунд она не дышала. Она замерла в ожидание, что последует далее, но рука Эштона просто лежала на ее плече, придавливая своей тяжестью.

Если бы он мог видеть сквозь ее тело, то увидел бы, как Элисон зажмурилась и сжала со всей силы под одеялом руки в кулаки. Так она смогла справиться с сильными эмоциями, которые овладели ей, и если бы она не сделала этого, наверное, не сдержала бы громкий вздох, переходящий в стон.

В мощном потоке чувств, нахлынувших на нее, смешалась тревога, тоска, бессилие, и немыслимое спокойствие. Из-за последнего все происходящее казалось вымыслом воображения, потому что это не должно было дарить чувство защищенности, равного которому Элисон не испытывала никогда в жизни. Вмиг отступили все ее тревоги и страхи, словно их никогда и не было. Проходили минуты, и это чувство разрасталось внутри нее, освобождая Элисон от внутренней скованности, а на глазах ее выступали слезы.

Это было так неожиданно. Новые ощущения. Она изучала их, искала их истоки, пыталась дать им объяснение, но у нее ничего не получалось. Или она просто боялась сделать это, потому что так было легче. Стоило назвать их причину – стало бы страшно, появились бы новые проблемы. Легче промолчать самой себе. Так шептали ее внутренние демоны, которых сейчас она видела почти по-настоящему. Они стояли полукругом на полу и вынуждали ее принять решение в эту же минуту. И она сделала это…

С наступлением рассвета ветер окончательно стих, а небо почти полностью расчистилось. Элисон осторожно встала, и почти бесшумно, чтобы не разбить на осколки тишину, царившую в комнате, вышла на улицу прямо в пижаме. Она посмотрела вокруг и подумала, что день обещает быть тихим, но пасмурным. Воздух стоял, не шелохнувшись, не было ни малейшего ветерка. Она вдохнула полной грудью, уже по-весеннему, теплый воздух, напоенный множеством ароматов, и прислушалась к тишине.

Элисон долго стояла так, вдыхая запах весны, и постепенно растворяясь в тишине этого утра.

Глава 11 Скиталец из города, где растет ясень99
  Эштон Уандер. Ashton – в пер. со стар. англ. «из города, где растет ясень» (from town of ash tree) Wanderer – в пер. с англ. странник, скиталец.


[Закрыть]

…В своей невидимой темнице

Невидим был я сам себе.

И сном притворным покоренный,

Искал себя в той темноте

Смирившись с узника цепями,

По кругу следовал годами.

Я взгляда вверх не поднимал,

За правду цепи принимал.

***

Впервые за многие месяцы Эштон спал спокойно и крепко, хотя обычно мучился бессонницей, и ему требовалось много времени на то чтобы заснуть.

В Лондоне по ночам он обдумывал рабочие дела, прорабатывал стратегии и нюансы того или иного дела, и засыпал под утро, а через несколько часов будильник вырывал его из хрупкого и тревожного сна, в итоге у Эштона было хроническое недосыпание, на которое он уже давно не обращал внимания. Здесь во Флитвуде, причинами его бессонницы могло быть все что угодно, начиная от чрезмерного количества виски, – алкоголь всегда имел такой эффект на его организм, и заканчивая мыслями о нынешней работе.

Сегодняшняя ночь не стала бы исключением, если бы не разбилось окно в комнате Элисон.

Зачем он спустился глубокой ночью в гостиную? Кажется, хотел сварить себе кофе и поработать за ноутбуком. Ему помешал короткий стон, который издала Элисон во сне как раз в то самое мгновенье, когда он оказался рядом. Он остановился по дороге на кухню и подошел к спящей девушке. Свет горящей свечи в руке Эштона не разогнал полумрак, который скрывал лицо Элисон и он не понял, спит она или нет.

Он хотел спросить все ли в порядке, но побоялся разбудить ее. Возможно, это всего лишь дурной сон, а не последствия сотрясения, о котором он подумал. Он присел на край дивана и решил подождать, если она снова застонет во сне, то разбудить ее.

Эштон даже не заметил, как отключился. Зато хорошо запомнил свои ощущения, когда проснулся и понял, что находится не в своей комнате.

Как только открыл глаза, Эштон ощутил непонятную растерянность. Словно вчера он упустил нечто такое, что никак нельзя упускать, и теперь произошло необратимое. Такое чувство бывает, когда забываешь что-то очень-очень важное, и никак не можешь вспомнить.

Эштон встал и вышел на улицу.

Он долго простоял на веранде, выкуривая одну сигарету за другой, стараясь стряхнуть остатки сна и того наваждения, что завладело им еще накануне вечером.

Сквозь серые облака, которыми было обложено небо, пробивался тусклый солнечный свет и дул легкий прохладный ветер, но Эштон не замечал ничего вокруг. Он был глубоко сосредоточен на своих мыслях.

Спустя некоторое время он вернулся в дом и на всякий случай обошел все комнаты, зная, что это, в общем-то, бесполезно.

Не было ни одной вещи забытой Элисон, ничего хоть сколько-нибудь напоминавшее о ее присутствии в доме. Словно и не было никогда здесь никого кроме него, словно все воспоминания Эштона были вымыслом его больного воображения. И если бы не ощущение, которое преследовало его, пока он переходил из одной комнаты в другую, он бы так и решил. То было ощущение, будто свет покинул дом, и он снова стал мрачным, грязным и нежилым. Как раньше, когда Эштон только приехал сюда прошлым летом. И только лишь это ощущение доказывало ему, что воспоминания его не были иллюзией…

Время потянулось своей вереницей, сменяя дни и недели. Внешне ничего не происходило – Эштон был, как всегда, невозмутим, показательно уверен в себе и спокоен. Каждое утро, как и прежде, он вставал, выпивал крепкий кофе и уезжал на работу. Проводил там времени больше, чем того требовалось, и незаметно оно растянулось до самого вечера. Незаметно свободное время стало каторгой. Незаметно алкоголь и работа превращались в его лучших соратников против чего-то, что он не мог объяснить себе сам.

Он не узнавал самого себя, был парализован собственной никчемностью. Он маялся, пытаясь прогнать свое упадническое настроение, пытаясь выветрить из головы мысли о том, что с ним происходит что-то ему неподвластное. Эштон ощущал непонятную меланхолию, которая крепко держала его, не отпуская ни на минуту, и словно вялотекущая болезнь, поразила его мозг, заставляя работать как-то неправильно. Он не знал, как прогнать ее, чем себя занять, и как сосредоточиться хоть на чем-то.

Находясь в доме, он чувствовал свою никчемность особенно остро. Она не появилась в одночасье, а зарождалась постепенно, была соткана из сотен тысяч мгновений, которые Эштон прожил в этом доме. И хотя все они казались на одно лицо, и каждый его день во Флитвуде был похож как две капли воды на предыдущий, дни эти как фрагменты вставали друг за другом, сплетая определенный узор, не замечать который, пришло время, стало невозможно. Дом являлся напоминаем о том, что Эштон сейчас имел, к чему он пришел…

Что испытывает человек, который отчаянно, до ощущения нехватки воздуха, хочет вернуть прошлое, но понимает что это невозможно, и осознает свое бессилие перед жизнью? Когда представляет, а точнее видит наяву, как было, но в этот момент его накрывает настоящее, которое ему настолько чуждо, что иногда просыпаясь по утрам, он не хочет открывать глаза чтобы оттянуть момент встречи с этим настоящим? Лишь оттянуть, а не предотвратить как того бы хотелось, потому что настоящее уже есть и ничего с ним не поделать.

Отчаянье, бездействие, безысходность, никчемность, – ни одно из этих слов не подходило для того чтобы назвать то, что испытывал Эштон. Ему потребовалось несколько месяцев, чтобы понять это и всего одно утро, чтобы найти нужное слово.

Голод.

Это неприятное, выматывающее ощущение, дающее предательскую слабость в теле. Оно не позволяет мыслить так, как хотелось бы, и подчиняет себе. Оно вызывает чувство опасности и держит в постоянном напряжении. Даже если оно пропадает на какое-то время, все равно не можешь отделаться от ожидания, что оно вот-вот вернется.

Эштон проснулся как-то и понял, – то, что он чувствует сейчас очень похоже на голод. Только разница в том, что физический голод можно легко заглушить, а то, что бушует внутри него, к сожалению, так просто устранить невозможно. И он не выдержал, собрал вещи, сел в машину и вернулся в Лондон.

С Флитвудом было покончено, думал он, пока гнал машину по трассе, и ощущая при этом странную тоску.

Он думал, что в Лондоне все встанет на свои места и его жизнь станет прежней, но как только открыл дверь, вошел в свою квартиру и сделал несколько шагов по серому, блестящему полу, почувствовал, как отчаяние захлестнуло его еще сильнее.

Эштон жил в большом многоэтажном доме на одном из верхних этажей. Его квартира была просторной, лаконично обставленная дорогой мебелью, которую сейчас он не узнавал. Не мог вспомнить, сам покупал тот или иной предмет интерьера или это секретарша заказывала по каталогу, потому что у него не было времени. Все казалось ему чужим, словно принадлежало не ему. Словно он никогда здесь не жил. Да он и не жил – приходил переночевать и только, проводя все остальное время на работе.

Первое время он был рад, что вернулся в свой город. Первое время он пытался всеми силами воссоздать свою прошлую жизнь. Бросил курить, стал выходить на пробежки, позвонил давним приятелям и приятельницам, даже встретился с некоторыми из них. Но Эштон быстро понял, что общение с людьми из его привычного круга, как ни странно, тяготит его, от никотина за то время, что он находился во Флитвуде, у него успела сформироваться зависимость, а тело наотрез отказывалось воспринимать физическую нагрузку. А еще он понял, что остался один. Впервые наедине с собой. И впервые в своей жизни он не знал, что будет завтра. Раньше его жизнь была расписана на недели, а то и месяцы вперед, и иногда он чувствовал, что она принадлежит кому угодно, но только не ему самому.

Сейчас же она принадлежала только ему, но Эштон не знал, что с ней делать. Как распорядиться ею и почувствовать себя живым. Он чувствовал себя похороненным заживо в своей квартире. Хотелось сбежать от одиночества, но он не знал, как это сделать.

Город казался очень тесным, стены зданий давили на него, и Эштон перестал выходить из дома, не потому что ему некуда было пойти, а потому что не хотелось никуда идти. Все вокруг было одинаково ненужным. Он пытался воспринимать это время как свой вынужденный отдых, но у него ничего не выходило. Его не покидало ощущение, что все двери словно разом закрылись для него, и он стал изгоем для всех.

Постепенно Эштон все глубже и глубже опускался в колодец своей апатии и своего безразличия. Он был свободен, но ощущал себя словно в невидимой темнице в невидимых кандалах. Он не ожидал такого предательства от своей головы, которая напрочь отказывалась работать, как положено, как он привык. По идее он должен был перешагнуть через все проблемы, пройтись с размахом через эту полосу и выбросить из головы как ненужный мусор, но Эштон не мог. Хотел, но не мог. Хотел, потому что знал это правильный путь, не мог, потому что не чувствовал что ему это нужно. Вот так неожиданно, но это было правдой. И когда он понял это, все потеряло смысл. Абсолютно все. Эштон понял, что вернулся в свою квартиру, но вернуть свою прошлую жизнь уже не получится. Как прежде жить он не мог, а по-новому еще не научился, да и не хотел. И это стало последней каплей.

Сам не заметил, как начал много пить. Намного больше, чем позволял себе во Флитвуде. Он быстро привык к постоянному состоянию полу опьянения, когда мысли вялотекущие и хаотичные, а чувства, притупленные настолько, что можно просто констатировать их, замечая, словно со стороны. Эштон вообще сейчас смотрел на себя исключительно со стороны и не узнавал, в человеке, которого видел, себя. Алкоголь стал единственной отрадой в его жизни, и, осознавая это, Эштон впадал в еще большее отчаяние, потому что это было самое настоящее дно, на которое он затащил сам себя.

Алкоголь давал сомнительное удовольствие на довольно короткий промежуток, и первое время Эштону было этого достаточно, но потом организм привык, и он увеличил дозу, а потом еще и еще. Хотелось залить, заполнить пустоту внутри себя, но сделать это было невозможно, и он начал ловить от своего больного состояния какой-то ему одному понятный кайф.

Эштон оправдывал свои действия, говоря себе, что сам решает, как получать удовольствие от этой жизни, во-первых, и что когда что-то изменится, потребность в чрезмерном количестве спиртного пропадет, во-вторых. Кроме того, физическое недомогание прекрасно оправдывало ничегонеделание, к которому он никак не мог привыкнуть на трезвую голову. Одним словом, он нашел идеальный способ существования – собственное плохое самочувствие. А чувствовал он себя прескверно.

Его тошнило от одного осознания, что за окном день, от слишком яркого и жизнерадостного света солнца и, главное, времени, которое днем плелось слишком медленно. Эштон ненавидел день из-за своего вынужденного безделья. Он занавесил окна плотными портьерами и спрятался, таким образом, от окружающего мира. В конце концов, кто мог осудить его? Чье мнение ему было важно?! Слово «важно» вообще утратило свою значимость и превратилось в пустой звук…

Времена суток поменялись для Эштона местами. Ночи напролет он просиживал у телевизора и пил, думая о том, как хорошо было бы, если бы ночь была постоянно. Темнота словно скрывала и защищала его от внутреннего демона, постоянно нашептывающего о том, в какой крах обратилась его жизнь. Ночью этот демон спал, но непременно появлялся вновь, стоило заре заняться на небе. Поэтому Эштон ненавидел рассветы и старался к тому времени, как ночная мгла начинала рассеиваться, набраться достаточно, чтобы забыться крепким сном. То количество спиртного, которое он выпивал, дарило ему желаемое забытье, и усыпляло в два счета. Он спал весь день так, как никогда раньше, крепко, видя красочные сны, похожие на кинофильмы, которые не запоминал, и выныривал из своих миражей только к ночи. С ее наступлением ему становилось значительно лучше, но и это время Эштон не старался растянуть. Если бы у него был выбор, он выбрал бы спать круглые сутки.

Иногда он не мог сосредоточиться на фильме или бестолковой программе, и тогда слонялся по дому, много курил и предавался долгим воспоминаниям о своей прошлой жизни, пытаясь понять, что делал в ней не так. Эштон попытался вспомнить последний год своей жизни, и к своему удивлению понял, что не смог бы отличить его от трех предыдущих – настолько его жизнь была монотонна. Но за этой монотонностью скрывалась та стабильность, которую он так ценил, и к которой стремился всю сознательную жизнь. Эштон потратил много усилий, тщательно создавая свою идеально устроенную жизнь, и ценил независимость и уверенность в завтрашнем дне.

Он искал ответ на вопрос, что такое важное он все-таки упустил и теперь расхлебывает, платит за свои ошибки? Эштон ломал над этим голову, но так и не получал ответа, и в итоге решил что уже в любом случае это не имеет значения потому что был уверен – исправить что-либо уже невозможно, как и построить свою жизнь заново. В один прекрасный день он понял, что сейчас уже поздно. Ему сорок, а в этом возрасте люди пожинают плоды своих трудов, а не начинают с нуля. Сейчас Эштон оказался у этого самого нуля. И осознание этого стало почти откровением. Но Эштон испытал странное облегчение. Он понял, что с прошлым покончено, будущего у него нет, а ощущает он при этом полное безразличие.

Еще несколько бессонных ночей после этого он провел, пытаясь прогнать одну навязчивую мысль, пока, наконец, не понял, что сделать это невозможно и, наверное, даже не нужно. Тогда, едва дождавшись начала рабочего дня, он взял в руки телефон и сделал несколько звонков. Уже спустя пару дней были готовы все документы, и Эштон оформил сделку.

То настоящее, в котором он барахтался, Эштон не выбирал. Так он думал, возвращаясь в Лондон, и считал что все происходящее – вынужденный период застоя. Он думал, что в Лондоне ему станет лучше, но стало только хуже. Ничего не изменилось, и настал момент, когда Эштону пришлось осознать и принять – то настоящее, которое у него есть, не что иное, как его жизнь. Такая, которую он сам себе создал.

Он провел в Лондоне всего шесть недель, – конец марта и половину апреля, но эти шесть недель показались Эштону месяцами. Они стали временем его изгнания, его личного персонального ада. Он знал что, продав свою квартиру в Лондоне, окончательно сжигает мосты с прошлым, и это путь в никуда, а возвращение во Флитвуд – еще большее падение на самое дно, но к своему удивлению испытывал от этой мысли какое-то мазохистское удовольствие.

Хотелось сделать все еще хуже, как можно хуже.

Что могло быть хуже дома во Флитвуде?

Как-то под вечер Эштон услышал характерный треск и вышел в сад. У старой яблони упала ветка и перегородила дорожку к дому. Окинув ее взглядом, Эштон пожал плечами и хотел вернуться в дом, но потом передумал и решил убрать ветку, хотя бы просто оттащив ее в сторону от дороги. Потом решил, что ее можно сломать и использовать в качестве дров – несмотря на апрель, в доме еще было прохладно, а колотых дров не было, и Эштон замерзал, потому что выйти во двор и взять в руки топор, было лень.

Сломав одну сухую ветку, и сложив из получившегося хвороста кучу, сам не заметил, как начал немного расчищать территорию перед фасадом. Эштон не преследовал никакой цели, но ему понравилось ощущение собственного действия. Пусть оно и было таким бесполезным. Он провозился всего минут пятнадцать, но когда разогнул спину, то почувствовал дикую усталость. Тело отказывалось слушаться, а перед глазами заплясали разноцветные искры.

Незаметно он стал все больше времени проводить на улице. Не преследуя никакой определенной цели, он находил себе занятие в саду и просто делал то, что ему хотелось. Эштон не думал о том, что делает и зачем, он просто делал то, что ему хотелось и, как ни странно, находил успокоение в грязной работе. Оказалось, что физический труд приводит мысли в порядок, и как бы расставляет все на свои места. Словно соприкасаясь с землей, море мыслей и тревог в его голове, переставало бушевать, и наступал штиль.

Однажды подняв голову от земли, чтобы стереть пот со лба, Эштон взглянул на небо, и оно заворожило его своим величием. Где-то сизое из-за туч, где-то чисто голубое с крапинками разорванных на кусочки белых облаков, сквозь плотную белую пену которых пробивались тонкие лучи солнца, скрытого за ними. Могучие старцы облака плыли не спеша по низкому, рваному, голубому небу, и казалось, протяни руку и дотронешься до них.

Эштон не просто смотрел на него, а разглядывал так, словно видел впервые. Облака на какое-то время застыли, перестали двигаться и все вокруг замерло. И Эштон замер. Он понял вдруг, что впервые в жизни делает то, что ему действительно нравится, от чего он получает истинное удовольствие. Пусть таким нелепым и бесполезным это является. Он делал не то что положено, престижно или правильно по его собственной системе координат, а то, что ему доставляло удовольствие. Простое душевное удовольствие. И это было так здорово, давало такое опьяняющее чувство свободы. Словно он нарушил все правила разом. Эштон громко рассмеялся, потому что в первое мгновение эта мысль показалась настолько абсурдной, что он даже не принял ее всерьез. Но потом улыбка сошла с его лица, и он долго-долго стоял, и смотрел вдаль – на небо.

Эштон не сразу заметил, что за ним наблюдают. Он обернулся и увидел девочку лет семи. Она стояла, приоткрыв калитку, но, не заходя в сад, и слегка наклонив голову набок, смотрела на него. Мужчина повернулся к ней и, отбросив в сторону ветки, которые держал в руке, тоже принялся разглядывать девочку. На ней было зеленое пальто, из-под которого выглядывал подол клетчатой юбки. Светло-рыжие волосы были убраны в низкий хвост и лежали на одном плече как у взрослой девушки. Ее, казалось, совсем не смутило, что ее заметили. Напротив, она выглядела очень спокойной, а вот Эштон был удивлен, потому что никогда раньше не видел тут детей.

Они оба так и стояли, молча разглядывая друг друга, и ни один не решался заговорить, а потом девочка развернулась и убежала.

Этот визит взволновал Эштона, он почувствовал легкое замешательство или неловкость от странной встречи. Он вытащил из кармана сигареты и закурил, после чего вышел за калитку, чтобы проверить, вдруг ребенок все еще там, но за калиткой никого не оказалось и Эштон, постояв некоторое время на дороге, вернулся в сад.

На следующий день он снова заметил девочку, которая стояла на том же месте и смотрела на сад. Когда Эштон спросил что ей нужно, она сразу же развернулась и ушла. После этого она не появлялась пару дней, а потом стала приходить снова, и каждый раз стояла, разглядывая сад, но стоило Эштону ее заметить и заговорить с ней, сразу же уходила.

Все менялось внутри у Эштона с каждым днем, и это очень сильно его выматывало, потому что каждый день теперь был для него, своего рода, испытанием. Его настроение было ему неподвластно, и каждое утро он встречал с опаской, потому что не знал, что принесет ему наступающий день

Иногда бывали дни, когда после бессонной ночи он не мог заснуть и чувствовал себя особенно скверно. В такие дни солнечный свет слишком резал глаза, а день казался бесконечным. Эштон маялся, особенно остро чувствуя свое вынужденное безделье и бесполезное ожидание, когда время этого безделья закончится. Обычно в такие дни он чувствовал смертельную усталость. Тело наливалось, словно свинцом и любое движение давалось с большим трудом. Голова была тяжелой, и хотелось спать. В такие дни он много думал, и мысли его были безрадостны настолько, что Эштону хотелось уснуть и проспать столько времени, сколько потребуется для того, чтобы изгнать их навсегда. Но спать он не мог, как не мог и не думать. Голова разрывалась от мыслей, которые бились друг об друга, не давай ему покоя.

Тогда Эштон старался занять себя чем-нибудь. Находил, более ли менее, интересный кинофильм, и вяло следил за жизнью на экране. Но, как правило, избавления от своего угнетения не получал, а напротив, ощущал как пустота внутри разрастается еще больше. Эштон смотрел на людей в кино и чувствовал себя нищим. Ему было не понять того, чем жили люди на экране, и в обычной жизни.

Как бы сумбурно это не звучало, но обычные общечеловеческие ценности не представляли какой-либо ценности для Эштона. Так он захотел сам, таким он создал себя, причем делал это намеренно, веря в то, что сможет прекрасно жить без глупых, как он считал, сантиментов, за которые принимал любые взаимоотношения, кроме партнерских.

Любые отношения считал зависимостью. Сделал свободу своей религией. Любовь считал сильнейшим оружием, которое может сломать человека. Ни предательство, ни ложь, ни даже смерть, а именно любовь. Неважно, какая она – счастливая, или нет, Эштон искренне верил, что она, все равно, ломает душу, и чтобы упорядочить все внутри себя, потребуется немало времени и сил, которых однажды может просто не оказаться. Поэтому он не позволял себе любить, растрачивать себя на отношения, а свое время на людей, которые рано или поздно исчезнут из жизни.

Эштон никогда ни в ком не нуждался. Он рано разорвал отношения с родителями, еще учась в колледже. Намного позже, на похоронах матери он виделся с отцом. Как и предполагал, он обнаружил, что ничего общего с этим человеком у него нет, несмотря на то, что отец был для Эштона прекрасным примером для подражания – примерный семьянин, любящий отец и муж, справедливый судья, на счету которого было множество известных громких уголовных дел.

Сейчас Эштон часто вспоминал об отце. Тот жил в Шотландии, на земле своих предков, куда перебрался после ухода со службы. Эштон не видел его лет восемь. Звонил иногда, по праздникам, а иногда забывал, и тогда получал записи на автоответчике, которые слушал, придя домой за полночь, отмечая где-то у себя в мыслях, что нужно перезвонить, но обычно забывал об этом уже на следующее утро.

Сейчас вдруг понял, что скучает по отцу.

Но не могло быть и речи о том, чтобы связаться с ним или уж тем более встретиться. Что он скажет? Что потерял лицензию, загубил карьеру, прославился на всю столицу и его имя прополоскали во всех газетах и блогах, а теперь он спивается в полуразвалившемся доме своего покойного дяди, от которого давно надо было избавиться?!

Но случались в нынешней жизни Эштона и другие дни. Такие, когда беда его не казалась серьезной, и настроение, нельзя сказать, что было хорошим, но оно не было плохим настолько, что не хотелось жить. Жаль только, что таких дней было намного меньше, чем тех, которые были заполнены пустотой и беспокойством.

В такие дни Эштону особенно легко дышалось, а на душе, несмотря на щемящее ощущение неправильности, было спокойно. Пусть это спокойствие граничило с безразличием и апатией, зато Эштон мог не думать ни о чем. Словно ничего скверного с ним не произошло, ничего он не потерял, и время это, не время утраты, а время накопления чего-то нужного и полезного для будущего. Эти мысли пугали его, потому что казались абсурдными, и Эштон старался их прогонять. Он старался не думать о том, что будущего у него, в общем-то, нет.

Вместо этого он старался растянуть день на максимум, приостановить часы любым возможным способом. Если ему было невыносимо находиться в доме круглые сутки, или он не мог, по обыкновению, отключиться после бессонной ночи, то уезжал к морю. У моря Эштон искал ответы на не заданные и даже не сформулированные толком вопросы. Приходя на побережье, он сам ощущал себя морем – огромным, сильным, но одновременно темным, неизвестным, и таким чужим. Здесь Эштон особенно остро чувствовал себя забытым всеми. Он не знал, что тянуло его на побережье вновь и вновь, но однажды понял, – море было единственным, к кому можно было придти и спросить совета, что делать со всем этим.

Он находил пустынные побережья и бродил по кромке берега часами, до тех пор, пока ноги не начинали гудеть, а желудок сводить болью от голода. И если физическая работа в саду заглушала тревоги, выматывая до усталости, то море, напротив, вытаскивало на поверхность все то, что Эштон так тщательно старался спрятать.

Когда он возвращался домой, то садился на веранде, глядя в пространство и сам того не осознавая, упиваясь свободой от самоуничтожения и самобичевания. Иногда в такие моменты он ловил себя на мысли, что боится даже пошевелиться, спугнув тем самым ощущение абсолютного покоя. В такие дни он сторонился людей, опасаясь, что любая встреча с ними отнимет у него драгоценное время и, вдруг, лишит чувства спокойствия.

Однажды, вернувшись домой после такой прогулки, Эштон как только успел зайти в сад, увидел уже знакомую ему девочку. Она стояла на дорожке, ведущей к дому, и внимательно разглядывала землю в саду.

– На что ты смотришь? – вместо приветствия спросил ее Эштон, предполагая, что она опять убежит, но на этот раз ошибся.

– Представляю, как тут все посажу, – ответила она совершенно спокойно.

– Тут? В моем саду? – Эштон удивленно вскинул бровь.

– Да, – невозмутимо ответила девочка.

Эштон не нашелся что возразить, но ребенок опередил его.

– Тебе все равно, а мне очень нужно!

– Почему ты одна? Где твои родители? И где ты живешь? – строго спросил Эштон.

– Там нельзя ничего сажать, – с неприкрытым сожалением протянула девочка.

– Я не о том, – уточнил мужчина. – Откуда ты тут взялась?

– Я живу у папы, – ответила она с такой интонацией в голосе, как будто это был очевидный факт, не знать который было невозможно.

Тут Эштон понял.

– Ты дочка Тома Уилкса?

– Я Изи, – девочка подошла и протянула руку. – А ты Эштон, я знаю. Папа говорил мне.

Эштон не вытащил руку из кармана для ответного приветствия.

– Иди домой, – сухо произнес он и направился в дом, а девочка вопреки обыкновению осталась стоять на том же месте.

И снова он ощутил непонятную неловкость и досаду, которые нарушили его и без того зыбкий внутренний покой, но в то же время всколыхнули в нем осознание радости от чужого присутствия в его такой, сейчас, ограниченной жизни. И путь это была всего лишь дочка Тома, и ей нужно было только лишь поиграть в его саду, Эштон понял что ему, не неприятна эта ситуация.

Той ночью Эштон включил радио, и сидел в гостиной на диване, по обыкновению пил кофе, много курил и слушал ретро музыку, которую обычно гоняют по ночам. Он старался как можно дольше не ложиться спать, потому что не знал, каким будет завтрашний день, но сон, как назло одолел его очень рано, и Эштон уснул в гостиной. Усталость его была желанная и естественная, и ни капли спиртного не потребовалось, чтобы заглушить реальность.

Апрель закончился и наступил самый прекрасный месяц в году – май. Деревья в саду выпустили мелкие молодые листочки, из земли вылезала первая трава, а воздух становился с каждым днем теплее.

Каждый вечер заходил Том, и если бы не его визиты, Эштон, наверняка бы, свихнулся от своего тотального одиночества. Обычно Том появлялся ближе к семи вечера, стучал в окно гостиной и усаживался на веранде, закуривая. Эштон хмурился, но всегда открывал дверь, выходил и молча, протягивал руку, чтобы поздороваться. К этому времени он обычно окончательно приходил в себя после долгого дневного сна, успевал выпить кофе и выкурить пару сигарет. О еде он стал регулярно забывать, но старался впихнуть в себя хоть что-нибудь. Обычно, это был быстрорастворимый суп, который он покупал еще зимой для Элисон, и запас которого остался у него до сих пор. Бутылка пива, которую он выпивал с Томом, приводила Эштона в более ли менее бодрое состояние, и он был не против компании на пару часов, пока время не приблизится к его любимому времени суток – к ночи.