Читать книгу "Новая Луна"

– Робсон, любовь моя, беги!

Вылетает крышка люка. Пыль и холмы, плоские черные небеса. Рэйчел хватается за край люка и выскакивает наружу. Прыгает на реголит, бежит. Бросает взгляд через плечо и видит, что Робсон приземлился с легкостью колибри и побежал. Дрон взгромоздился на обломки ровера. Рэйчел думает про Брайса Маккензи – про раковую опухоль, если бы раковая опухоль могла передвигаться и охотиться.

Теперь бот приподнимается на своих манипуляторах, выбирается из обломков машины. Разворачивает резаки и длинные острые пластиковые пальцы. Спускается на поверхность, направляясь в ее сторону. Он движется не быстро, однако от него не скрыться. И есть операции, которые Рэйчел должна выполнить, прежде чем они с Робсоном катапультируются в безопасное место.

– Робсон!

Шаг за шагом бот догоняет мальчика. На реголите того заносит. Он не знает, как двигаться в вакууме, как не вскидывать на бегу слепящие тучи пыли. Отец слишком долго продержал его в уютной утробе Боа-Виста. Надо было взять его на поверхность в пять лет, чтобы посмотреть на Землю, как принято у Маккензи. Надо было – можно было – следовало бы.

«Люк готов», – говорит Камени. Шлюз для персонала вмещает одного человека за раз. Посреди лунных морей установки БАЛТРАНа сооружают кое-как, и предназначены они в первую очередь для транспортировки грузов навалом.

– Залезай! – кричит Рэйчел. Робсон копошится у шлюза. Он слишком неуклюж.

– Я внутри!

Камени закрывает люк. Теперь Рэйчел ждет своей очереди, чтобы попасть в капсулу. Медленно. Почему так медленно? Где бот? У нее нет времени даже для того, чтобы оглянуться. От наивысшей сосредоточенности она дышит сквозь зубы, со свистом, пока Камени включает систему запуска.

Боль в правой икре такая резкая и четкая, что Рэйчел даже не вскрикивает. Нога ее не держит. Что-то рассечено. Шлем выдает красную вспышку; она ахает, когда ткань пов-скафа уплотняется над прорехой, запечатывая костюм, сжимая рану.

«Твое правое подколенное сухожилие рассечено, – сообщает Камени. – Целостность костюма нарушена. Ты истекаешь кровью. Бот здесь».

– Впусти меня, – шипит Рэйчел, а потом приходит боль, и ее больше, чем, как она думала, существует во вселенной, и она кричит; крики ее ужасны, вопли агонизирующих мучений. Такие крики как будто не способно издавать человеческое горло. Движение, бросок, второй чистый рубящий удар, и Рэйчел падает. Бот над нею, тень на фоне черного неба. В свете ее налобных фонарей блестят три сверла, опускаясь на щиток.

– Запускай, Камени! Унеси его отсюда!

«Последовательность запуска начата, – говорит Камени. – Вероятность твоего выживания – ноль. Прощай, Рэйчел Маккензи».

Сверла с визгом вгрызаются в закаленное стекло. И конец свой Рэйчел Маккензи встречает во гневе: гневе на то, что должна умереть, на то, что это случится здесь, в холоде и грязи пустынного Флемстида, гневе из-за того, что вечно семья тебя предает. Щиток раскалывается. Когда воздух стремительным взрывом покидает шлем, она чувствует, как трясется земля, видит, как мелькает капсула БАЛТРАНа, вылетая из пасти пусковой трубы.

Ушел.

Рафа Корта мечет громы и молнии, несется во главе отряда службы безопасности. Жуан-ди-Деус – его город; его лицо знакомо работникам «Корта Элиу» и вспомогательному персоналу, но не таким: воплощение ярости и восторга. Он Шанго Справедливый, Сан-Жеронимо, судия и защитник. Его люди избегают попадаться ему на глаза и уступают дорогу.

Мальчик уже вышел из шлюза. Он стоит один в приемной зоне, все еще в пов-скафе и шлеме, испачканный в пыли, с фамильяром, зависшим над левым плечом.

– Он обучил меня фокусу, – говорит Робсон. Джокер транслирует его слова в мир за пределами шлема. – Это очень хороший фокус. – Рука в перчатке достает колоду игральных карт из кармана на бедре. Робсон разворачивает их веером. Голос у него мертвый, ровный, чужой. Джокер передает интонации в точности. – Выбери одну.

Карты выпадают из пальцев. Колени подгибаются, он падает лицом вперед. Рафа успевает его подхватить.

– Твоя мать. – Рафа встряхивает дрожащего мальчика. – Где твоя мать?

Пять

Дункан Маккензи мчится сквозь «Горнило», точно буря. Люди расступаются перед ним, машины подстраиваются под него. Генерального директора «Маккензи Металз» нельзя задерживать из-за тривиальных вопросов безопасности. Не сейчас, когда им владеет бледный гнев. Ярость Дункана Маккензи серая, как его костюм, его волосы, поверхность Луны. Эсперанса превратилась в твердый и тусклый свинцовый шар.

Джейд Сунь-Маккензи встречает его у шлюза, ведущего в личный вагон Роберта Маккензи.

– Твой отец проходит запланированную очистку крови, – сообщает она. – Полагаю, ты в курсе, что процесс нельзя остановить.

– Я хочу его видеть. – Голос Дункана Маккензи настолько же холоден, насколько металл над его головой горяч.

– Мой муж подвергается деликатной и важной медицинской процедуре, – с прежней уверенностью говорит Джейд Сунь. Дункан Маккензи хватает ее за горло. Бьет затылком о дверь шлюза. По белой поверхности медленно стекает большая капля крови.

«У тебя повреждение кожи и, возможно, сотрясение», – сообщает ее фамильяр, Тун Жэнь.

– Пропусти меня к нему!

«У меня есть картинка», – говорит Эсперанса. Фамильяр накладывает на линзу Дункана снятое с высоты изображение старой жуткой развалины на диагностической кушетке. Развалину окружают живые медсестры и машины. Трубки и катетеры пульсируют красным.

– Вранье. Ты скормила Эсперансе эту картинку. Вы же умные, ублюдки.

– Мы? Ублюдки? – шепчет Джейд Сунь. Дункан Маккензи отпускает ее.

– Моя дочь мертва, – говорит он. – Моя дочь мертва, ты понимаешь?

– Дункан, мне так жаль. Ужасное происшествие, ужасное. Программная ошибка.

– Спасательный отряд, который мы за ними послали, нашел в пов-скафе Рэйчел точные разрезы. Бот подрезал ей поджилки. – Дункан Маккензи зажимает рот ладонью, словно не давая ужасу вырваться на волю. Миг спустя он продолжает: – На шлеме следы сверла. Весьма точная программная ошибка.

– От радиации софт в чипах регулярно отказывает. Ты же в курсе, это эндемичная проблема.

– Не смей меня оскорблять, мать твою! – рычит Дункан Маккензи. – Эндемичная. Эндемичная! Да что это за слово такое?! Мою дочь убили. Это отец приказал?

– Роберт бы ни за что так не поступил. Ты же не намекаешь, что твой отец – мой око, мой супруг – мог приказать, чтобы его собственную внучку убили. Это нелепо. Нелепо и гнусно. Я видела отчет. Это был ужасный несчастный случай из-за поломки робота. Скажи спасибо, что мальчик не пострадал.

– И теперь Корта носятся с ним, как с гандбольной звездой, только что подписавшей контракт. Когда придурок Рафа Корта не орет, что перережет горло каждому встреченному Маккензи. Мы из-за этого на грани войны.

– Роберт бы никогда не навлек неприятности на компанию своими действиями. Никогда!

– Ты вкладываешь в уста моего отца много слов. Я бы хотел услышать, как он их произнесет сам. Пропусти.

Джейд Сунь делает шаг вперед. В шлюз можно попасть только через нее.

– На что ты намекаешь?

– Как ты и сказала, Роберт бы ни за что не навредил собственной внучке.

– Это обвинение?

– Почему ты не позволяешь мне увидеть отца?

Дункан Маккензи хватает Джейд Сунь за плечи, вздергивает в воздух, швыряет о дверь шлюза. Она падает без сил. На плечи Дункана ложатся чьи-то руки. Кто-то оттаскивает его прочь от женщины, которая тяжело дышит и дрожит от шока. Дункан Маккензи вырывается из рук тех, кто его держит. Четверо мужчин в таких же серых деловых костюмах, как его собственный. Крупных мужчин, Джо Лунников, с тяжелыми земными мускулами.

– Оставьте нас, – приказывает он.

Четверка не шевелится. Их взгляды перебегают на Джейд Сунь.

– Это мои личные рубаки, – говорит она, все еще бледная, все еще трясущаяся на полу.

– С каких пор? – орет Дункан Маккензи. – Кто разрешил?

– Твой отец. С той поры, как в «Горниле» для меня стало небезопасно. Дункан, по-моему, тебе надо уйти.

Самый массивный рубака, похожий на гору маори с клубами мышц на загривке, кладет ладонь на плечо Дункана Маккензи.

– Убери от меня свои гребаные лапы, – говорит Дункан Маккензи и бьет рубаку по руке.

Но их четверо, и они здоровенные, и они не его. Он вскидывает руки: все, я спокоен. Охранники отступают. Дункан Маккензи отряхивает пиджак, поправляет манжеты. Рубаки Джейд Сунь становятся между ним и его мачехой.

– Я встречусь с отцом. И я приказываю начать собственное расследование того, что там случилось.

Дункан Маккензи поворачивается и широким шагом уходит прочь, тропой позора и унижения через потоки света, которые отбрасывают плавильные зеркала – но есть еще время для последнего слова, à l’esprit de l’escalier[26]26
  Á l’esprit de l’escalier – букв. «лестничный ум» (франц.). Это выражение означает ответ, который приходит на ум позже, чем следовало бы, «на лестнице». Ближайший русский эквивалент – «задним умом крепок».


[Закрыть]:

– Я главный исполнительный директор этой компании. Не мой отец. Не твои гребаные родственники!

– Мои гребаные родственники стоят плечом к плечу с твоими гребаными родственниками! – кричит в ответ Джейд Сунь. – Воронцовы – варвары, Асамоа – крестьяне, а Корта – гангстеры прямиком из фавел. Сунь и Маккензи построили этот мир. Сунь и Маккензи он и принадлежит!

* * *

– Она все время носит одно и то же платье.

Элен ди Брага и Адриана Корта стоят у перил балкона на восьмом уровне, между каменными скулами Огуна и Ошосси. Щеки пересохли, водопады отключены. Садовники, роботы и люди, чистят пруды и русло реки от листьев.

– Каждый раз, когда оно пачкается, Элис просто печатает ей новое, – говорит Адриана Корта. Луна в своем любимом красном платье бежит босиком по лужам на дне пруда, плещет водой на садовых ботов, прыгает с камня на камень согласно сложной закономерности: на этот можно наступать только левой ногой, на тот – правой, на третий двумя сразу или пропустить совсем. – Наверное, у тебя в ее возрасте тоже было любимое платье.

– Лосины, – говорит Элен ди Брага. – На них были черепа со скрещенными костями. В свои одиннадцать я сделалась настоящей маленькой пираткой. Мама не могла их с меня снять, так что купила еще одни. Я отказалась носить новые лосины – дескать, не то, но на самом деле не могла отличить одну пару от другой.

– У нее есть маленькие норы и берлоги по всему Боа-Виста, – говорит Адриана Корта. Луна исчезает среди зарослей бамбука. – Я знаю большинство из них – больше, чем Рафа. Не все. Я не хочу знать все. У каждой девочки должны быть секреты.

– Ты им расскажешь?

– Я подумывала сделать это в день своего рождения, но вышло бы слишком болезненно. Я пойму, когда наступит время. Мне сначала надо закончить с ирман Лоа. Завершить свою исповедь.

Элен ди Брага поджимает губы. Она по-прежнему добрая католичка. Еженедельные мессы в Жуан-ди-Деус; святые и новенны. Адриана Корта знает, что ее подруга не одобряет умбанда, хоть и проводит каждый день под взглядом языческих богов. Что же она думает о том, что Адриана совершает святое таинство исповеди не перед священником, но перед жрицей?

– Оберегай Рафу, – просит Адриана.

– Ну хватит уже об этом.

– Я буду делаться все более и более бесполезной. Я уже это чувствую. А Лукас положил глаз на трон.

– Он и не спускал глаз с трона.

– Он приставил к Рафе слежку. Он использует покушение на убийство, чтобы выбить Рафу из колеи. А после того, что случилось с Рэйчел…

Элен ди Брага крестится.

– Deus entre nо́s e do mal.[27]27
  Бог среди нас, и он зол (порт.).


[Закрыть]

– Рафа хочет провести независимое расследование.

– Этому не бывать.

Элен ди Брага и Адриана Корта – из одного поколения, поколения первопроходцев. Элен – бухгалтерша, трипейру из Порту – была при деньгах. Адриана – инженер, кариока из Риу – добилась всего сама. Адриана изменила своей клятве никогда не доверять не-бразильцам. Помимо национальности, помимо языка, обе были женщинами. Элен ди Брага тихонько управляла финансами «Корта Элиу» вот уже больше сорока лет. Она в той же степени семья для Адрианы, что и любой из ее детей.

– Робсон в безопасности, – говорит Элен ди Брага.

Дети Адрианы всегда были для нее второй семьей. Ее собственные дети и внуки рассеялись по Луне и живут в десятке поселений при заводах «Корта Элиу».

– Этот грязный никах, – говорит Адриана. – Из «Горнила» уже прислали требования о компенсации.

– Ариэль в суде его в клочки разорвет.

– Она хорошая девочка, – говорит Адриана. – Боюсь я за нее. Она ужасно уязвима. Неужели с моей стороны глупо хотеть, чтобы она оказалась здесь, дома, и между нею и всем остальным миром оказались бы Эйтур и пятьдесят эскольт? Но ведь я не перестану переживать, верно? Суд Клавия и даже Павильон Белого Зайца – они ее не защитят.

– Когда же мы с тобой превратились в двух старух, которые стоят на балконе и обсуждают вендетты? – спрашивает Элен ди Брага.

Адриана Корта кладет свою руку поверх руки подруги.

В сердце бамбуковой рощицы есть тайное место, особое шепчущее место. Естественное высыхание обнажило почву, а любопытные руки и ноги очистили и вытоптали зачарованный круг. Это секретная комнатка Луны. Камеры ее не видят, боты слишком большие, чтобы проследовать сюда сквозь заросли, отец ничего не знает, и она почти уверена, что бабуля Адриана, которая знает все, об этой комнате понятия не имеет. Луна обозначила свои владения обрывками лент, привязанными к стеблям, печатными керамическими фигурками диснеевских героев, пуговицами и бантами с любимой одежды, частями роботов, кошачьими колыбелями из проволоки. Она сидит на корточках в магическом круге. Бамбук колышется и шепчет над ее головой. Фелипе, садовник, как-то раз объяснил ей, что Боа-Виста достаточно велик, чтобы обзавестись собственными ветрами, но Луна не хочет, чтобы у этого было научное обоснование.

– Луна, – шепчет девочка, и ее фамильяр разворачивает крылья. Они раскрываются, заполняют поле зрения, а потом складываются в изображение ее матери.

– Луна.

– Майн. Привет. Когда я тебя увижу?

Лусика Асамоа отводит взгляд.

– Это не так просто, анзинью. – С дочерью она разговаривает по-португальски.

– Здесь теперь совсем не весело…

– О, любовь моя, знаю. Но скажи, скажи – что у вас там происходит?

– Ну, – начинает Луна Корта, поднимая ладони с растопыренными пальцами, чтобы считать. – Вчера мы с мадриньей Элис играли в маскарад, наряжались животными. Принтер и сеть показывали нам разных животных, и мы печатали животные наряды. Я была муравьедом. Это животное, не отсюда. У него большой и длинный нос, до самой земли. И длинный хвост. – Она загибает один палец, одно превращение учтено. – И я была птицей с длинным… Как называются эти штуки у них на рту?

– Клювы. Это и есть их рты, корасан.

– С клювом, который был длинным, как моя рука. И желто-зеленым.

– Думаю, это был тукан.

– Да. – Еще один палец. – И большой кошкой с пятнами. Элис была птицей, как фамильяр тиа Ариэль.

– Бейжафлор, – говорит Лусика.

– Да. Ей это очень понравилось. Она спросила, хочу ли я быть бабочкой, но мотылек ведь очень похож на бабочку, так что я сказала, пусть она будет бабочкой – кажется, ей это тоже очень понравилось.

– Ну, мне кажется, вы развлекались.

– Да-а-а-а, – уступает Луна. – Но… Со мной теперь только мадринья Элис. Раньше я ездила в Жуан и там играла с детьми, но папай больше не разрешает так делать. Он не позволяет мне видеться ни с кем, кто не семья.

– Ох, сокровище мое. Это всего лишь временно.

– Ты тоже говорила, что уезжаешь лишь временно.

– Да, говорила…

– Ты обещала.

– Я вернусь, обещаю.

– А я могу приехать в Тве и посмотреть на настоящих животных, а не на костюмы?

– Это не просто, любовь моя.

– А у вас есть муравьеды? Я очень хочу увидеть муравьеда.

– Нет, Луна, муравьедов нет.

– Ты же можешь мне сделать одного. Очень маленького, как ручной хорек Верити Маккензи.

– Не думаю, Луна. Ты же знаешь, что твоя бабушка думает по поводу животных в Боа-Виста.

– Папа много кричит. Я его слышу. Из моего убежища. Он кричит и сердится.

– Дело не в тебе, Луна. Поверь. И не во мне на этот раз. – Лусика Асамоа улыбается, но ее улыбка вызывает у Луны растерянность. Потом эта улыбка исчезает, и теперь Лусика как будто жует слова, и вкус у них плохой. – Луна, твоя тай-око Рэйчел…

– Ее больше нет.

– Нет?

– Она ушла в Рай. Только вот Рая нет. Всего лишь заббалины, которые забирают тебя, и превращают в порошок, и отдают АКА, чтобы кормить растения.

– Луна! Ты говоришь ужасные вещи.

– Элен ди Брага верит в Рай, но я думаю, это глупо. Я видела заббалинов.

– Луна, Рэйчел…

– Мертва-мертва-мертва-мертва-мертва. Я знаю. Вот почему папа расстроен. Вот почему он кричит и ломает вещи.

– Он ломает вещи?

– Все подряд. Потом печатает заново и опять ломает. С тобой все в порядке, мамайн?

– Я поговорю с Рафой… с твоим папой.

– Это значит, что ты вернешься?

– Ох, Луна, хотелось бы мне…

– Так когда же я тебя увижу?

– В конце месяца у во Адрианы день рождения, – говорит Лусика.

Лицо Луны сияет, точно полуденное солнце.

– Ой, точно!

– Я приеду. Обещаю. Мы с тобой увидимся, Луна. Люблю тебя. – Лусика Асамоа посылает воздушный поцелуй. Луна наклоняется вперед, чтобы приложить губы к виртуальному лицу матери.

– Пока, мамайн.

Лусика Асамоа сворачивает Луну в мотылька. Фамильяр возвращается на положенное место над левым плечом Луны Корты. Виляя туда-сюда по извилистой тропе сквозь бамбук, Луна чувствует перемену в воздухе – во влажности, в шуме. Садовники закончили свою работу и снова включили водопады. Вода капает, рвется, струится и хлещет потоками из глаз и губ ориша. Боа-Виста наполняет радостный шум игривых ручьев.

Мяч летит по изогнутой траектории. Он описывает красивую быструю арку, которая изгибается справа налево, с высоты бросившей его руки на пике к нижнему левому углу линии ворот. Голкипер не успевает пошевелиться. Мяч оказывается в сети еще до того, как Рафа завершает прыжок и опускается на землю.

Изящество ЛГЛ – то, что делает гандбол красивой игрой на Луне и олимпийской диковинкой на Земле, – заключается в том, как он связан с гравитацией. В содействии и противодействии. Размер сети, габариты поля и голевой площадки сдерживают преимущества лунной гравитации, и в то же время она делает возможными трюки с верчением, резаными ударами и винтами, которые заставляют зрителей ахать и охать при виде магических умений лучших игроков.

– Мяч надо остановить, – смеется Рафа Корта.

Робсон мрачно выпутывает его из сетки. До каких пределов может дойти соперничество отца с сыном? Насколько сильно первый может бахвалиться, побеждая последнего? – Ну давай же. – Рафа, приплясывая, уходит на край поля, его ноги едва касаются досок. Эта гандбольная площадка в Боа-Виста – прихоть Рафы Корты. Поверхность игровой зоны безупречно упруга. Звуковую систему устанавливал тот же инженер, который построил Лукасу акустическую комнату, хотя здесь акустика настроена на разжигание все более быстрых ритмов, а не на изысканные аккорды старой доброй босы. Есть спрятанные трибуны для особых гостей, которые посещают матчи, что случаются между Рафой и его противниками по ЛГЛ. Это лучшая площадка на Луне, а Робсон не может бросать, не может ловить, не может бегать, не может забивать – вообще ничего не может. Рафа пресекает дриблинг Робсона, мальчик отпрыгивает назад и спустя секунду уже снова вытаскивает мяч из сетки ворот.

– Да чему это Маккензи тебя учили, а?

Из капсулы БАЛТРАНа охранники Корта быстро привезли Робсона прямиком в медицинский центр Боа-Виста. Побег из «Горнила» не нанес физического ущерба, но психо-ИИ отметили нежелание говорить и навязчивое побуждение продемонстрировать карточный фокус любому человеку, который проявлял интерес. Они рекомендовали продолжительный курс посттравматической психотерапии. Терапия Рафы Корты проще и надежнее.

– Тебя этому не учили?

Рафа бросает мяч с силой, напрямую. Попадает Робсону в плечо. Мальчик вскрикивает.

– Тебя не учили, как уклоняться и вилять?

Робсон бросает мяч обратно, отцу. В его движении есть яд, но нет умения. Рафа аккуратно подхватывает мяч в воздухе и разворачивает к Робсону. Тот пытается увернуться, но мяч бьет его в бедро с громким шлепком.

– Прекрати! – кричит Робсон.

– Так чему же тебя учили?

Робсон поворачивается к нему спиной и швыряет мяч. Рафа его подхватывает и бросает в упор со всей силой. Гандбольные игровые костюмы тонкие, тесные, и удар мяча о зад звучит громко, словно сломалась кость. Робсон поворачивается. Его лицо искажено от ярости. Рафа ловит отскочивший мяч. Робсон бросается вперед, чтобы выбить мяч из руки отца, но его там уже нет: Рафа его увел, развернул и снова поймал. Он сильно бьет им об пол. По площадке прокатывается эхо от стука мяча о доски. Робсон отпрыгивает от мяча, который подскакивает ему прямо в лицо.

– Боишься мяча? – спрашивает Рафа, и тот опять оказывается в его руке.

Робсон снова кидается вперед. И Рафа опять его обходит, выстукивая мячом по полу вокруг сына. Робсон вертится, вертится, но за мячом ему не угнаться. Его голова поворачивается то туда, то сюда. Бум! Снова повернувшись, он получает отскочившим мячом в живот.

– Однажды испугался мяча, все время боишься мяча, – дразнит его Рафа.

– Прекрати! – вопит Робсон. И Рафа прекращает.

– Разозлился. Хорошо.

И мяч опять приходит в движение, прыгая из руки в руку. Бам-бам-бам. Бросок. Робсон взвизгивает – тяжелый гандбольный мяч бьет сильно. Он вопит и бросается на отца. Рафа большой, но движется быстро и легко. Он уходит от сына, словно танцуя. Насмешливая легкость, с которой Рафа превосходит Робсона, еще сильней распаляет гнев мальчика.

– Гнев – это хорошо, Роббо.

– Не называй меня так.

– А почему, Роббо? – Увел, швырнул, попал. Мяч прыгает и скачет, все время на миг опережая пальцы Робсона.

– Они меня так называли.

– Я знаю. Роббо.

– Заткнись-заткнись-заткнись-заткнись!

– Заставь меня, Роббо. Поймай мяч, и я заткнусь.

Робсон сгибается пополам от удара прямиком в желудок.

– Твоя мама мертва, Робсон. Они ее убили. Что ты хочешь сделать?

– Уходи. Оставь меня.

– Не могу, Робсон. Ты Корта. Твоя мамайн. Моя око.

– Ты ее ненавидел.

– Она была твоей матерью.

– Заткнись!

– Что ты хочешь сделать?

– Я хочу, чтобы ты прекратил!

– Я прекращу, Роббо. Обещаю. Но ты должен сказать мне, что ты хочешь сделать.

Робсон стоит как столб в центре площадки. Опустил руки и держит их на расстоянии нескольких сантиметров от тела.

– Хочешь, чтобы я сказал, что хочу их смерти.

Мяч врезается ему в спину. Робсон пошатывается, но не сходит с места.

– Хочешь, чтобы я сказал, что отомщу им за мамайн, сколько бы времени это ни заняло.

В живот. Робсон вздрагивает, но не падает.

– Хочешь, чтобы я поклялся, что устрою им месть, вендетту.

Живот, бедро, плечо.

– И я это сделаю, и они ответят, и я сделаю больше, и они сделают больше, и так без конца.

Живот. Живот. Лицо. Лицо. Лицо.

– Это никогда не закончится, пай!

Робсон бьет кулаком. Удар едва задевает маленький и плотный гандбольный мяч, но этого достаточно, чтобы его отбить. Миг спустя мяч опять в руках у Рафы.

– Чему меня учили в «Горниле», – говорит Робсон. – Чему я научился у Хэдли… – Рафа не успевает заметить, что делает Робсон, но спустя всего один удар сердца тот оказывается рядом с отцом, и мяч у него в руке. – Мне говорили, что надо забрать у врага оружие и использовать против него. – Он швыряет мяч через всю площадку и уходит под звуки медленных, затихающих ударов об пол.

Бам. Бам. Бам.

* * *

Вцепившись лапками во внутреннюю часть века Ошалы, муха-шпион обозревает стол, за которым собралось правление «Корта Элиу».

В дополненном зрении Лукаса парит Море Змеи. Сократ и Йеманжа транслируют идентичные карты Рафе и Адриане.

«Перспективный участок в Море Змеи. – Токинью увеличивает изображение, обрисовывает названные места. – Двадцать тысяч квадратных километров морского реголита».

Лукас поднимает палец и постукивает по иллюзорной карте. Данные селенологической разведки накладываются на серость и пыль. Рафа скользит по этой информации небрежным взглядом, но Лукас видит, как мать напряженно прищуривается.

– Я взял на себя смелость провести анализ рентабельности. «Корта Элиу» начнет получать прибыть в третьем квартале после того, как заявку одобрят. Мы можем переместить экстракционную установку из Кондорсе. Кондорсе на восемьдесят процентов выработан; мы законсервировали оборудование. Через два года будем добывать гелий-3 на полмиллиарда ежегодно. Запасов в Море Змеи, по нашим оценкам, хватит на десять лет.

– Исчерпывающе, – говорит Рафа.

На его языке и губах горечь. Благодаря своей маленькой мухе Лукас знает об уединенных истериках с разбиванием мебели. О телохранителе, который постоянно следует за старшим Кортой даже среди ручьев Боа-Виста. О том, как опасливо ежится Луна, когда отец подхватывает ее и подбрасывает высоко в воздух. Золотой, приветливый Рафа становится темным и уродливым от внезапного гнева на вечеринках и приемах. Разносит своего бесполезного гандбольного менеджера, своего бесполезного тренера, своих бесполезных игроков. Лукас по достоинству оценил иронию: мужчина, который при жизни жены не находил для нее доброго слова, ярится из-за ее смерти. Новостные каналы сообщили, что Рэйчел Маккензи погибла в результате катастрофической разгерметизации. Деликатная ложь. СМИ не стали никого прессовать. У журналистов, которые досаждают Пяти Драконам, случаются собственные катастрофические разгерметизации. Надо транслировать улыбки и вечерние наряды, сделки и красивых детей, свадьбы и адюльтеры. Не стоит дергать Дракона за хвост.

– Сколько у нас времени? – спрашивает Адриана.

– До двенадцати по лунному времени, в день муку.

– Маловато, – замечает Рафа.

– Вполне достаточно, – не соглашается Лукас.

– Сведения надежные? – спрашивает Адриана. Лукас видит, как глаза матери бегают туда-сюда по развернувшемуся перед нею виртуальному лунному ландшафту. На поверхности она провела больше времени, чем любой из живущих Корта, даже Карлиньос. Может, она и не надевала шлем уже десять лет, но бывших пылевиков не бывает. Она будет анализировать ландшафт, пылевое покрытие, логистику, электрический эффект от прохода Луны через магнитный шлейф Земли, вероятность солнечной бури.

– Они от Ариэль. Намек от кое-кого из Павильона Белого Зайца.

– Зашибись намек, – говорит Рафа. Лукас слышит энергию в его голосе, видит заинтересованность во взгляде. Его мышцы напрягаются, он распрямляется, сбрасывая несвойственную сутулость. Под кожей поблескивает прежний золотой свет. Это ночь игры. Команды в туннеле, трибуны орут во весь голос. Но он все еще не избавился от подозрений. – Надо действовать прямо сейчас.

– С деликатностью, – уточняет Адриана. Она складывает кончики пальцев, и ее ладони образуют подобие кафедрального собора из костей. Лукас отлично знает этот жест. Она занята расчетами. – Слишком быстро – и мы подставим Ариэль, а я до конца жизни буду драться в Суде Клавия по обвинениям в захвате чужого участка. Слишком медленно…

Закон, регулирующий право на горные работы, примитивен: стальные правила приисков, известные еще со времен золотой лихорадки, которая предопределила судьбу североамериканского Запада. Тот, кто отметит колышками четыре угла на территории, отведенной для разработок, должен в течение сорока восьми часов подать заявку и оплатить лицензионный сбор, который взимает КРЛ. Это гонка по прямой. Лукас видел, как Рафа вопит, бессвязно и самозабвенно, во время игры своих «Мосу». Это столь же волнующе. Вот что ему нравится – движение. Энергия. Действие.

– Какие у нас ресурсы?

Лукас приказывает Токинью высветить экстракционные установки вокруг целевого четырехугольника. Оранжевые иконки расположены на разных расстояниях от северо-западного, северо-восточного и юго-восточного углов. Со стороны юго-западной вершины темно.

– Я приказал переместить установки в северо-восточной части Моря Кризисов. Будет сложновато замаскировать это под рутинную перевозку или запланированное техобслуживание…

Лукас – чонму: перевозка оборудования не в его ведомстве. Искрится гнев; Рафа его сдерживает. Он прошел проверку.

– Меня беспокоят вершины. – Токинью увеличивает картинку.

– Мы не в состоянии доставить туда оборудование менее чем за тридцать часов, – говорит Рафа, прочитав метки развертывания.

– Это если говорить о поверхности, – намекает Лукас.

Рафа ловит мяч.

– Поболтаю-ка я с Ником Воронцовым, – говорит он. Кивает матери и вскакивает: пора принимать решения, пора действовать.

– Если просто позвонить, можно сэкономить несколько часов, – замечает Лукас.

– Вот потому я и хвэджан, брат. Чтобы вести дела, надо общаться.

Лукас кивает. Настал момент для маленькой уступки. Пусть мать видит, что ее мальчики едины.

– Добейся успеха, Рафа, – говорит Адриана.

Лицо ее сияет, глаза ясные. Она сбросила разом много лет. Лукас видит Адриану Корту своего детства: устроительницу империи, создательницу династии; фигуру в дверном проеме берсариу. Шепот мадриньи Амалии: «Скажи маме „спокойной ночи“, Лукас». Запах ее духов, когда она наклоняется над кроваткой. Она по-прежнему им верна. Люди хранят ароматам верность, какой не удостаивают никакие другие личные украшения.

– Так и сделаю, майнзинья. – Самое интимное словечко для обозначения нежности.

Муха-шпион, невидимая, выбирается из щели и летит за Рафой.

Синяя электрическая молния бьет Лукасинью прямиком в мышцы пресса. Синее пятно присоединяется к красным, пурпурным, зеленым, желтым. Его обнаженное тело почти целиком в пятнах. Он разноцветный арлекин, яркий, как гуляка во время Холи.

– Ух ты! – говорит Лукасинью, когда галлюциноген начинает действовать. Он поворачивается, получает выстрел из шмяк-пистолета, и мир превращается в миллионы бабочек. Он с дурацкой улыбкой вертится посреди торнадо из иллюзорных крыльев.

Эта игра зовется Охота, и играют в нее по всему аграрию Мадина – голыми, с пистолетами, которые стреляют случайно подобранными разноцветными галлюциногенами.

Бабочки раскрывают крылья, соединяются и сцепляются ими. Реальность возвращается. Лукасинью ныряет под крону высоченного плантайна. Под его босыми ногами гнилые листья, превратившиеся в слизь. Он движется вперед, держа пистолет наготове, все еще зыркая по сторонам широко распахнутыми глазами и поскальзываясь после синего зелья. Он разбивался на бриллиантовые плитки, взлетал вдоль стены бесконечного небоскреба, смотрел, как мир окрашивается в пурпурный цвет, был большим пальцем на собственной левой ноге в течение, кажется, вечности, преследовал и уходил от погони среди высоченных цилиндров пестрого света, становился жертвой метких стрелков, засевших высоко среди зарослей ямса и дхала.

Листья шелестят: кто-то идет. Прижав ствол шмяк-пистолета к щеке, Лукасинью ныряет под листву и оказывается посреди маленькой влажной лужайки, тайного гнезда, где воздух пьянит голову запахами зелени и гнилья.