Текст книги "Последняя комната"

– Не знал, что подойдет лучше, поэтому принес все, что было, – пояснил Эштон и с невозмутимым видом, молча, вышел из комнаты.

– Мм, – тихо ответила девушка и почему-то почувствовала неловкость. Она обернулась чтобы посмотреть, куда он направился – наверх или в библиотеку.

По вспыхнувшему тусклому свету, озарившему коридор, Элисон поняла, он ушел в библиотеку и не закрыл за собой дверь. Она догадалась, что он сделал это специально. Значит, хочет вернуться в гостиную, и ждет когда она уйдет. Значит, она ему помешала. Эта мысль вызвала что-то похожее на удовольствие и Элисон поняла, что ей хотелось бы сделать ему плохо, сказать что-нибудь обидное или вот как сейчас, помешать наслаждаться обществом самого себя. Глупость, но сейчас это доставляло ей радость.

Она выпила воды и немного подождала, потому что почувствовала, как ее замутило. Вместе с тошнотой она вдруг остро почувствовала отвращение, испытываемое к Эштону и его дому, в плену которого она сейчас находилась. Если бы не эта простуда, она была бы уже далеко отсюда.

Когда тошнота отступила Элисон взяла с подноса молоко, но тут же чуть было не выронила стакан, потому что оно неожиданно оказалось горячим. Она поставила молоко обратно и откинулась на спинку дивана, поджав колени к груди. Мысли вмиг улетучились, отставив ощущение полной опустошенности.

Это было так странно. Никто никогда не грел для нее молоко.

Почему этот человек делает такие вещи? Может унизить, и, одновременно, умеет заботиться?! Что сделало его таким, какой он есть – одиноким, замкнутым, ожесточенным?! Что твориться в его голове? Что он делает здесь во Флитвуде, почему приехал из Лондона сюда и живет тут в этом доме? Почему не продает его? Почему, в конце концов, оставил ее?

Элисон никогда не задумывалась над этими вопросами, потому что они просто не приходили ей в голову. Она привыкла отгораживаться от всего мира, не замечая ничего вокруг, заботясь только о своей жизни, и не обращать внимания на других людей. Но нынешнее поведение Эштона невольно обращало на себя внимание, и эти вопросы всплывали сами собой.

Она окинула растерянным взглядом гостиную, выхватывая отдельные детали обстановки: темный камин, из которого ей показалось, задувает холодный ветер, тусклая лампа, отбрасывающая причудливые тени на стены, плед на диване, который она раньше не замечала, черный свитер, скомканный в углу дивана, початая бутылка виски и пачка сигарет на столе около кресла. И что-то в этот момент словно щелкнуло внутри нее. Внутреннее напряжение, чувство тревоги и страха вмиг отступили, оставив только ту самую опустошенность. Элисон сидела, смотрела куда-то в пространство и понимала, что все потеряло смысл – все обиды, вся ее боль, все ее страхи…

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем она снова протянула руку и взяла молоко. Уже заметно остывшее, но все еще теплое, она выпила его, ощущая забытый вкус, и встала, чтобы вернуться к себе в комнату.

Когда Элисон уже поднялась на несколько ступеней лестницы, то услышала шаги в коридоре позади себя и обернулась.

Она взглянула на Эштона, глубоко вздохнула и зачем-то произнесла:

– Вы бы поспали. Выглядите неважно…

И после этого, пока поднималась, спиной чувствовала, как он провожает ее взглядом.

Глава 9 Цепи

Нет слов, чтобы назвать такое,

Что может боль мою унять.

Нет сил, чтобы забыть былое,

Тем самым страх мой разорвать.

Нельзя унять мои тревоги,

Нельзя спросить: «За что?»

У Бога.

И зеркало нельзя разбить!

Но с этим можно… дальше жить.

***

Элисон пыталась снова заснуть, но спать не хотелось, и она лежала просто так. Долго смотрела в окно, положив локоть под голову, и думала о человеке, с которым только что говорила.

Она не хотела бы с ним говорить, хотела бы молчать все время, а когда сможет – встать и незаметно исчезнуть, ускользнуть, тем самым дав ему понять, что даже если она и находилась в его доме по необходимости, она не находилась в его власти. Во всяком случае, так было, когда Элисон злилась на него, и даже боялась его. Но это было раньше. Не теперь. Вчера. Не сегодня.

Сегодня Элисон видела до боли знакомую ей пустоту в его глазах и понимала, что, несмотря на то, каким грубым циничным, бесстрастным и желчным он был, ей жаль его. Ведь очевидно, что он чрезвычайно одинокий человек.

Сама не осознавая, она перестала бояться, что он причинит ей вред, потому что знала – человек с таким взглядом не способен на зло, и вообще ни на что не способен.

Эта жалость полностью обезоруживала его в глазах Элисон, уничтожала всю его грубость, насмешливость и даже жестокость, которой он так подавлял. Она проклинала неуместное чувство до тех пор, пока не осознала, что на самом деле ей все равно.

Дело совсем не в этом человеке, дело в ней самой, а точнее в том, что действительно занимало ее мысли и заставляло чувствовать против ее желания. Растущая внутри черная дыра растерянности и острого сожаления, которые всплыли на поверхность, и резко прорубили, словно лед на реке, то иллюзорное ощущение покоя, в котором, как Элисон думала, она находилась.

Это произошло так резко и так быстро, что она не успела понять. Словно эта вынужденная беспомощность сорвала с ее лица маску и лихо встряхнула, желая показать, как все есть на самом деле, и Элисон поняла, какой фальшивкой все было на самом деле. Все эти письма, дружба с Паркером, долгие вечера, проведенные за чаем с Томом, и беседы, после которых она начинала верить жизни и себе, но главное, ее собственное ощущение благополучия, наступившего на какое-то время. Все это было таким иллюзорным и таким ненастоящим.

Настоящее вот оно – точно такая же пустота, как и в глазах Эштона, только во много-много раз больше. Заполняющая все внутри и создающая ощущение невесомости, в которой она, Элисон, болтается как маленькая частичка. Пустота, равной которой она не ощущала никогда в жизни, даже после смерти Колина. Тогда был шок, страх за будущее, и просто сильное потрясение, которое было вызвано неизвестностью. Сейчас неизвестность тоже была, но другая.

Сейчас Элисон испытывала ощущение собственного бессилия перед чувствами, от которого хотелось плакать, но она удерживалась от этого, глядя широко раскрытыми глазами в потолок и лишь изредка моргая и зажмуриваясь, словно от приступа острой боли, потому что знала – плакать значит признавать, что приняла от жизни очередное поражение. Сколько таких было? Она не считала, потому что не видела в этом смысла. Элисон видела смысл в том, чтобы справляться, выживать, как может, как умеет.

Но сейчас…

Сейчас она желала лишь одного – вернуться домой в Лондон, к Колину. Но Колина нет, и ехать ей некуда, и не к кому. Элисон поняла, что до сих пор не верит в то, что прошлое ушло навсегда, и как было, уже не будет.

Она не видела берега, не чувствовала под ногами дна, и не знала в какую сторону ей плыть. Большой океан жизни, в котором она оказалась не у дел, на обочине.

Это не случилось только что, так было всегда, но она старалась не замечать этого, нарочно игнорировала, делая вид, что все хорошо. Она вела себя смело и даже развязано, летела по жизни с одним лишь лозунгом о том, что ей нечего терять, и значит ничего не важно. Играла в жизнь, но не жила в ней.

Когда у автомобиля ломается сцепления с дорожной полосой, он может попасть в аварию и разбиться. У Элисон никогда не было этого сцепления с дорожной полосой жизни, или оно очень рано сломалось. Она неслась по дороге рискуя попасть в аварию каждую минуту, и всячески убеждала себя, что в этом нет ничего особенного или страшного. Как глупа она была, когда думала что, соглашаясь на работу у Эштона Уандера, получит время, которое подскажет ей, что делать дальше. Как слепа она была, когда смотрела глазами надежды на это самое время.

Люди считают, что время лечит, и может так оно и есть. Она знала, ее время не вылечило, оно просто приспособило ее к этой жизни. Но вот в том, что время расставляет все по своим местам, Элисон крепко сомневалась. Она понимала, что так продолжаться не может – наступит момент, когда она выздоровеет окончательно, и тогда…

Элисон перевернулась на спину и уставилась в потолок. Что будет тогда? Куда она пойдет? Этого она не знала, но понимала, что неопределенность намного опаснее, чем кажется на первый взгляд, а еще она поняла, что эта болезнь словно вынула изнутри все, о чем она за последний год старалась не думать, все, чего боялась, и все, что пыталась в себе заглушить. Сейчас Элисон ощущала себя тем ребенком двенадцати лет, который бродил по окраинным улицам Лондона. Сейчас ей не двенадцать, а на десять лет больше, но чувства те же.

Элисон зажмурилась и снова отвернулась к окну. Она открыла глаза и долго смотрела на небо пока, наконец, не поняла, что если не встанет с постели и не сделает что-нибудь, чтобы отвлечься от своих мыслей, то провалится в эту пустоту окончательно, ее затянет как в трясину, и от собственного бессилия она станет противна сама себе.

Она встала с постели и подошла к окну, открыла дверь на балкон и вышла наружу. На улице шел снег, и Элисон некоторое время понаблюдала за тем как медленно и тихо снежинки появляются из черного неба как из ниоткуда, и точно так же пропадают в никуда, теряясь в сугробах. Каждая одна, сама по себе только пока проделывает этот короткий путь с неба на землю…

Когда холод пробрался под пижаму, и даже обхватив себя руками, не становилось теплее, она вернулась обратно в комнату.

Элисон решила умыться. Но как только зашла в ванную, и ее взгляд случайно остановился на собственном отражение в зеркале, она замерла. Отчаянье со страшной силой нахлынуло на нее, и Элисон крепко зажмурилась, словно почувствовала приступ острой боли. Когда она резко распахнула глаза, ее взгляд упал на старые ножницы, лежащие на полке, и Элисон схватила их, сама себе не отдавая отчет в том, что делает.

Она вскинула голову, и, глядя на себя как бы сквозь зеркало, занесла руку с ножницами над плечом, другой, хватая спутанные волосы. Она хотела одним махом срезать их, но пальцы словно онемели, и она не смогла разжать ножницы. В порыве Элисон замахнулась на зеркало, желая разбить его только чтобы не видеть своего отражения, но в последний момент перед ударом рука ее дрогнула, словно от судороги и опустилась, а ножницы упали к ее ногам.

Девушка медленно сползла на пол и поджала колени к груди, прислонившись к холодной стене. Она не смогла совладать с собой, и слезы градом покатились по щекам. Она заплакала навзрыд, пытаясь подавить рвущиеся наружу громкие всхлипы, а перед глазами стояло ее собственное отражение.

В зеркале она увидела себя настоящую, и не узнавала в этом отражение себя ту, коей была до того злополучного вечера.

Как могла она быть такой фальшивой, врать самой себе, зачем придумала то, чего нет на самом деле? Этот дом – очередная ловушка. Насмешка над ее попыткой жить нормально. У нее никогда этого не получится! Никогда!

Она ощутила почти обреченность.

Элисон не знала, сколько прошло времени, прежде чем ее дыхание выровнялось, а слезы перестали душить. Внутри нее смешались отчаяние и отчуждение, – не новые для нее ощущения, но сейчас особенно острые и сильные. Элисон отвыкла от них, и сейчас почти ненавидела себя за это. Однажды она пообещала себе не позволять обманываться в этом мире, и не принимать его за чистую монету. Всегда помнить, что за ложь самой себе приходится платить сполна!

Элисон передернула плечами, будто ей стало холодно. На самом деле она не чувствовала ничего. Спустя некоторое время она встала с пола, и взглянула на себя еще раз. Она посмотрела более пристально, потому что теперь видела в зеркале свое истинное лицо. Лицо человека – путника, идущего куда-то без цели и живущего без цели. Путника безымянного и никому не нужного. Она снова была одна, везде чужая, и не знала, куда ей идти и что делать. Все как тогда, в двенадцать лет. Но тогда пришел Колин. Кто придет сейчас? Знала, что никто.

Самое страшное было в том, что, Элисон не была нужна самой себе. Она смотрела в зеркало и не видела там родного лица, а видела чужое.

Она вернулась в комнату и снова легла с постель. Элисон долго лежала без сна, потому что грудь сдавливали спазмы, от которых делалось трудно дышать, и она хватала воздух ртом словно рыба, а слезы медленно скатывались по вискам, прячась в густых волосах.

Она поняла, что теперь все стало сложнее, но от этого ей сделалось намного спокойнее. Наверное, потому, что когда перестаешь врать себе, подсознательно всегда становится спокойнее. Какой бы не была правда, она есть правда, и от ее осознания наступает смирение. Разбив зеркало ничего не изменить. Будет другое, а отражение в нем будет то же самое.

Элисон поняла, что она одна. Одна по-настоящему, в мире, который, в общем-то, ни хорош, и не плох настолько чтобы обвинять его в чем-то. Он ровно настолько плох, насколько мы сами себе его рисуем. Элисон вспомнилось, что когда-то у нее были краски, и она с удовольствием рисовала ими в альбомах и детских раскрасках. Мир, что ее окружает – такая же раскраска, для которой цвета мы выбираем сами, никто не заставляет нас рисовать некрасивыми цветами. Только что делать, если уже все залито серым, безликим цветом?!

Что если она все делает неправильно? И то, что происходит сейчас тоже неправильно? Задавая себе эти вопросы, Элисон словно очнулась. Она поняла насколько все просто – ей нужно или продолжать в том же духе, или менять все. Или принимать то, что есть – то, чем является ее жизнь, или рискнуть и шагать смелее. Или жить в своем одиночестве страдая от него, или изловчиться и вывернуть из него что-нибудь, а точнее подружиться с ним, принять его и научиться жить с ним, научиться не врать себе и не придумывать то, чего нет. Принимать настоящее как оно есть.

Она услышала свои мысли как будто со стороны. Новые мысли, которые появились у нее только что, но к чему приведут они и приведут ли к чему-нибудь вообще, было неясно. Элисон только поняла, что возможно, они появились только благодаря Эштону Уандеру…

***

Как закончился декабрь, Элисон не заметила. Удивилась, когда однажды спустилась на кухню и увидела что на календаре уже январь. Она выздоравливала медленно. Привыкла к пограничному состоянию, в котором находилась. Она вроде бы не была больна, но и не чувствовала себя здоровой. Физическая слабость подпитывалась беспросветной хандрой и организм, словно чувствуя ее настроение, никак не хотел бороться с простудой. Общее самочувствие было плохим, постоянно хотелось спать, она быстро уставала, отсутствовал аппетит. Тем не менее, Элисон не проводила весь день в постели. Она спускалась вниз, читала в библиотеке, что-то делала на кухне, иногда даже готовила какую-нибудь нехитрую еду. Просто чтобы хоть как-то себя занять.

Первые две недели января прошли незаметно, и самый холодный месяц зимы, который обычно пугает количеством своих снежных и ветреных дней, пошел на убыль.

Элисон хотела уйти. Твердо хотела. Прежде всего, наверное, убежать от неприятных воспоминаний, о том дне, от пронзающего насквозь взгляда, от появившейся неловкости, и от непонятного чувства предвкушения чего-то неприятного. Но чем больше дней проходило, и чем лучше она себя чувствовала, тем меньше было это желание. Эштон вернул ее в один кошмар, заставил почувствовать то, чего она боялась больше всего, даже сама не подозревая насколько. И она хотела стереть это из памяти, но, когда прошло какое-то время, она поняла, с этим человеком уже не страшно. И вообще, хуже, чем было, быть уже не могло. Так какая теперь разница?

Как ни странно эта мысль успокаивала. А может просто Элисон устала бояться. Она хотела убежать от кошмара, который так неожиданно свалился на нее той ночью, но неделя, которую Эштон провел рядом с ее постелью, показали, что бояться нечего. Нет, она, по-прежнему, не могла видеть Эштона, он был противен ей, но он больше не вызывал у нее чувство страха. Она смогла оттолкнуть его, и это дало ей уверенность в своих силах. Потому что, до того дня она не могла отделаться от ощущения, что на самом деле ее жизнь как будто не принадлежала ей, шла сама собой, параллельно от нее, кидая из стороны в сторону. Может быть тот вечер был для того чтобы она, наконец, постояла за себя и смогла отвоевать свое право выбора?!

У всех есть выбор, что делать в тот или иной момент жизни, и у нее сейчас, на этом рубеже, тоже есть выбор – уехать в Лондон, остаться во Флитвуде, снять жилье, найти тупую работу. Но от одной этой мысли ее тошнило, потому что все это казалось таким нелепым и таким бесполезным. Работать с людьми, общаться, улыбаться, притворяться.

Это невыносимо, это забирает все ее силы…

Но было еще кое-что, чего не замечать Элисон не могла. Сам дом. Он словно невидимыми цепями удерживал ее, не давая уйти, и даже не давая принять эту мысль. И тогда Элисон подумала что может, нужно рискнуть и дать шанс своим ощущениям, которые, возможно, единственное, что не является фальшивкой?!

Здесь не было хорошо, но здесь она могла быть тем, кто она есть на самом деле. Могла быть настоящей. Здесь никто от нее ничего не требует и не ждет. Она молчит целыми днями, не выражает никаких эмоций, не притворяется и не гонится за тем, чтобы жить, соответствуя своему возрасту и этому миру. Здесь нет притворства. Здесь покой, такой необходимый ей, и такой желанный.

По-своему, Элисон была сейчас счастлива, быть может, впервые за долгое время, а может и за всю жизнь.

Она сама не понимала насколько привязалась к этому дому. Он стал ее крепостью, одной из тех, которыми она себя старательно окружала. Стал ее обителью.

Закончились эти бесконечно длинные каникулы и Эштон думал что возможность не находиться дома его обрадует, но оказалось что он ошибся. Осознание что каждый ему нужно вставать затемно и ехать на бестолковую работу, угнетала. Однажды по дороге в офис, где его ждали кучи неразобранных и неотвеченных писем, Эштон задался вопросом, чего бы он хотел вместо этого – дома, в котором жил и работы юридическим консультантом в забытом богом городишке? К своему удивлению, перебирая в голове все возможные варианты, он честно сам себе ответил – ничего. И это было правдой. Он не хотел ничего, кроме, пожалуй, ночи проведенной в тишине в гостиной с бутылкой виски. И чтобы девчонка эта снова спала, а не слонялась по дому, сталкиваясь с ним в самые неожиданные моменты, поднимая в нем волну негодования.

Он и не подозревал что Элисон сама не рада встречаться с ним, но так уж вышло, что не получалось упорно не замечать существование другого человека в этом пространстве.

Когда Эштона не было поблизости, Элисон сидела в гостиной с книжкой. Чтение стало для нее любимым занятием, потому что стоило начать, как она тут же погружалась в другой мир и находила это очень приятным времяпрепровождением. В остальное время она маялась, не зная, куда себя деть, и чем себя занять. Писем она больше не писала, посылок не отправляла. Даже почту не смотрела. Зачем? Кому это нужно.

С Эштоном, по-прежнему, не разговаривала без особой надобности, которой лично у нее не было, а если он к ней обращался, то старалась ответить покороче и исчезнуть из его поля зрения поскорее. Это было странно, жить на одной территории и почти не общаться, но их обоих это устраивало и не вызывало дискомфорта. Если бы они старались нарочно любезничать и общаться из-под палки только потому что так положено, это, лишь раздражало и злило бы обоих, а так они приняли негласный нейтралитет и жили каждый своей жизнью.

Элисон чувствовала, что он словно избегал ее общества. Сначала она думала, что он спросит что-то типа того когда она собирается уезжать. Но к ее удивлению, Эштон ничего такого не спрашивал и спустя некоторое время она успокоилась.

На удивление их отношения немного наладились. Элисон и не заметила, как они начали кивать друг другу при встрече или бросали вежливо-убогое: «доброе утро». Вряд ли это было нужно им обоим, но они все равно говорили какую-то ерунду друг другу, словно вели им одним понятную игру, и тем самым, не сговариваясь, поделили пространство старого дома в ожидание чего-то. Каждый из них как будто боялся, что если не поддерживать эту иллюзию доброжелательности, то другой может просто взять и исчезнуть, не отдавая при этом себе отчет в том что, тем самым, лишь поощряет создание невидимых цепей, которыми привязывает себя к этому месту.

А однажды у них случился странный разговор. Хотя разговор был обычный, но для них обоих он ознаменовал негласное перемирие и определенно новый поворот. Виной тому разговору стал какой-то умник, который прислал несколько коробок с каким-то старьем и хламом, видимо, решив сделать Элисон ответный жест. Увидев гору коробок в прихожей, Эштон пришел в ярость, и Элисон долго слушала каким бестолковым и неблагодарным делом она занималась.

– Что дальше? С этим всем, что делать? – задала она давно мучивший ее вопрос.

Эштон нахмурился, словно не понимал, о чем она спрашивает. Но спустя какое-то время, поразмыслив, довольно резко бросил.

– Меня это не волнует.

Элисон ожидала чего-то в этом духе, поэтому не удивилась сказанному, но когда он продолжил, она пришла недоумение.

– Пишите письма, продавайте все это или выбрасывайте. Делайте, одним словом, что пожелаете. Можете убираться ко всем чертям хоть сейчас, но если хотите, живите здесь столько, сколько пожелаете.

Элисон внимательно выслушала его, но ничего не ответила, лишь медленно кивнула, сама не зная, что это – знак согласия или просто реакция тела. И после этого, когда она уже выходила из кухни, Эштон вдруг окликнул ее.

– Элисон, – услышала она за спиной, и все внутри нее вздрогнуло от того, что впервые он назвал ее по имени.

Девушка обернулась.

– Извините меня. Я не хотел.

Она непроизвольно нахмурилась и медленно отвела глаза в сторону, потому что не смогла выдержать выжидающего, пристального взгляда Эштона. Элисон поняла, это были извинения за тот злополучный вечер.

Пару секунд спустя она снова посмотрела на Эштона и коротко кивнула.

– Надеюсь.

Спонтанное извинение – вырвавшаяся сама собой фраза, и Эштон услышал себя со стороны.

«Извините меня. Я не хотел».

Такие простые слова, но такие для него непривычные. Но, главное, он удивился тому, что сказал это не просто, чтобы сгладить углы, а потому что действительно хотел извиниться.

Эштон думал об Элисон. Пытался понять, зачем пустил ее в свою жизнь, и зачем позволяет остаться в ней сейчас? Искал мотивы своего поведения в тот вечер…

Он был словно не в себе. Но очень хорошо запомнил, что когда она убежала, оставив открытой нараспашку дверь в ночную снежную мглу, и он стоял и смотрел в нее, находясь в оцепенение, а потом когда очнулся от наваждения, то почувствовал отвращение перед самим собой. Отнюдь не за свое поведение и свои слова, а за то, что поддался искушению, сиюминутному порыву, изменив тем самым своему самообладанию.

Ведь нет же ничего такого в этой девчонке? Она совсем не в его вкусе, несмотря на то, что было, несомненно, что-то притягательное в ее бесплотной и невзрачной внешности. Что именно, Эштон не понимал, как не понимал, глядя на нее сейчас, зачем позволяет оставаться в его доме.

Он вспоминал неделю, которую, буквально, провел в ее комнате. Зачем-то ему это было нужно, что-то находил он в этих визитах к человеку, который, Эштон знал, ненавидит его. И как потом оказалось, он привык находиться рядом с ней, а когда Элисон пришла в себя, и ей стало намного лучше, то понял что ему больше нечего делать. Несомненно, он ощутил облегчение от того что она, наконец, пришла в себя, и даже заговорила, и вообще, в целом, ее самочувствие явно стало намного лучше, но одновременно с этим облегчением Эштон неожиданно почувствовал себя ненужным, лишним в собственном доме.

Не зная чем себя занять днем, мучаясь от бессонницы по ночам, он уходил в гостиную и сидел ночи напролет у зажженного камина, глядя на огонь, много курил и думал о том, что эта зима какая-то сюрреалистичная. Он не в своей квартире, а черт знает где, замерзает, не зная как включить отопление, и проклинает эту развалину, которую за дом то не считает, и уж тем более за свой. Эштон чувствовал, что с каждым днем проваливается все больше и больше в свою меланхолию, теряет самообладание и поддается слабости.

С приходом января внутри у него наступил странный штиль. Он сам не знал, что случилось, но ему стало намного спокойнее. Не отдавая себе отчета, он начал привыкать к жизни во Флитвуде. Удивлялся тому, что его перестало беспокоить, напрягать и злить, это вынужденное изгнание. Он не смирился, но и сопротивляться тоже перестал. Потому что понял – на сопротивление он тратит недюжинную силу, а Эштон устал тратить колоссальные силы на эту жизнь, устал бороться за место под солнцем. Вот так странно, но привычная гонка перестала давать ему адреналин необходимый для радости жизни.

Когда перестал сопротивляться, то заметил, как стало намного легче дышать, и это его очень удивило.

Здесь не могло быть хорошо. Он был не на своем месте, но, тем не менее, в его изгнание, как, оказалось, тоже была жизнь, и ею можно было жить. Пришлось жить.

Здесь он начал искать ответы на вопросы о том, почему в его жизни случился такой крутой поворот.

Настал момент, когда Эштон перестал, или устал злиться на весь мир за то, что случилось с ним. Вечно горевать и сокрушаться невозможно, всему есть конец, и его злость и непринятие, наконец, начали испаряться, сменяясь безразличием, с которым он стал воспринимать все вокруг. Это было новое ощущение, и оно пугало, но прогнать его и ощутить себя прежним, он не мог. Не знал, что нужно для этого сделать. Как вернуть привычные уверенность, кураж и легкость, с которыми он шел по жизни, часто открывая ногой дверь в каждую комнату, на своем пути. Эштон хмурился, принимая это безразличие всего лишь за временное явление, но на самом деле, то было постепенное истончение невидимой цепи, связывающей этого человека с его прошлым, привычным прошлым.