Текст книги "Последняя комната"

У него не было ни сил, ни желания для общения, и он не понимал, зачем Том приходит к нему, почему просто не забудет о его существование по соседству. Эштон мог бы попросить, чтобы он не приходил, но не делал этого, потому что не хотел, тем самым, подтверждать догадки соседа о своем состояние. Эштон видел, с каким сочувствием Том иногда на него поглядывал, и это его откровенно бесило. Но заявить об этом напрямую ему что-то мешало, и он уныло слушал соседа вполуха, не вникая в суть. Том рассказывал что-то о работе, о конференциях, на которых когда-то он побывал, о прочитанных недавно книгах и иногда о своих собственных.

В один из таких вечеров, Том, ни с того ни с сего, сказал, что ему звонила Элисон.

– Она звонила тебе? – с удивлением переспросил Эштон.

– Да, но это было давно. Кажется в начале апреля. Ты тогда уехал в Лондон. Я решил что насовсем. Сказал об этом ей, и о том, что дом продать не получилось, и, наверное, уже не получится. Она, кстати, обрадовалась.

– Почему? – в голове Эштона звучало неприкрытое недоумение.

– Ну откуда мне знать, – пожал плечами Том. – Наверное, не хотела, чтобы тут все поменяли, сделали ремонт.

– Ей какая разница…

Том в ответ лишь снова пожал плечами, хотя Эштону показалось, что он слукавил, говоря, что не знает.

– Она не вернется сюда, – невпопад сказал Том, прерывая его мысль.

– Знаю, – ответил Эштон и поразился тому, с какой уверенностью произнес это, словно уже размышлял над этим и пришел к точно такому же выводу.

– Почему ты так хочешь продать этот дом?

Эштон промолчал в ответ. В этом доме он провел все свое детство. Каждое лето по три месяца он жил тут, и это было самое счастливое время. Эштон хотел продать не дом, а воспоминания, которые связаны с ним. Избавиться от постоянного напоминания о том, как было и как стало. А сейчас он был вынужден жить в этих воспоминаниях, проживать, перерабатывать свои чувства как какая-то машина перерабатывает ненужные отходы.

– Собери вещи и уезжай… – прервал Том его размышления.

– Я уже был в Лондоне, – ответил Эштон с безразличием.

– Я не говорю про Лондон. Эштон мир это не только Лондон. Подумай или вспомни, чего бы ты хотел? Где бы хотел побывать. Все хотят побывать где-то, – в привычной для него манере пожал плечами Том.

Эштон нахмурился, словно услышал нечто необычное. Он не знал, чего он хотел. Тогда, раньше он хотел славы, статуса, стабильности, хотел покорять и побеждать. Вот чего он хотел. Но это было уже в прошлом. Когда-то очень давно.

Так уж получилось, что он жил не своей жизнью. Сам себе стал тюремщиком, заключив в оковы, и указал путь, не спросив при этом себя, хочет ли он идти этим путем. Свобода выбора пугала Эштона, он не привык быть свободным. И что делать с этой свободой он не знал. Хотелось обратно в клетку, но дверца ее захлопнулась, да и за то время, что он провел на воле, он уже успел почувствовать ее прелесть.

– Это сложно.

– О, еще бы. Сложно, мягко сказано, – усмехнувшись, ответил Том. – Но только ты сам можешь вытащить себя. Никто никогда не сделает этого за тебя.

«Иногда бывает уже слишком поздно», – подумал, с уверенностью Эштон.

– Скажи своей дочери, что я не против, – спустя некоторое время сказал он. – Пусть приходит, когда хочет, и делает в саду, что хочет.

Том ничего не ответил, лишь усмехнулся и похлопал Эштона по плечу.

Когда он ушел, Эштон решил еще немного посидеть на свежем воздухе. Этот разговор об Элисон заставил его задуматься о том, почему он так часто вспоминал ее пока жил в Лондоне. Пару раз, встречая на улице девушек похожих на нее, он невольно вздрагивал, потому что даже не думал, что ее образ настолько плотно врос в его память. У него из головы не выходили ее жесты и мимика, внимательный умный взгляд, с которым она отрывисто бросала какую-то фразу, ее длинные всегда растрёпанные волосы. Иногда эти воспоминания его откровенно бесили, он пытался понять, что такого в этой невзрачной с первого взгляда, девушке. И не мог. Крутился вокруг ответа, но никак не мог себе его четко сформулировать.

Эштон думал об Элисон как о странной случайности, в своей жизни. После встречи с ней в его жизни начали происходить разительные перемены. Элисон ассоциировалась у него с утратой его прежней жизни. И он винил в этом ее. Глупо, сейчас это казалось ужасно глупым, но зимой он винил ее, да и весь мир вокруг. Но мир был где-то, а Элисон рядом и Эштон срывался на ней. Сейчас, вспоминая это, ему делалось не по себе.

Но все это уже осталось в прошлом, а сейчас…

Сейчас наступала весна. Каждый день, каждый час, она все больше преображала окружающий мир, меняя его, после зимы, до неузнаваемости. Эта весна стала для Эштона какой-то нереальной. Он смотрел на все вокруг так, словно видел впервые в своей жизни. Ему казались слишком яркими листья на деревьях, неестественно голубым было небо, и даже облака, которые двигались бесформенными телами высоко в нем, тоже виделись Эштону чем-то необычным. Но особенно его удивлял запах. Точнее запахи. У этой весны они были фантастичными.

Эштон никогда не ощущал такого. Как только просыпался, он открывал все окна и позволял ветру продувать дом насквозь, принося с собой запахи цветущей зелени, пыли, земли, тлеющих от сгоревшего где-то костра, листьев, и дыма от него. Но главным был запах солнца. Эштон не знал, что еще могло так пахнуть. Сладким, и в тоже время свежим, чем-то горячим, мягким, тихим, спокойным… У солнца был именно такой запах, и Эштон пропитывался им насквозь, впуская в свой дом. Солнце нагревало стены и мебель, и, дотрагиваясь до какой-нибудь поверхности своей ладонью, Эштон ощущал, как тепло передается ему.

С наступлением глубокого вечера он выходил на веранду или в сад, садился на скамейку и прислушивался к тишине. Все вокруг дышало весной. Такие вечера бывают только в мае, когда воздух прохладный и прозрачный, а закат безупречно чистый. Когда незаметно вечер превращается в ночь, и ее звездное, иссиня-черное небо, завораживает своей глубиной и бесконечностью.

Проходили недели и незаметно полное одиночество, изоляция от внешнего мира, находящегося за стенами этого дома, стали для Эштона благом, а не наказанием. В одиночестве можно было подолгу думать о том, на что раньше он не обращал внимания, читать то, на что раньше у него не было времени или просто смотреть на то, чего раньше, попросту, не замечал. Одиночество и время из наказания превращались в отраду и Эштон начал ценить их, просто потому, что больше у него ничего не было.

Время шло незаметно, дни сменяли друг друга, и он перестал смотреть на календарь. Он отпустил время и отпустил себя, и впервые в жизни позволил себе плыть по течению. Он начал ощущать течение времени и своей жизни. Эштон дышал, а не задерживал дыхания перед очередным броском или марафоном, потому что не было ни бросков, ни марафонов, была только сама жизнь. Его жизнь такая, какая есть, без прикрас и фальши. И ему это нравилось. Эштон пытался ответить себе на вопрос, что же было до этого года? Тоже жизнь?! Только иная, неправильная. Или сон, которым он спал? Если так, то почему не случилось того, что случилось с ним раньше, почему он не проснулся раньше? Но ответов Эштон не знал.

Он вообще ничего не знал о жизни, как теперь оказалось. Но самое главное, что он не знал, как привести к некому общему знаменателю свои прежние установки, по которым жил, и новые изменения, произошедшие в нем так неожиданно. Эштон и сам не успевал за ними, не успевал контролировать их, управлять ими так, как привык управлять и контролировать всю свою жизнь. Изменения просто произошли, сильно пошатнули его привычный уклад мыслей и заставили мыслить по-новому. Когда Эштон это понял, было уже поздно и ему не оставалось ничего другого как принимать свои перемены.

Его успокаивало присутствие Изи. Эта неразговорчивая девочка приходила ежедневно и, действительно, что-то сажала. Она приносила с собой набор крошечных садовых принадлежностей, и ковыряла ими землю, устраивая грядки и поливая их водой из лейки. Она никогда не здоровалась с Эштоном первая, но вежливо отвечала на его приветствие, и никогда не приставала к нему с вопросами, чем сразу завоевала его симпатию.

Однажды Том привел Изи за руку и попросил присмотреть за ней. Его срочно вызвали на работу, и он не мог оставить дочь дома одну. Эштон не был в восторге от этой просьбы, но отказывать не стал. Тем более что Изи и так проводила в его саду каждый день не меньше часа. Какая разница, если сегодня она поиграет подольше, подумал он и согласился.

На улице было довольно тепло, и девочка не спрашивая разрешение, прошла в сад и села за стол под яблоню. Она вытащила альбом и цветные карандаши и начала рисовать. В его компании она явно не нуждалась, и Эштон оставил ребенка в одиночестве. Он вернулся в дом и принялся готовить завтрак.

Спустя час он вышел проверить Изи. Девочка сидела на том же месте и, по-прежнему, рисовала. Он предложил ей зайти в дом, но она отказалась.

– Будешь сидеть тут весь день, – спросил Эштон.

– А что еще делать? – ответила она равнодушно.

– Есть хочешь?

– Да.

– Кроме кофе и супа ничего нет.

Изи поморщилась.

– Не люблю суп.

– Выбираешь кофе? Есть печенье.

Изи пожала плечами.

– Детям нельзя кофе. А Мама не разрешает печенье. Но Джейн приносит мне, и мы едим в нашей комнате. Джейн покупает его на деньги, которые мама дает ей в школу…

Эштон не понимал, зачем девочка все это ему рассказывает, но слушал не перебивая.

– Скоро нашу комнату отдадут маленьким сестрам, – продолжила Изи и опустила глаза, а Эштону показалось, что она смутилась.

– Кто такая Джейн? – спросил он, чтобы поддержать разговор.

– Моя сестра.

– И где же ты будешь есть свое печенье?

– Я буду жить с папой, – подняла глаза Изи. – Он согласен. А Джейн не так уж сильно любит печенье, – с некоторым сожалением ответила она.

– Почему только ты будешь жить у отца?

– Джейн нравится с мамой. Она говорит, что у папы скучно.

– А тебе, почему не нравится с мамой?

– Мне не нравится мамин муж, – ответила Изи, после как недолго подумала, словно оценивала, стоит ли говорить Эштону. – И сестры. Знаешь, – понизив голос, таинственно произнесла девочка. – Они похожи на мопсов.

Эштон рассмеялся.

– Почему именно на мопсов?

– Просто похожи. И мамин муж похож на мопса. Он всегда злой.

– Почему ты так думаешь?

– Он не любит когда сестры кричат.

Эштон не знал, что на это ответить, поэтому просто промолчал.

– Они – близняшки. Ты видел когда-нибудь близняшек? – с важным видом поинтересовалась девочка.

– Не знаю. Наверное, – в недоумении пожал плечами Эштон. – Не помню.

– Ты всех сравниваешь с животными? – зачем-то спросил он.

– Нет. Только если кто-то, правда, похож. Мама знаешь, на кого похожа?

Эштон покачал головой.

– На белочку. Потому что у нее большие щеки. И волосы как у белочки, – объяснила Изи.

– И на кого же я похож?

– Ты? – девочка задумалась. – Ты похож на слона, – после недолгого раздумья ответила она, доставая из коробки зеленый карандаш.

– На слона? Почему на слона? – с недоумением и усмешкой спросил Эштон.

– Не знаю, зачем нужны слоны… – отрешенно ответила девочка, выводя карандашом на альбомном листе большие зеленые листья. – Слон – большой и некрасивый, – добавила она после небольшой паузы.

Изи сказала это с той непринужденностью, которая свойственна лишь детям, и даже не обратила внимания на то, какую реакцию вызвали ее слова у Эштона. Если бы она подняла глаза на мужчину, то увидела бы, как лицо его вытянулось, а брови сошлись на переносице, придавая ему выражение крайней озабоченности. Но он промолчал в ответ.

Изи продолжила рисовать, а Эштон следил, ничего не видящим взглядом, за тем как карандаш скользит по бумаге. Спустя пару минут он сбросил оцепление и негромко произнес:

– Посмотрю, есть ли у меня чай.

Эштон развернулся, чтобы уйти, но не успел сделать и одного шага, как Изи окликнула его:

– А почему ты не вытаскиваешь почту?

– Не хочу и не вытаскиваю, – ответил Эштон, обернувшись вполоборота. Непроизвольно фраза прозвучала довольно грубо, но Изи, кажется, не обратила на его тон никакого внимания, потому что продолжила приставать с вопросами.

– Потому что тебе никто не пишет писем? А газеты? Ты не читаешь газет?

– У меня есть интернет, – с раздражением отозвался мужчина.

– А хочешь, я тебе напишу письмо? – в глазах Изи зажглись огоньки предвкушения.

– И что ты мне напишешь? – усмехнулся в ответ Эштон. – Ты писать то умеешь?

– Конечно. Я же большая, – с гордостью ответила девочка.

– Почему ты не в школе?

– У меня есть дела поважнее, чем ходить в школу – деловито ответила Изи, но Эштон обратил внимание, что когда он задал вопрос про школу, она потупила взгляд, словно вопрос был для нее неприятен. Тем не менее, его откровенно удивил ответ ребенка.

– Например? Сажать цветы в чужом саду?

Сказав это, он внимательно посмотрел на Изи. Она не поднимала взгляда, но было и так заметно, что она надулась.

– Ладно, можешь написать письмо, – разрешил Эштон и тут же получил широкую улыбку в ответ.

– Не забудь его забрать из почтового ящика, – глядя на Эштона, произнесла девочка, а потом уточнила. – Только я тебе не скажу когда. Потому что пока не знаю, что тебе написать… Ты проверяй свой почтовый ящик каждый день, ладно?

– Ладно, – отозвался мужчина.

Глава 12 Последняя комната

«Я украду мир. Я расстреляю Луну и сожгу Солнце. Я порву реки и сдую горы. Я выпью дожди и съем облака…

И полечу в пустом голубом небе самая сильная и свободная. И будет подо мною море с желтым песком дна и берега. А когда я устану лететь, то сложу руки и упаду в воду. Она примет меня с громким всплеском волн, будет теплая, почти не ощущаемая – словно моя кожа. Я буду падать, и падать пока вода не опустит меня на самое дно. И когда я коснусь его рукой, то моя ладонь зароется в песок, я пропущу его сквозь пальцы, сожму в кулаке, но не смогу удержать. Я буду смотреть на свою руку, и плакать – так мне будет хотеться взять песок с собой. Но моих слез никто не увидит – вода смоет их…

А потом я начну задыхаться, воздух кончится в моих легких и мне станет страшно от мысли, что я больше никогда не увижу неба. И когда в моих глазах уже совсем станет темно, из морской глубины приплывет ко мне рыба. Она будет большая и сильная. И цвет ее тела будет точь-в-точь как вода и небо – голубое. Рыба подхватит меня на свою могучую спину и быстро-быстро помчит сквозь толщу воды к ее поверхности. Я не успею опомниться, как вынырну из легких волн и вдохну теплый воздух, заполню им легкие, а затем шумно выдохну и закрою глаза. Рыба тут же исчезнет, и вода понесет меня на своих волнах к берегам новой земли.

Я выйду на берег усталая и отдохнувшая одновременно, оглянусь по сторонам и сяду на песок лицом к морю. Ветер высушит мои волосы, унося на своих потоках мои страхи. Я просижу так долго-долго, рассказывая ему свои истории, а потом встану и пойду прочь от берега в глубину земли, на которой оказалась, чтобы строить новый мир, ведь тот, что украла, я уже потеряла.

Кажется, когда плакала на дне моря…»

***

Эштону, по-прежнему, казалось, что время летит слишком быстро. Не успел он привыкнуть к весне, как подкралось лето. Май превратился в июнь совсем незаметно, и лишь легкое дуновение летнего ветерка подсказывало, что снова произошла смена сезона.

Ничего вокруг него не изменилось – как и прежде заходил каждый вечер Том, и они проводили долгие вечера, сидя на веранде. Только теперь слыша приближающиеся шаги и негромкое покашливание соседа у себя в саду, Эштон ловил себя на мысли, что рад его визиту.

Они сидели до позднего вечера, наслаждаясь летней погодой. Иногда открывали по бутылочке пива, а если прибегала Изи, то устраивали что-то типа позднего ужина на открытом воздухе. Дочь Тома любила внимательно слушать их разговоры и, похоже, чувствовала себя на равных, но чаще они бывали вдвоем, а Изи играла в саду.

Для Эштона такой досуг стал привычным завершением дня. Он начал находить удовольствие в этих долгих беседах. Ему нравилось, что Том не задает вопросы, и первое время даже удивляло, что он относится к Эштону как и прежде.

Почему-то Эштон был уверен, что его изменившееся социальное положение наложит на него клеймо изгоя, и люди будут избегать его. Но оказалось, что изгоем Эштон стал не для людей, а для себя, а людям, в общем-то, было все равно. Тому, во всяком случае, точно.

В один из таких вечеров, Том пришел как обычно, и они уселись на веранде прямо на ступеньки. Обменявшись парой ничего не значивших фраз, они долго молчали, глядя на сад. Позже пришла Изи, поздоровалась с Эштоном и, отказавшись от предложенного ей чая, ушла в дальний угол сада, где еще оставался ничем не засаженный пятачок земли.

За последний месяц она заметно вытянулась. Ей очень шла новая прическа, – волосы были подстрижены, и едва закрывали уши. Она вообще она как-то повзрослела за последнее время. Несколько недель Изи, по словам Тома, жила с матерью, и Эштон ее не видел, а когда она вернулась, девочку стало не узнать.

К началу лета сад был полностью приведен в порядок, и ее усилиями цвел всевозможными цветами. Но Эштон и сам приложил, как оказалось немало трудов, чтобы облагородить землю. Сейчас он смотрел на цветы, на траву и деревья, на ухоженную дорожку, ведущую к дому, и почему-то вспомнил Элисон. Не только в Лондоне ее образ невольно всплывал перед глазами, и Эштон задавался вопросом, почему это происходит. Ведь, несмотря на то, что она так долго прожила в его доме, они ничего друг о друге не знали и вовсе не стали друзьями.

И вдруг в этот самый момент он понял, – Элисон появилась в его жизни чтобы столкнуть его с того места где стоял прежний, непонятный ему сейчас, Эштон. И она сделала это. Столкнула и исчезла. А дальше он должен идти сам, своей дорогой, обретая себя на этом пути. Он не знал о ней ровным счетом ничего, но именно она, произвела на него огромное впечатление, заставила делать и чувствовать что, что он никогда раньше не делал и не чувствовал.

Осознание этого словно открыло Эштону глаза, и он вернулся в своих воспоминаниях на несколько месяцев назад. А образ Элисон так и стоял у него перед глазами. И пока он вспоминал все, что произошло за это время образ ее постепенно, как невидимый призрак, растворялся в густой, кое-где уже непроходимой зелени и разноцветных цветах, заполонивших сад. Легкое дуновение ветра унесло его навсегда из этих мест, и Эштон испытал чувство благодарности и грусти. Но грусть эта была светлая и добрая.

Чтобы отвлечься он перевел взгляд на Изи. Девочка принялась выкапывать ямки и засовывать в них саженцы. У нее ничего не получалось, потому что не хватало сил выкапывать лунки нужной глубины, и Эштон глядя на то, как она мучается, предложил свою помощь.

– Посмотрите только, известный лондонский адвокат помогает моей дочери сажать грядки, – весело расхохотался Том, когда Эштон взял лопату и сделал как нужно. Он управился в два счета и, оставив Изи, отряхнул руки и вернулся к ее отцу на веранду. Он сел обратно на ступеньки, и задумчиво произнес в ответ:

– Знаешь, когда почти год назад я лишился той жизни, приехал во Флитвуд, и был вынужден остаться здесь, я думал что упал на самое дно, – Эштон усмехнулся. – На самом деле оказалось, что я с этого дна поднялся… только у меня ушло много времени чтобы это понять. Просто жить, это очень сложно. Я долго не мог себе это позволить. Просто жить, – задумчиво повторил мужчина. – Ничего не усложнять, делать то, что мы сами считаем нужным, то, что нам действительно хочется… понимаешь меня?

Том улыбнулся и кивнул, а Эштон начал рассказывать ему, что произошло в Лондоне прошлой осенью, и почему он оказался здесь. Он умолчал лишь про Элисон. Не захотел делиться, теперь уже особо ценными для него воспоминаниями.

Закончив, он замолчал в ожидание, что Том скажет в ответ, но Том молчал. Эштон вытащил пачку сигарет, предложил Тому и закурил сам.

– Эштон, вся жизнь, она словно коридор. Очень длинный коридор, со множеством дверей. Медленно мы идем по нему и по очереди открываем каждую дверь. За дверью находится комната, в которую мы непременно заходим, оглядываемся, знакомимся с людьми, находящимися в ней. Все эти комнаты разные: в каждой свои герои и декорации. Но объединяет их лишь одно – когда приходит время, мы должны снова выйти в коридор, закрыть за собой дверь, и идти дальше, в следующую комнату. Никому неизвестно, в какой из них нам суждено остаться навсегда. В какой мы обретем себя?! И сколько дверей нужно открыть, прежде ты зайдешь в свою последнюю комнату…

Эштон внимательно выслушал этот странный монолог, но ничего не ответил, а Том больше ничего не говорил. Уже совсем стемнело и, вглядываясь в темноту, Эштон невольно начал думать над сказанным. В его голове возник вопрос, ответ на который ему непременно нужно было понять, потому что, сказанное Томом казалось таким простым, и в тоже время непостижимым…

– Но ведь можно создать свою комнату? Построить ее самому… и разве нужно будет идти дальше, если вложить в нее все силы? – спросил Эштон, обернувшись к соседу.

– Конечно можно. У многих так и бывает – заходят в пустоту и из ничего создают. Главное правильную дверь открыть, в той самой начать создавать, – ответил Том.

Эштон не мог отделаться от мысли, что ему не понравился ответ, но выбросить его из головы он почему-то не мог. Ему не хотелось верить, что всю сознательную жизнь он строил не то и не там. Он спрашивал себя – может быть все это чушь? Так не бывает, что прожив полжизни и ставя на кон все, ты оказываешься ни с чем?!

Ведь он действительно потерял все.

А было ли это все?

И чем все это было.

Они еще долго сидели, глядя на Изи, которая поливала из лейки посаженные цветы, и молчали.

– Почему Изи не ходит в школу? – спросил Эштон спустя некоторое время.

– У Изи лейкоз, – выдержав паузу, ответил Том – Врачи обещают, что однажды она сможет пойти со всеми детьми в школу. Ждет не дождется, – усмехнулся сосед, но, несмотря на его доброжелательный тон, Эштон отчетливо услышал в голосе Тома, несвойственные ему ноты обреченности.

Эштон не знал, что ему ответить.

Он вдруг вспомнил об обещании Изи написать ему письмо. Столько времени уже прошло, а Эштон так и не начал проверять свой почтовый ящик, как пообещал ей. Он благополучно забыл об этом обещании уже на следующий день.

Возможно, и Изи забыла, дети ведь так быстро все забывают, – подумал про себя Эштон, но дождавшись, когда Том с дочерью уйдут, на всякий случай, он решил заглянуть в свой почтовый ящик. Спустя столько времени он даже не надеялся найти уцелевшее письмо, потому что дожди должны были уничтожить всю приходящую почту…

Тонкий конвертик Изи, склеенный вручную, едва не затерялся среди вороха других писем, среди которых был один странный конверт с безнадежно пустыми строчками, которые должен был заполнить отправитель. Эштон вытащил их все вместе, без особого интереса повертел в руках и занес в дом. Некоторые конверты были подпорчены дождем, и, судя по всему, пролежали в почтовом ящике довольно долго.

Его заинтересовал конверт без указания обратного адреса и имени отправителя. Кому предназначалось письмо, тоже не значилось. Только адрес, словно оно были адресовано не человеку, а самому дому. Этому старому дому на окраине улицы.

Эштон прихватил его вместе с письмом Изи и вышел на веранду. Он сел на ступеньки и закурил. Не глядя на дату на почтовом штемпеле, он вскрыл пухлый конверт, вытащил несколько листков бумаги, исписанных широким размашистым почерком и начал читать…