Текст книги "Последняя комната"

Глава 8 Болезнь

Спи…

Не вспоминай былого,

Спи…

И скинь свои оковы.

***

Снег летел, и летел не останавливаясь. Белый снег на фоне черного неба, на которое Элисон смотрела, не отрываясь потому что это было так красиво. Она хотела бы сосчитать все снежинки, которые падали и проследить путь каждой из них, чтобы, таким образом, удержать себя от очередного провала в сон, но сознание ее туманилось, и она не могла сосчитать даже минуты, которые отмеряли часы, висящие на стене. Она смотрела на них и не понимала, сколько времени они показывают. Пыталась определить его по времени суток, но каждый раз, когда она просыпалась, за окном стояла ночь.

Элисон окутывала ватная тишина, она падала в сон так часто, что время уже не имело значения. Засыпая, и тут же снова просыпаясь, она думала о том, что ночь слишком длинная, и должно быть на Земле произошло что-то страшное, и наступила вечная темнота. С этим страхом она выныривала из своего сна, который сам был как черное небо, или вода, или грязь…

Она пыталась не спать, чтобы подкараулить утро и убедиться, что все в порядке, потому что устала от этой нескончаемой ночи, прерывистого сна и, своего страха. Но у нее ничего не получалось. Элисон фиксировала взгляд на чем-либо, и старалась удержать его как можно дольше, но буквально через несколько минут снова проваливалась в бездну, и металась там, пытаясь вырваться из ее плена.

Подсознание играло с ней злые шутки, подбрасывая странные сны, которые она путала с реальностью. Мокрая от пота, горячая, с липкими волосами, и пересохшими губами, она просыпалась на влажной простыне, и сжимала ее руками, пытаясь удержаться в этой комнате от очередного провала в неизвестность.

Однажды ее разбудил шум голосов, который тут же перерос в монотонный шум дождя, вводивший ее затуманенное сознание в еще большее замешательство. Элисон не сразу поняла, что это дождь. Откуда ему взяться, если вчера весь день шел снег…

Или это уже было не вчера?!

Она помнила, что находится в доме, в своей комнате, но не понимала почему. Зато когда в памяти всплывал вчерашний вечер, все вставало на свои места. Элисон передергивало от обрывистых, но таких острых воспоминаний, она покрывалась холодным потом, и ее начинал бить озноб. Она вспоминала, как Том привез ее, как она вернулась в дом, заперлась в комнате и собрала вещи. Элисон пыталась вспомнить, что произошло после этого, и не могла. Она помнила лишь свое отчаянное желание уехать отсюда, как только наступит утро.

Наверное, оно еще не наступило, вот в чем дело. Значит, остается только ждать утра. Эта мысль успокаивала, и Элисон снова засыпала. Но уже по-другому, мягко отключаясь и ощущая не жар, который накатывает волнами и ложится на грудь тяжелым камнем, заставляя задыхаться, а прохладу, исходящую от чего-то влажного на ее голове, и лбу. Сон ее стал глубоким и спокойным, ей снилось, как наступило утро, она собралась и уехала из этого дома далеко-далеко. Во сне все казалось таким реальным, что она верила в него и жила в нем. Там было хорошо, и она ощущала прилив сил. Но стоило только открыть глаза, и, вглядываясь в темноту, медленно прийти в себя, она не сразу понимала, где находится и ощущала сильную растерянность.

Почему она все еще здесь?! И почему видит себя как бы со стороны? Вот, она лежит в комнате в доме, из которого уехала утром, перед ней сидит человек, которого не разглядеть в темноте. Хотя ей и не нужно, она и так узнает его.

Это не могло быть правдой, и Элисон тут же снова закрывала глаза, чтобы сбросить с себя наваждение, но незаметно засыпала, и видела уже другой сон, в котором были чьи-то прохладные руки. Они прикасались к ее голове и лицу, их хотелось смахнуть, а человека, которому они принадлежали, хотелось оттолкнуть. Она ненавидит его. Он ужасный, мерзкий, он… нет, она не потерпит, чтобы он прикасался к ней, она увернется, оттолкнет, вырвется. Она пыталась сделать это – приподнималась, что-то говорила, старалась увернуться, – но сил не хватало и у нее ничего не выходило. Элисон пугалась своего бессилия и не понимала что происходит.

Ей было страшно, и она не позволяла себе уснуть крепко.

Не давала себе отдохнуть, как следует. Сны стали спутанные, а короткие пробуждения не давали облегчения, потому что каждый раз знала, где проснется, и просыпаться ей не хотелось. Приходя в себя, она еще какое-то время лежала с закрытыми глазами, надеясь снова заснуть, и перенестись в своих снах куда угодно подальше от того места, где находилась на самом деле. Потому что когда она открывала глаза, рядом всегда был он – высокий силуэт, со сверкающими в темноте глазами и прохладными руками, которыми он трогал ее лоб и запястье. Она не сразу поняла, зачем он держит ее за руку, но потом догадалась – он считал пульс.

Элисон поняла, что заболела. Мысли возникали в голове, медленно всплывая откуда-то на поверхность, и были тягучие как густой мед, а их суть не сразу доходила до нее. Если она заболела, значит, не смогла уехать. Она осталась в доме, и Эштон может причинить ей вред. Почему он не отвез ее в больницу? Элисон пугалась своих мыслей. Нет, ей нельзя в больницу! Нельзя… надо сказать этому ублюдку, потому что если он вызовет врача…

Дальше все обрывалось и не оставалось ничего кроме чувства опасности, от которого она ощущала сильную слабость, становилось жарко и холодно одновременно, изнутри ее бил озноб, а на теле выступал пот, словно она выполняла тяжелую работу, а не лежала, кутаясь в одеяло.

– Тише… – раздавалось откуда-то издалека, сквозь ватную тишину, обложившую ее со всех сторон. – Не будет Вам никакого врача.

Когда смысл сказанного доходил до нее, Элисон успокаивалась и засыпала, но ее сон все равно был тревожный.

Она задыхалась от тяжелого запаха из смеси паров алкоголя и сигаретного дыма, который постоянно исходил от того, кто был рядом. Каждый раз, выныривая из сна, Элисон определяла по этому запаху одна она в комнате или нет. То был горький запах зимы… Он был всегда, пропитал каждый сантиметр пространства, и Элисон знала – первое, что она увидит, как только откроет глаза, будет этот ненавистный силуэт в темноте.

Однажды она проснулась, и вместо ночи, наконец, настал день, а вместо силуэта был человек. Сквозь зашторенные окна пробивался свет, делая комнату освещенной настолько, что Элисон смогла рассмотреть этого человека, который сидел на стуле возле ее кровати и пристально смотрел на нее. Пристально, но с безразличием. Он был усталый и заспанный, или скорее, наоборот, не спавший очень и очень долгое время. С припухшим лицом и щетиной, в черном свитере и с чашкой кофе, аромат которого разбудил Элисон. Она долго смотрела на него сквозь полуопущенные ресницы и думала о том, что с ним что-то произошло.

Это был незнакомый ей Эштон Уандер. Она его не знала. Не сразу поняла, что с ним не так, но когда пригляделась, то увидела его взгляд. Раньше, пронзающий насквозь, сейчас был совсем иным. Вспомнив тот взгляд, Элисон невольно вздрогнула. Пристальный, невозмутимый, безликий и бесконечно жестокий взгляд. Эштон смотрел таким взглядом всегда: когда разговаривал, когда работал со своими бумагами, даже когда ничем не занимался, – если вдруг Элисон случайно сталкивалась с ним взглядом, – он всегда был таким. Словно и не знали его глаза иного выражения.

Воистину все познается в сравнении. Элисон вспоминала те злые глаза, к которым так привыкла, сравнивала с тем, что видела сейчас, и они пугали еще больше.

Сейчас Элисон видела пустоту. И эта пустота обескуражила ее намного больше, чем она того могла ожидать. Хотя такого она ожидать и не могла. Что угодно, но только не потухший, безжизненный взгляд, который… вызывал что-то похожее на жалость.

Элисон закрыла глаза. Она не должна его жалеть. То, как он вел себя, то, что он говорил и как смотрел. Для нее в тот вечер он был зверем, который ненавидел свою жертву лютой ненавистью и хотел разорвать на куски.

Когда она вспомнила это, то ощутила вкус горечи на языке.

– Уходите, – прошептала она, не открывая глаз, и отвернулась к окну.

И Эштон ушел.

Не сразу, а спустя пару минут, словно чтобы встать и уйти ему требовалось собраться с духом. Элисон услышала неторопливые тяжелые шаги и только когда они стихли в коридоре, открыла глаза и посмотрела на выломанную дверь, которую он даже не потрудился прикрыть за собой.

Она хотела встать чтобы самой сделать это, но передумала потому что поняла, во-первых, у нее не хватит на это сил, а во-вторых, ей уже все равно. Какая разница – заперта дверь или нет, этот человек сломает, но откроет, войдет, и сделает по-своему.

***

Эштон был уверен, что на следующее же утро отправит Элисон в ближайшую больницу, но она не приходила в себя, и это вгоняло его в замешательство. Не зная как поступить лучше он, в итоге, не делал ничего. Он не спал всю ночь и надеялся, что утром она очнется, непогода, более ли менее, стихнет, и он вызовет, наконец, скорую, или, в крайнем случае, закинет девчонку на заднее сиденье своей машины и сам отвезет в местную больницу, – сдаст врачам с рук на руки, и дело с концом. И даже разговаривать с ней не придется. Не то что бы Эштона это беспокоило, но избежать неловкой сцены он, несомненно, был бы рад.

Но утро настало, а Элисон так и не пришла в себя. Дышала она, как ему казалось, ровно, жар спал, и температура держалась, хотя и повышенная, но стабильная – Эштон сам не раз переносил такую на ногах, и ничего. Пару раз он звонил Тому, но тот особого беспокойства не выражал и советовал подождать.

И Эштону не оставалось ничего другого как сидеть и ждать.

Элисон зашевелилась, только ближе к следующему вечеру, и как ему показалось, проснулась. Он встал и включил свет. Девушка сразу машинально закрыла глаза тыльной стороной ладони – видимо свет резал глаза. Но Эштон не торопился его выключать, пару минут он оглядел ее с ног до головы, и только потом погасил свет и комната, снова погрузилась в полумрак.

В темноте он налил в стакан из стоящего на тумбе графина воды, расплескав почти половину, и поставил стакан ближе к краю, чтобы можно было до него дотянуться.

Эштон не произнес ни слова, пока не увидел, как девушка отняла руку от лица. Тогда он поставил ее в известность, что раз она пришла в себя, то он вызывает врача и отправляет ее в больницу, сказав это, Эштон направился к двери, но услышал нечленораздельное бормотание, в котором смог разобрать отрицательный ответ, и это его порядком озадачило.

Он обернулся, чтобы возразить, но только открыл рот, чтобы спросить, почему она не хочет в больницу, как увидел, что Элисон уже снова спала. Эштон прикрыл глаза и издал сдавленный стон. Он снова зажег свет, наклонился к девушке и прислушался.

Ее дыхание показалось ему ровным, и он подумал, что может быть завтра она уже сама встанет на ноги, и надобности в докторах, действительно, нет. Эштон устало потер переносицу, а затем махнул рукой и вышел.

За последние двое суток без сна он смертельно устал, и ему уже было плевать в доме останется Элисон или нет. Как только зашел в свою спальню, он как был, в одежде, рухнул на кровать и почти сразу погрузился в сон. Засыпая, он решил, что завтра, завтра он разберется что делать, а сейчас ждать врачей или нестись в город он просто не в состояние. Девчонка никому не помешает, если еще одну ночь проведет здесь…

Но наступившее следующее утро не принесло каких-либо перемен. Как только открыл глаза, Эштон тут же понял, что те часы, что он проспал, не принесли ему ничего кроме чувства разбитости. Ощущая подавленность, словно его ждало что-то неприятное, что он вынужден делать против собственного желания, Эштон не торопился вставать.

Когда, наконец, он поднялся с постели, то первым делом зашел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Эштон провел рукой по щетине и плеснул в лицо холодной воды. Затем подумал немного и, наклонившись к крану, попил прямо из него, жадно глотая воду. Стоило почистить зубы, но он решил прежде выпить кофе и проверить Элисон. Что-то ему подсказывало, что за прошедшую ночь ничего не изменилось, но как оказалось, он ошибся.

Что ситуация ухудшилась, он понял как только зашел в ее комнату. При свете дня картина, которую он увидел, была весьма удручающая – Элисон укуталась в одеяло, но тело ее подрагивало, на бледном лице выступила испарина. Эштон подошел и положил свою холодную ладонь ей на лоб, хотя и так было понятно, что температура снова высокая. Девушка зашевелилась, словно пытаясь сбросить руку, но у нее, конечно же, ничего не получилось. В ответ на это Эштон хмыкнул и взял со спинки стула полотенце, которое намочил в холодной воде и положил ей на лоб, после чего слегка взял за предплечья и зачем-то приподнял на подушке, придавая телу положение почти полусидя.

От этих манипуляций она зашевелилась, и тогда Эштон достал из кармана сотовый и набрал службу скорой помощи.

Он пожалел, что не избавился от девчонки вчера – сегодня уже был бы свободен и смог бы нормально отдохнуть. Эштон уж начал объяснять диспетчеру скорой помощи ситуацию, когда услышал, как за спиной раздался слабый голос:

– Нет, мне нельзя в больницу! Нельзя… пожалуйста…

Элисон приподнялась еще немного и смотрела на него сквозь поволоку на глазах. Смотрела, не моргая и очень внимательно. Вид у нее был жалкий и Эштон не обратил бы внимания на мольбу в ее взгляде, приняв за каприз, или что-то в этом духе, если бы не ненависть и ожесточенность, которые она даже не пыталась скрыть. Эштон прочитал в ее глазах уверенность в том, что он сделает так, как она просит, и это его весьма удивило.

Возможно, Элисон прочла это удивление в его взгляде, потому что тут же закрыла глаза и откинулась на подушку, а Эштон попытался объяснить ей, что это вынужденная мера, и что правильнее лечиться в больнице, но в ответ на свои убеждения услышал шепотом: «пожалуйста».

Он, молча, разглядывал ее лицо, словно ожидая, чтобы она еще раз посмотрела на него тем же взглядом, и он убедился, не померещилось ли ему, и Элисон как будто прочитала его мысли, – коротко взглянула на него с еще большей ненавистью. И он уронил руку с трубкой.

И стало поздно. Но не потому, что на том конце отключились, – еще сколько угодно раз можно было набрать короткий номер, – а потому, что этот взгляд, с которым Элисон попросила его, поднял в Эштоне, уже испытанное им накануне чувство вины. И это было ему совсем не по душе. Нехорошее чувство, которое не нравилось Эштону, по той причине, что меняло что-то в его четко организованном внутреннем пространстве, и могло повлечь за собой, бог знает что.

Он спохватился, только когда снова поднял ее к уху, но уже услышал короткие гудки. Эштон разозлился за это, и на самого себя, и на Элисон, но вместе с тем в голове его проскользнула мысль, удивляющая и вместе с тем успокаивающая. Если, исполнив ее просьбу, он сможет искупить это чувство, а точнее изгнать его из своего сознания, то он готов потерпеть.

Элисон молчала. А Эштон к своему удивлению от мысли оставить ее в доме испытал облегчение. Почему, он не знал. Но он не станет искать ответы на ненужные вопросы, возникающие в его голове, он предпочтет искоренить вопросы.

– Тише, – произнес Эштон снисходительно, все еще глядя на девушку, которая лежала с закрытыми глазами словно притаившись в ожидание того как он поступит.

– Не будет Вам никакого врача…

***

Неделя с того дня, как Эштон вернулся домой и обнаружил Элисон в комнате за запертой дверью почти в бессознательном состояние, прошла незаметно.

Эштону это время далось нелегко.

Элисон, по-прежнему, все время спала, и его это беспокоило, потому что даже если она ненадолго просыпалась, то все равно находилась в каком-то состояние полусна. Он звонил Тому и спрашивал, что с ней делать, но Том отвечал, что так организм борется с болезнью, советовал поить ее травяным чаем, лекарствами, которые он оставил, и дать, как следует, отдохнуть. Том не интересовался, почему Эштон не отвез ее в больницу, он просто отвечал на его звонки, до тех пор, пока не уехал со старшей дочерью на каникулы.

Наступили долгие Рождественские праздники, и все разъехались кто куда. Даже супермаркет, куда Эштон пару раз заезжал, чтобы купить еды, и тот, казалось, опустел.

Он остался наедине с Элисон и, как умел, ухаживал за ней: мерил температуру, которая стабильно не спадала, наливал свежую воду и когда не забывал, давал лекарство. Когда она просыпалась, – а за этим Эштон на удивление самому себе следил весьма пристально, – приносил суп, и заставлял есть, выходя из себя из-за упрямства, с которым она отказывалась от еды.

Нервы его не выдерживали, он мало спал и много пил. С того злополучного вечера не было и дня чтобы Эштон был абсолютно трезв. Алкоголь помогал согреться в неотапливаемом доме, и заглушить чувство тревоги, от которой избавиться иначе у него не получалось. За это время он успел позабыть, какого это – жить на трезвую голову. Сначала Эштон пытался пить кофе, делая его невыносимо крепким, но любимый напиток казался ему слишком горьким, а сахара Эштон не любил, поэтому после пары глотков яростно выплескивал чашку в раковину.

На помощь неизменно приходил виски.

Неосознанно он начал адаптироваться и привыкать искать покой и стабильное настроение, используя всевозможные для этого ресурсы, и алкоголь с этим справлялся идеально. И дело было вовсе не в холоде, а в том, что обжигая горло своим вкусом, виски перебивал горечь, которая мгновенно отступала с языка, а по телу разливалось приятное ощущение расслабленности. Правда, горечь эта все равно оставалась внутри, и иногда Эштону казалось, что она пропитала его насквозь, но с этим он ничего поделать не мог.

Как не мог и объяснить самому себе, почему менее тревожно ему было, когда он видел Элисон. Незаметно для самого себя он стал буквально проводить дни напролет у ее постели. И ночью, если ему не спалось, а бывало такое довольно часто, он, слоняясь по дому, часто заходил чтобы проверить ее, и сам не замечал, как оставался до рассвета.

На исходе недели в трубах замерзла вода, и Эштон был вынужден звонить в частную компанию по обслуживанию газового оборудования. К обеду того же дня из крана полилась не только холодная, но и горячая вода, в доме температура воздуха поднялась на целых пятьдесят градусов по Фаренгейту*, а Эштон почувствовал себя почти всемогущим.

Элисон начала чувствовать себя немного лучше, но Эштону от этого отнюдь не стало легче. Наоборот, его бесило ее постоянное упрямое молчание. Он задавал простые вопросы, на которые желал слышать хотя бы односложные ответы, но ничего кроме молчания и не моргающего взгляда, упертого в стену, не получал.

– Не есть неделю, это ненормально! – орал он, когда в очередной раз она отворачивалась к окну от протягиваемой еды, но в ответ, как всегда, слышал только тишину.

Эштон не мог сдерживаться в ее присутствие, потому что само это присутствие поднимало в нем ураган раздражения. Он вылетал из ее комнаты и уходил вниз, курил на веранде, замерзая, и думал о том, что вместо того чтобы нормально жить, он возится в каком-то болоте,

Он хотел, чтобы она заговорила, и однажды Эштону пришло в голову как этого можно добиться.

– Вас нужно отправить в больницу, – деловым тоном произнес он, зайдя в комнату, и даже не взглянув, спит девушка или нет. Он сказал это довольно громко, и надеялся, что даже если она спит, то проснется. Его ожидания оправдались, потому что спустя мгновение он услышал от нее первое слово за последние дни.

– Нет, – ответила Элисон непреклонно.

– Это ненормально, что температура держится уже неделю, – парировал он.

– Если я доставляю вам слишком много хлопот, я сейчас же готова убраться отсюда.

– И куда же вы отправитесь, позвольте узнать. Вы себя в зеркале видели? В таком состояние я не позволю вам…

– Не позволите что?

До этого момента Элисон говорила, не глядя на него, но последнюю фразу произнесла, повернув к нему голову, и в ее голосе прозвучала неприкрытая издевка, на которую Эштон повелся, даже не подумав спросить, почему она против больницы, несмотря на явное нежелание оставаться в его доме.

– Вы останетесь здесь до тех пор, пока вам не станет лучше, – ответил он холодно, но уже более спокойно.

– Это я решу сама.

– Я мог бы, и заставить, – снова вспылил Эштон.

– Не сомневаюсь в ваших способностях. Вы уже продемонстрировали свою силу, которую, по-видимому, не контролируете, – слова давались Элисон с трудом, но она прилагала все усилия, чтобы ее тон звучал ровно. – И я прекрасно знаю, что вы могли бы заставить меня, но вы не сделаете этого, – сказав это, она закрыла глаза, давая понять, что разговаривать больше не намерена.

– Вы так уверены? – услышала она спустя мгновение и открыла глаза. Девушка внимательно посмотрела на человека стоящего перед ней и отметила некоторую растерянность на его лице.

– Да.

– Почему же? – в его тоне ей послышалось недоумение.

Элисон снова прикрыла глаза и глубоко вздохнула, потому что почувствовала, что воздух закончился в легких, а затем очень тихо, на выдохе, произнесла:

– Потому что тогда это будет очередное подтверждение, что мир чуточку хуже, чем мне кажется.

Она не специально ответила так, стараясь удивить Эштона. Просто это было первое, что пришло ей в голову, и думать над тем, что она говорит, совсем не было сил.

Услышав этот странный ответ, Эштон отвернулся к окну, не найдя что сказать, и повисла долгая пауза, после чего он спросил совершенно иным тоном:

– Почему вы не едите этот гребаный суп. Какого черта морите себя голодом?!

Элисон промолчала, разглядывая потолок.

– Да чего вы хотите от меня, в конце концов?

Боковым зрением она увидела, что он обернулся и смотрит прямо на нее.

– Ничего, – тихо ответила она.

– Тогда я повторю вопрос.

Эштон встретился с ней взглядом, но как только открыл рот, Элисон опередила его, произнеся спокойным голосом:

– Не вижу здесь никакого супа.

Эштон молчал. Он сверлил ее глазами, а внутри у него все закипело от злости. Эта девчонка издевается над ним?! Он схватил дымящуюся пластиковую банку и сунул ей под нос, расплескав треть на одеяло. Запах мгновенно распространился по комнате, вызывая у девушки приступ тошноты.

– Это, что, по-вашему? – яростно выкрикнул Эштон. – Суп! Всех больных кормят чертовым супом, бульоном – назовите его как хотите, мне без разницы!

Элисон невозмутимо посмотрела на него, затем перевела взгляд на протягиваемую быстрорастворимую смесь, остро пахнущую чем-то неестественным.

– Супом…, а не едой для бездомных, – ответила она и отвернулась к окну.

Спустя несколько секунд гробовой тишины, она услышала, как оглушительно хлопнула дверь, и шаги на лестнице, которые вскоре стихли.

Элисон подождала немного, прислушиваясь к тишине, и удостоверившись, что ее оставили, наконец, в покое, отдернула одеяло и села на кровати. От резкого движения голова тут же закружилась, и она была вынуждена перетерпеть дурноту.

Элисон плохо себя чувствовала, но ей было просто необходимо смыть с себя все воспоминания последних дней. Хотя бы просто умыться…

Когда стало легче, она встала и, пошатываясь, направилась в ванную. Открыв кран, Элисон, и к своему удивлению обнаружила что вода, идущая из него обжигающе горячая. Она покрутила кран над ванной – оттуда тоже полилась теплая, хотя и ржавая вода.

Недолго раздумывая, девушка скинула с себя влажную от пота одежду, посильнее открыла кран и осторожно, чтобы не упасть, придерживаясь за края ванны, залезла в нее. До этого, чтобы искупаться, Элисон приходило нагревать воду на плите и мыться в ванной внизу, поэтому сейчас вставая под душ, она испытала немыслимое, уже позабытое удовольствие.

Она стояла под горячей водой, прикрыв глаза и чувствуя, как озноб пробивает все тело. Только спустя минут пять Элисон намочила голову и вылила на волосы чуть ли не половину флакона шампуня, желая смыть, вместе с пушистой пеной, какой-то ей самой неведомый груз. Она с ожесточением терла мочалкой тело, ощущая под своими пальцами каждую мышцу и каждый сантиметр кожи. После чего стояла под водой до тех пор, пока не почувствовала как ее ноги начали подгибаться от усталости, а в ушах появился характерный звон.

Только когда она поняла, что силы почти покинули ее и ей непременно нужно сесть, чтобы не лишиться чувств, Элисон выключила воду и, обмотавшись полотенцем, вышла из ванной.

За окном начинало смеркаться и в углах комнаты собрались тени, но она не стала включать свет. Постояла некоторое время, опираясь рукой на тумбочку около своей кровати, и ощущая, как воздух касается влажной кожи, вызывая покалывание на коже. Она подумала, что было бы неплохо спуститься вниз и, действительно, что-нибудь поесть, но при мысли о еде к горлу тут же подступила тошнота, которую она заглушила большим глотком воды.

Когда тошнота ушла, и Элисон стерла капли холодного пота, выступившего на лбу, ей показалось что в комнате слишком душно. По тому, как ей стало трудно дышать, она поняла, что у нее снова поднялась температура. Она подошла к окну и, открыв его, тут же ощутила как свежий, прохладный и влажный воздух с улицы буквально обжог кожу.

Привычная усталость накрыла ее новой волной, но борясь с этой усталостью, вместо того чтобы лечь обратно в постель, Элисон принялась стаскивать постельное белье, бросая его на пол. Затем она достала чистое и застелила его, чувствуя как приятный свежий запах разносится по комнате. Она надела чистую пижаму, вытерла волосы полотенцем и только тогда позволила себе упасть на кровать, проваливаясь в сон почти мгновенно, только успев коснуться головой подушки.

Элисон уснула с непривычно пустой от мыслей головой, в непривычно пустой от запаха сигаретного дыма и алкоголя, комнате. Зарывшись носом в подушку и вдыхая аромат шампуня, исходивший от ее волос, который смешивался с другими ароматами – чистоты и зимнего ночного воздуха, идущего из окна. Она ощущала свое тело невесомым, и одновременно, настолько тяжелым, что даже не в силах была перевернуться на спину.

Сон ее был глубоким настолько, что Элисон боялась, провалиться в него и не суметь выбраться. Она просыпалась ненадолго, всего на какие-то мгновения, которые длились считанные секунды, и за которые она не успевала подумать, осознать, понять, а успевала только почувствовать. Этот необычайно глубокий сон полностью забирал реальность, оставляя только подлинные чувства, живущие в подсознание. Элисон чувствовала спокойствие и вместе с тем отчаяние, но поддаваться последнему не успевала, потому что как только отчаяние начинало топить ее, она снова засыпала. И так до следующего раза.

Она проснулась окончательно, когда за окном стало совсем темно. Девушка отбросила одеяло, потому что ей стало жарко, и взглянула на окно, которое оставляла отрытым, – дождь снова сменился снегом, и теперь все искрилось от белизны.

Элисон прислушалась. Тишина была такая, что ее можно было потрогать, и казалось, что в мире не существует больше ничего кроме этого дома.

Немного погодя она поднялась, чтобы закрыть окно, потому что, несмотря на самочувствие, понимала – воздух был слишком холодным. Она медленно дошла до ванной и умылась холодной водой, а когда подняла глаза к зеркалу, то внимательно рассмотрела свое отражение.

Лицо вытянулось и осунулось, под глазами залегли тени, а волосы высохли и спадали на плечи пушистыми прядями, что придавало ее облику еще более растрепанный и болезненный вид. Она наклонила голову на бок, словно спрашивая свое отражение: «ничего не поделать?» И отражение кивало ей в ответ, отвечая: «да, все, так как есть…»

Элисон вышла из ванной и окинула комнату взглядом. Сильно хотелось пить, но вода в графине закончилась, и Элисон уже хотела было вернуться в ванную, чтобы попить прямо из-под крана, но передумав, решила спуститься вниз, на кухню.

Заспанная и оттого заторможенная, девушка осторожно вышла в коридор и прислушалась. Сколько было времени, она не знала, но судя по тому, как в доме темно и тихо, должно быть уже стояла глубокая ночь. Элисон обрадовалась тому, что из-под двери в комнату хозяина не было видно полоски света, и почувствовала себя намного смелее.

В коридоре было темно, только из окна в его тупике, благодаря белому небу, лился тусклый свет, освещая Элисон дорогу к лестнице. Он шла, осторожно и бесшумно ступая босыми ногами на половики, которыми был застелен коридор и поеживаясь от сквозняков.

На лестнице было совсем темно, и Элисон спускалась вниз, глядя себе под ноги и придерживаясь рукой за холодную стену.

Когда она увидела, что в гостиной горит ночник и в кресле сидит человек, было уже поздно возвращаться обратно. Скрипнула ступенька под ногами и девушка замерла, не смея двинуться далее.

Эштон немедленно обернулся, и, увидев ее на лестнице, тут же поднялся и сделал шаг в ее сторону.

– Зачем вы встали? – спросил он хриплым голосом и тут же откашлялся.

Элисон замешкала, и неуверенно ступила вниз еще на одну ступеньку.

– Отлично, да еще и босиком! – гневно воскликнул мужчина, окинув ее беглым взглядом.

– Я захотела пить, – ответила Элисон, спустившись вниз и замерев в коридоре между гостиной и кухней.

– Идите и сядьте на диван, – приказал Эштон, делая еще шаг к ней навстречу.

Элисон хотела было возразить, сказать, что спустилась только на кухню, но промолчала. В оцепенение, она смотрела, как он двигался прямо на нее, и чувствуя панику.

Когда мужчина приблизился настолько, что почти поравнялся с ней, она хотела отступить на шаг назад, ощущая как сердце начало биться намного быстрее. Но Эштон, не глядя на нее, прошел мимо, а Элисон так и осталась стоять на месте, чувствуя, как испарина покрывает все тело. Дуновение воздуха коснулось ее лица, и девушка прикрыла глаза, понимая неловкость ситуации.

Открыв глаза, она увидела, как на кухне загорелся свет, и зашла в гостиную. Элисон села на диван. Все произошла так быстро, что она не успела сориентироваться и теперь сидя в ожидание, ругала себя за несобранность. Она растерялась.

Элисон нервничала, слыша, как Эштон долго гремел посудой, и пару раз негромко что-то пробормотал. Девушка уже готова была сказать, что все в порядке, она расхотела пить, и лучше вернется в свою комнату, или просто встать и уйти. Но что-то ее задерживало, и она мешкала. Говорить с ним она не хотела, а уйти молча, посчитала глупым поступком. Не потому что это невежливо, а потому что тогда он непременно поднялся бы к ней в комнату. А видеть его Элисон там больше не хотела.

Эштон вошел с подносом в руках спустя пару минут, и поставил его на стол перед ней. На подносе стояло так много всего, что Элисон удивилась. За ту неделю, что Эштон ухаживал за ней, ничего кроме быстрорастворимого супа, чая и воды, Элисон не видела. Сейчас же на подносе стояли: чашка с дымящимся чаем, стакан с водой, молоко и лежал пакет с печеньем. Девушка удивленно приподняла брови, но промолчала.