Читать книгу "Новая Луна"

– У нас час до того, как мадринья Элис вернется с Луной и Робсоном, и даже тогда я легко могу ей позвонить и сказать, чтобы заняла их еще на час или два. Если у меня будет для этого причина. Что скажешь?

Рафа перекатывается на спину и, моргая, глядит на ослепительные зеркала. Лусика плавно оседлывает его.

– Итак, в чем еще ты практиковался?..

Карлиньос держит нож горизонтально на расстоянии вытянутой руки. Саботажник Маккензи вскидывает руки, защищаясь. Карлиньос Корта умеет ухаживать за лезвиями, и такое лезвие – ухоженное, любимое – в сочетании с такой движущей силой отсекает правую руку чуть ниже локтя. Шансов к выживанию – ноль.

Карлиньос опускает ботинок на землю и разворачивает байк вокруг переднего колеса, наметив следующую цель. Сан-Жоржи рассеивает жизненные показатели по всему щитку его шлема; дыхание, кровяное давление, адреналин, пульс, нейронная активность, острота зрения, уровень соли, сахара и О₂ в крови. Карлиньосу не нужны эти картинки от фамильяра. Он пылает.

Его кавалерия на пылевых байках завершила первую атаку. Пятеро Маккензи повержены, остальные убегают. Роверы спешат во весь опор, чтобы их эвакуировать. Рейдерская группа разбита. Карлиньос рукой с ножом рисует круг в воздухе: «Объезжаем их, и снова в атаку».

– Оставьте их! – кричит Гилмар по общему каналу. – Они удирают.

Роверы раскрываются, рейдеры Маккензи выкидывают оборудование для саботажа, впопыхах занимая места и застегивая ремни безопасности. Пылевые байки легко их догоняют. Сан-Жоржи накладывает на изображение иконку воронцовского корабля, который взлетает из-за горизонта и спешит на помощь. Ну и пусть. Бой с лунным кораблем – стоящий бой.

Два ровера мчатся прочь, вздымая арки пыли; один из рейдеров приседает возле третьего ровера, целясь из длинной металлической штуковины. Дергается от отдачи. И голова Фабиолы Мангабейра взрывается. Ее тело слетает с байка; машина несется дальше, мертвая женщина кувыркается в ореоле осколков стекла и пластика, костей и мгновенно замерзших капель крови. Ее имя на щитке Карлиньоса становится белым.

– У них гребаная пушка! – кричит Гилмар. Стрелок выбирает новую мишень. Беззвучная отдача. По щитку Карлиньоса пролетает ярко-красная термальная отметка. Выстрел попадает Тиаго Эндресу в плечо. Не в голову, не насмерть, но все равно фатально. Пов-скафы могут исцелять, но не такие сильные повреждения и не так быстро. Тиаго спазматически дергается на реголите, кровь его фонтаном вылетает в вакуум и замерзает толстым и блестящим слоем льда. Еще одно имя белеет.

Пушка поворачивается к Карлиньосу. Он бросает байк в занос, сам скользит по пыли. Потом видит, как Гилмар на полной скорости врезается в стрелка. Гилмар бьет сильно, жестко. Стрелок падает под колесами, руки и ноги дергаются; байк встает на дыбы, и Гилмар его опускает. Массивная шина ведущего колеса рвет пов-скаф, кожу, плоть, ребра. Пушка кувыркается куда-то в сторону.

Карлиньос бежит следом за своим удирающим байком.

– За ними, догнать их!

Третий ровер складывает корпус как раковину и уезжает, ускоряясь. Карлиньос стоит в медленно оседающем облаке пыли, в каждой руке у него по ножу, и он орет.

– Дай им уйти, мать твою! – вопит Гилмар.

Карлиньос подходит к трупу стрелка. Ткань, кости, внутренности. Карлиньос размышляет над увиденным на протяжении долгих ударов сердца; хрупкость этой вязкой массы, запекшаяся кровь, безраздельность разрушения. На Луне любое ранение фатально. Судя по всему, это была женщина. Из них часто получаются лучшие снайперы. Потом он поднимает ботинок, чтобы с силой опустить его на шлем и раздробить череп. Гилмар хватает его за руку и рывком оттаскивает в сторону. Карлиньос отпрыгивает, вскидывает ножи.

– Карлу, Карлу, все кончено. Убери ножи.

Он не видит. Кто это? Показатели зашкаливают. Весь щиток красный. Что ему сказали? Что-то про ножи.

– Я в порядке, – говорит Карлиньос. Пыль осела. Остальная команда ждет его, держась на расстоянии не то в почтении, не то в испуге. Кто-то привел назад его байк. Земля дрожит; из-за горизонта взлетает лунный корабль на бриллиантовых струях реактивного пламени, сверкая огнями, с тремя роверами, прижатыми к брюху. Карлиньос замахивается на него ножами, рыча от двулезвийного бессилия на огни в небесах. Корабль поворачивается и исчезает. – Я в порядке. – Карлиньос убирает ножи в ножны, сначала один, потом другой.

Карлиньос полюбил нож еще в юности. Его охранники играли: тыкали острием ножа между растопыренными пальцами. В восемь лет Карлиньос понимал и ставки, и манящую притягательность этого занятия. Он осознал малую летальность, простую точность и то, что в ножах не было ничего сложного или ненужного.

Как и братья с сестрой, Карлиньос Корта учился бразильскому джиу-джитсу. «Он не выкладывается, – доложил Эйтур Перейра Адриане. – Он шутит и дурачится, не принимает занятья всерьез». Карлиньос не принимал джиу-джитсу всерьез, потому что оно и было для него несерьезным. Слишком близко, слишком недостойно, и дисциплина, которую мастер требовал от ученика, была ему отвратительна. Он желал оружия быстрого и опасного. Он жаждал изящества и насилия; придатка собственного тела, продолжения собственной личности.

После того как мадринья Флавия застукала его за печатью боевых кинжалов, Эйтур Перейра послал Карлиньоса к Мариану Габриэлу Демарии, в Школу Семи Колоколов в Царице Южной. Там учили всем тайным умениям; воровству, скрытности и убийствам, мошенническим трюкам и ядам, пыткам и мучениям, стезе двух ножей. Карлиньос среди охранников-фрилансеров и телохранителей почувствовал себя как дома. Он обучился владеть ножом одной рукой и двумя, атаковать и защищаться, ловчить и ослеплять; побеждать и убивать. Он сделался быстрым и худым, мускулистым и грациозным как танцор. «„Корта“ по-испански означает „режущий“, – сказал Мариану Габриэл Демария. – Теперь попробуй пройтись по Тропе Колоколов».

В сердце Школы Семи Колоколов располагался лабиринт старых служебных туннелей, погруженный во тьму. В лабиринте висели семь колоколов, которые и дали учебному заведению Мариану Габриэла Демарии его название. Пройди по лабиринту, не задев ни один колокол, – и ты закончил обучение. Карлиньос потерпел поражение на третьем колоколе. Он неистовствовал три дня, а потом Мариану Габриэл Демария вызвал его, усадил перед собой и сказал: «Ты никогда не будешь великим. Ты младший брат. Ты никогда не будешь командовать компаниями или бюджетами. Ты полон гнева, мальчик, ты от него опух, как фурункул. Идиот велел бы тебе использовать этот гнев, но идиоты в Школе Семи Колоколов умирают. Ты не самый сильный, не самый умный, но ты тот, кто будет убивать ради семьи. Прими это. Никто другой на такое не способен».

Карлиньос Корта еще четыре раза пробовал пройти по Тропе Колоколов. На пятый раз он это сделал в полной тишине. Мариану Габриэл Демария подарил ему парные ножи ручной работы, из лунной стали; сбалансированные, красивые и заточенные так хорошо, что смогли бы рассечь и мечту.

У Карлиньоса ушло пять лет, чтобы понять: Мариану Габриэл Демария был прав. Гнев его никогда не покинет. Ему ни за что не отыскать тропу, уводящую в другую сторону. Что бы там ни болтали мозгоправы. Надо принять то, что есть. Просто принять.

В отремонтированной базе Карлиньос играет с ножами, снова и снова, крутит их в пальцах, вертит, бросает и ловит, а снаружи висят на крючках упакованные вакуумом трупы, их углерод и вода теперь собственность Корпорации по развитию Луны. И он зол, он по-прежнему очень зол.

Сестры разочаровали Лукаса Корту. Токинью привел его к промышленному комплексу на Восточном 83-м квадры Армстронга в Хэдли. Стекло, обычное и пористое, окна в полный рост, стандартные клетушки, утилитарные коммуникации, предметы обстановки – из каталога быстрой печати, типичный ИИ-рецепционист. Освещение мягкое, сдержанное, полного спектра. В воздухе витают ароматы кипариса и грейпфрута. Тут мог бы обосноваться бюджетный косметолог или пристанище разработчиков, трудящихся за почасовую оплату. Хэдли всегда был дешевым городишкой, пристанищем для тех, чей бюджет нуждался в снисхождении. Но Токинью настаивает, что это Материнский дом Сестер Владык Сего Часа; их террейру.

И они заставляют его ждать.

– Я майн-ди-санту Одунладе Абоседе Адекола. – Невысокая, полненькая йоруба с головы до ног в белых одеждах Сестринства. На шее десятки бисерных бус и серебряных амулетов. Пальцы унизаны кольцами; она протягивает руку Лукасу. Он не целует. – Сестры Мария Падилья и Мария Навалья. – Две женщины по обеим сторонам от майн-ди-санту приседают. Они моложе и выше преподобной матери; одна бразильянка, другая из Западной Африки. Красные головные платки. Лукас вспоминает наставления мадриньи Амалии: это фильос-ди-санту уличных Эшу и Помба-Жир.

– Мы сообщество без фамильяров, – говорит сестра Мария Навалья.

– Разумеется. – Лукас изгоняет Токинью.

– Это честь для нас, сеньор Корта, – говорит мать Одунладе. – Ваша мать – великая сторонница нашего труда. Полагаю, из-за этого вы к нам и пришли.

– Вы прямолинейны, – замечает Лукас.

– Скромность – для детей Авраама. Я сокрушаюсь по поводу того, как жестокосердно вы обошлись с мадриньей Флавией. Заставить эту милую женщину страшиться за свое дыхание…

– Этот вопрос теперь вне моего ведения.

– Я так и поняла. Прошу.

Сестры Мария Падилья и Мария Навалья приглашают Лукаса в примыкающую комнату. Диванчики, прочая мебель бюджетной печати, слегка рассеянный белый свет. Лукас в своем темно-сером костюме демонстративно двуцветен. Он не сомневается, что глубоко за этими заурядными стенами спрятано святилище, куда попадают весьма немногие верующие, а неверующему путь заказан.

Металлическая чашка с травяным отваром.

– Мате?

Лукас нюхает, отодвигает угощение в сторону. Мать Одунладе чинно потягивает чай через серебряную соломинку.

– Это мягкий стимулятор и средство для концентрации внимания, – поясняет она. – Мы разрабатываем и экспортируем духовные травяные отвары на Землю – в виде файлов для принтера. Все, от легкой эйфории до полноценных галлюциногенов, в сравнении с которыми аяуаска покажется лимонадом. Их крадут пираты в тот самый момент, когда информация попадает в сеть, но мы считаем своим долгом дарить миру новые религиозные ощущения.

– Моя мать за последние пять лет отдала вашей организации восемнадцать миллионов битси, – говорит Лукас.

– И мы за это очень благодарны, сеньор Корта. Религиозным орденам на Луне открываются уникальные возможности в сопровождении таких же уникальных трудностей. Вера должна дышать. Наши спонсоры включают Я-Деде Асамоа, Орла Луны, а на Земле – Униан до Вежеталь[39]39
  Униан до Вежеталь (União do Vegetal) – бразильское общество религиозного характера, основанное в 1961 году.


[Закрыть], Ифа-Пятидесятническую церковь Лагоса и Фонд Долгого часа[40]40
  Фонд Долгого часа (Long Now Foundation) – некоммерческая организация, основанная в Сан-Франциско в 1996 году. Ставит своей главной целью содействие «творческому развитию долгосрочной ответственности», то есть формированию в людях более ответственного отношения к настоящему и будущему.


[Закрыть].

– Я знаю.

– Она так и говорит, что вы прилежный.

– Не пытайтесь относиться ко мне покровительственно.

Присутствующие Сестры оскорбленно вскидываются.

– Простите меня, сеньор Корта.

– Есть ли смысл просить, чтобы мы продолжили разговор наедине?

– Никакого, сеньор.

– Но я и впрямь прилежен. Я сын, который не позволит матери тратить деньги на жуликов и мошенников.

– Это ее собственные деньги.

– Чем вы занимаетесь, мать Одунладе?

– Сестринство Владык Сего Часа – синкретическое лунно-афробразильское религиозное общество, которое занимается почитанием ориша, помощью бедным, духовными практиками, подаянием и медитацией. Также мы принимаем участие в генеалогических исследованиях и социальных экспериментах. Вашу мать интересует последнее.

– Расскажите.

– Сестринство занимается экспериментом, цель которого – произвести социальную структуру, которая продержится десять тысяч лет. Он включает генеалогии, социальный инжиниринг и манипуляцию родословными. Европейцы видят на Луне человека; ацтеки – кролика. Китайцы – зайца. Вы видите бизнес и выгоду, ученые Невидимой стороны – окно во Вселенную, а мы видим социальный контейнер. Луна – безупречная социальная лаборатория; маленькая, самодостаточная, связанная ограничениями. Для нас это отличное место для экспериментов с разновидностями общества.

– Десять тысяч лет?

– Столько времени понадобится человечеству, чтобы сделаться независимым от этой солнечной системы и эволюционировать в по-настоящему межзвездный вид.

– Это долгосрочный проект.

– Религии оперируют вечностями. Мы работаем с другими группами – некоторые религиозные, некоторые философские, есть и политические, – но у нас у всех одна цель: человеческое общество, достаточно крепкое и достаточно гибкое, чтобы отправиться к звездам. Мы развиваем пять больших социальных экспериментов.

– Пять.

– Вы правильно поняли, сеньор Корта.

– Моя семья – не какая-нибудь кучка лабораторных крыс.

– Со всем уважением, сеньор Корта, но так и есть…

– Моя мать бы никогда не подвергла своих детей такому унижению…

– Ваша мать имела фундаментальное значение для эксперимента.

– Мы не эксперимент.

– Мы все эксперимент, Лукас. Каждый человек – эксперимент. Ваша мать – не только выдающийся инженер и промышленник, она еще и социальный визионер. Она увидела, какой ущерб Земле нанесли национальные государства, имперские амбиции и трайбализм групповой самоидентификации. Луна была шансом попробовать что-то новое. Люди еще никогда не жили в более требовательной и опасной среде. Но вот мы здесь – полтора миллиона человек в наших городах и обиталищах. Мы выжили, мы процветаем. Те самые ограничения, что свойственны нашей среде, заставили нас адаптироваться и измениться. Земля наделена особыми привилегиями. В остальной Вселенной будут жить такие, как мы. Вы эксперимент, Асамоа – эксперимент, Суни – эксперимент, Маккензи – эксперимент. Воронцовы – исключительный эксперимент: что случится с человеческими телами и сообществом людей после десятилетий невесомости? Эксперименты соревнуются друг с другом. Это в каком-то смысле дарвинизм, полагаю.

Лукаса такое допущение возмущает. Он манипулятор, а не тот, кем манипулируют. Но он не может отрицать того, что Пять Драконов отыскали пять очень разных способов, позволяющих выжить и обрести процветание на Луне. Его коллеги среди Воронцовых не подтверждали, но и не опровергали легенду о том, что Валерий Михайлович Воронцов, старый спец по ракетной технике с Байконура, в ходе десятилетий свободного падения на борту циклера «Святые Петр и Павел» превратился во что-то странное, нечеловеческое.

– Почему одна из ваших сестер навещает мою мать?

– По просьбе вашей матери.

– Почему?

– Вы шпионите за братом, но не за матерью?

– Я уважаю мою мамайн.

Сестры смотрят друг на друга.

– Ваша мать исповедуется, – говорит мать Одунладе.

– Я не понимаю.

– Ваша мать умирает.

Моту закрывается вокруг Ариэль Корты. Она поднимает руку: такси открывает щелочку, чтобы Ариэль было слышно.

– Прошу прощения?

– Мне чуть палец не отрезало! – Моту закрылся быстро и резко прямо перед носом у Марины.

– Мы бы компенсировали. Дорогая, не начинай опять. Ты не можешь пойти со мной.

– Я должна пойти с вами, – говорит Марина. Этим утром принтер выдал в лоток мужской костюм в стиле фламенко. Марине весьма нравятся брюки, хотя она никак не может прекратить тянуть жакет вниз, чтобы прикрыть бедра и зад. Некоторое время назад она хакнула туфли. Не дурацкие шпильки. Они защищены от взлома. Настоящие туфли; там добавила строчку кода для удобства, тут – для того, чтоб лучше сидели, переписала подошвы, чтобы не скользили и пружинили. Получились этакие боевые лодочки.

– Я тебе приказываю.

– Я вам не подчиняюсь, леди. Я подчиняюсь вашей матери.

– Ну так ступай и доложи ей. – Ариэль закрывает моту. Не успевает она проехать и квартал, как Хетти вызывает второе такси и приказывает ему следовать за Ариэль.

Когда моту Марины открывается, Ариэль театрально курит. Они находятся возле старой постройки на 65-м Западном уровне квадры Ориона, расположенной в разумной близости к хабу, но невзрачной – сразу и не заметишь. Это намеренно, думает Марина. «Лунарианское общество», – сообщает ей Хетти.

– Закрытый клуб, – сообщает Ариэль.

– В клубы впускают охрану.

– В этот – нет.

– Я пойду за вами.

Ариэль поворачивается к ней и яростно шипит:

– Ты можешь, бога ради, хоть раз сделать то, что я прошу? Всего один раз?

Марина скрывает удовлетворение. В яблочко.

– Ладно. Ладно. Но вы должны кое-что знать.

– Ну что еще? – рычит Ариэль.

– У вас на левой икре стрелка на чулке.

На мгновение кажется, что Ариэль вот-вот взорвется – глаза у нее лезут из орбит, как при внезапной разгерметизации. Потом она начинает безудержно смеяться.

– Будь душкой, сбегай к общественному принтеру и достань мне пару, – командует Ариэль. – Бейжафлор передаст файл для печати.

– А что такого в… – начинает Марина. «Не заканчивай». Хетти ведет ее к ближайшему принтеру уровнем ниже. Ариэль усердно изучает чулки, а потом сдирает старые и надевает новые.

– Разве не стоило отыскать менее публичное место? – интересуется Марина. Она позволяет себе делать замечания о том, что не касается наемной работницы.

– О, ради всего святого, не будь такой земной. – Ариэль расправляет платье, бросает вокруг долгий взгляд женщины, которая постоянно находится в объективе общественных камер. – Я вернусь через час.

Видья Рао ждет Ариэль в вестибюле. Ариэль с отвращением окидывает взглядом Лунарианское общество. Тут ковер. Она презирает ковры. Этот тошнотворно-зеленый, в пятнах, износившийся от того, что десятки лет по нему ходили, а чистили недостаточно часто. Диваны с обивкой из чановой кожи, в заплатах, такой старой модели, что она уже отслужила свой срок в качестве ретро и канула в окончательное забвение. Тусклое освещение. Вокруг витает дух коллегиальности и конформизма, как в старом доме коллоквиума, собравшегося по какому-нибудь замшелому поводу. Ариэль подозревает, что здесь есть массы воздуха, которые циркулируют по помещению годами, как джинны.

– Прошу. – Видья Рао указывает на скопище диванчиков вокруг низкого столика. – Что-нибудь выпьете?

– «Кровавую Мэри», – говорит Ариэль и раскрывает вейпер. Бот приносит напиток для нее и воду – для банкира. – Будет кто-то еще?

– Боюсь, только я, – отвечает Видья Рао. Э кладет руки на колени; пальцы чуть изогнуты, поза энергичная. Ариэль потягивает «кровавую Мэри».

– Что ж, за успешные переговоры. – Видья Рао поднимает бокал. Ариэль салютует в ответ. – Ну и представление вышло. Ваша матушка в порядке?

– О моей матери сложно что-нибудь сказать. У нас новая корпоративная структура.

– Знаю.

– Ваши Три Августейших это предсказали?

– Я завсегдатай каналов, посвященных сплетням.

– Зачем я здесь, сер Рао?

– Помните, когда мы встречались в последний раз, я сказало, что мы желаем вас купить?

– Назовите цену.

– Лунарианское общество проводит исследование. Мы это делаем регулярно; обрисовываем различные ситуации, связанные с независимостью Луны; экономические, политические, социальные, культурные, экологические. Нам нравится, когда нас поддерживают.

– И на что я подписываюсь?

– Это политическая бумага, составленная мною, Майей Йеп, Роберто Гутьерресом и Юрием Антоненко. Мы постулировали три альтернативные структуры для отмены КРЛ и установления лунного самоуправления в диапазоне от полной представительной демократии до микрокапиталистического анархизма.

Ариэль допивает «кровавую Мэри». Нет завтрака вкусней.

– Кажется, при нашей последней встрече мною было сказано, что я – Корта и мы не играем в демократию.

– Именно в таких выражениях. Это всего лишь документ. Мы не просим вас подписать собственной кровью декларацию независимости.

– Что ж, если мне не придется ничего читать… – говорит Ариэль и вручает пустой бокал ждущему служебному боту.

* * *

«Прибыл трамвай Лукаса», – сообщает Йеманжа.

– Оставьте меня, – говорит Адриана Эйтуру Перейре и Элен ди Браге. Элен перед уходом кладет руку поверх руки Адрианы.

– Все в порядке, – говорит Адриана. Лукас не станет гневаться, как Рафа; не будет ни криков, ни истерик, ни обид. Но он придет в ярость. Адриана ждет в павильоне Носса Сеньора да Роча, пред ликом Ошум.

Двое целуются, как всегда послушные долгу.

– Почему ты мне не доверилась? – Он прямолинеен, конечно. Не скрывает, что считает это личным предательством. Сильный козырь. Он был прилежным сыном – и ему солгали.

– Мне бы пришлось рассказать остальным. Я бы не сумела скрыть такое от Рафы.

– Я всегда был благоразумным.

– Да, Лукас, ты был благоразумным. Никто другой не был так благоразумен и так достоин доверия.

– И не сделал больше для компании. – Адриана знает, какой у него главный козырь, но сейчас разыгрывать валета угрызений совести рановато. – Когда ты собиралась нам рассказать? На очередном семейном празднике? На дне рождения Луны?

– Лукас, хватит.

– Ну так когда же, мамайн?

– Прекрати, Лукас. Мне невыносимо видеть тебя таким.

Лукас проглатывает свой гнев, опускает голову.

– Сколько осталось?

– Недели.

– Недели?!

– Я бы сказала вам перед тем, как…

– Чтобы времени хватило попрощаться. Спасибо. Что, по-твоему, мы должны были сделать, когда узнаем?

– Это бы все изменило. Я вижу, как ты на меня смотришь теперь, а ты узнал обо всем когда? Пять часов назад? И я уже не твоя мать, не Адриана Корта. Я ходячий труп.

Смотреть в глаза жалости было еще хуже, чем смотреть в глаза смерти. Адриана не выносит жалости, ее скулежа, ее заботливости, ее терпеливой улыбки или бурлящего негодования. «Не смей меня жалеть». Эта смерть принадлежит ей одной. Она не позволит никаким заботам или обидам посягнуть на нее. Дети отнимут у нее смерть, изменят ее форму и суть, будут ею управлять, пока сама Адриана не покорится и не станет старухой, умирающей в кресле.

– Я больше никому не сказал.

– Спасибо.

– Мне пришлось узнать обо всем от Сестер Владык Сего Часа.

– Не стоило тебе подвергать опасности их финансирование. – Когда поезд Лукаса покинул центральный вокзал Хэдли, майн Одунладе связалась с Адрианой. Лукас знает причину визитов ирман Лоа. Лукас выведал у нее информацию, угрожая лишить финансирования после смерти Адрианы. Адриана в ярости из-за того, что устроил Лукас. Он всегда был бандитом в шелковых перчатках. Что бы она ни натворила, у нее есть право сердиться из-за случившегося.

– Тебе не следовало втягивать нашу семью в династические игры.

– Лукас, династии – это самое важное, и всегда так было. Я хотела лучшего для вас всех. Для семьи.

Это он признает. Лукас всегда боролся за семью. Теперь он разыграет свою карту. Адриана его к этому принудила.

– Так ты ради семьи назначила Ариэль наследницей «Корта Элиу»?

– Да.

– Не Рафу. Не…

– Тебя?

– Рафа задушит компанию насмерть. Ты это знаешь. У Ариэль своя жизнь и своя карьера. Думаешь, она захочет стать хвэджаном «Корта Элиу»?

– Может, и нет, но я решила так, как решила. После моей смерти Ариэль станет главой компании. Она не будет хвэджаном. Я изобрела для нее новый титул и исполнительную власть. Вы с Рафой сохраните свои посты и полномочия. Вы все будете работать вместе.

– Эту идейку тебе Сестры нашептали?

– Лукас, это ниже твоего достоинства.

– А как же мы?

– «Мы»? Ты и Рафа?

– Мы – ты и я, мамайн.

– Лукас, Лукас, вот поэтому-то я и хотела, чтобы вы все узнали после моей смерти.

– По-моему, я заслужил объяснения.

– Это Луна. Ничего ты не заслужил. Ариэль будет чхвеко «Корта Элиу».

– Как я уже говорил, никто об этом не знает. Пока что.

Адриана знала, что в конце концов он так поступит, но манипуляция, завуалированная угроза, все равно заставляет ее затаить дыхание.

– Вот почему я создала между тобой и троном настолько большую дистанцию, насколько сумела, Лукас.

Это был нож. Это рана, которая не заживет. Уголки рта Лукаса вздрагивают.

– Я не дам тебе так поступить.

– Я не твой враг, Лукас.

– Если ты действуешь вопреки насущным интересам «Корта Элиу» – тогда да, враг. Даже ты, мамайн. Ты меня обидела, мамайн. Я и помыслить не в силах рану глубже этой. За такое я тебя не прощу.

Он встает, поджимая пальцы, и кланяется матери. Никаких поцелуев на прощание. В воздухе подрагивает радуга, рожденная брызгами от водопадов Боа-Виста.

– Лукас.

Он уже на полпути к станции челнока.

– Лукас!

«Могу я войти?»

«Лукас, пожалуйста, не надо. Ты меня не переубедишь».

«Я не собираюсь тебя переубеждать».

Лукас стоит перед дверной камерой Жоржи, и ему кажется, что все кости в его теле точно обломки в слое под реголитом, и лишь сила воли не дает им рассыпаться.

«Входи. Ох, ну входи же».

Он не говорит, ни единым словом не выдает опустошение внутри, но Жоржи прижимает его к себе, обнимает, целует. Не отпускает. Долго не отпускает – в этой дурно пахнущей комнатенке, в маленькой постели.

После Лукас кладет голову Жоржи на живот. Для музыканта он в хорошей форме, как ухоженный и настроенный инструмент.

Квартирка у него убогая, высоко на «стропилах» квадры Санта-Барбара; комнаты малюсенькие, тесные, в воздухе мало кислорода. Кровать целиком занимает одну из комнат. На стене висит гитара и смотрит, точно икона или портрет какого-то другого возлюбленного. Она заставляет Лукаса чувствовать себя неуютно; резонаторное отверстие кажется глазом циклопа или разинутым в ужасе ртом.

– Твоя мать еще жива?

– Нет, умерла во время лунотрясения в кратере Аристарха. – Лукас чувствует нежный ритм слов Жоржи, его дыхания и его сердца. – Она работала на вас. Селенологом была. Лунные камни, пыль и все такое.

Легкие сотрясения регулярно случаются на Луне; приливные силы, последствия метеоритных ударов, термальное расширение холодной коры, согревающейся в лучах нового солнца: слабые толчки, долгая и медленная тряска, напоминающая людям, которые ползают по червоточинам в шкуре Луны, о том, что она отнюдь не мертвый каменный череп в небесах. Дребезжащий грохот, беспокойно вскидывающий пыль. Раз в несколько месяцев небесное тело сотрясают более мощные толчки: сейсмы, зарождающиеся на глубине в двадцать, тридцать километров, от которых люди бросают свои дела в подземных городах, трескаются стены и газонепроницаемая изоляция, отключаются линии электросетей и лопаются рельсы. Лунотрясение, о котором говорит Жоржи, обрушило базу техобслуживания и научных исследований в кратере Аристарх и похоронило двести человек. Базу строили быстро и дешево. В Суде Клавия еще шли кое-какие слушания о компенсациях.

Лукас поворачивает голову, чтобы взглянуть на Жоржи.

– Мне жаль…

– Тебе повезло, – говорит Жоржи. – Повезло, что она у тебя есть.

– Знаю. И я буду за ней присматривать, защищать ее, я буду тем, кто сидит рядом с нею и держит ее за руку.

– Ты ее любишь?

Лукас садится. В его глазах гнев, и на миг Жоржи пугается.

– Я всегда ее любил.

– Не стоило мне спрашивать.

– Стоило. Никто никогда не спрашивал. Я каждую неделю навещаю свою мамайн, и никому даже в голову не пришло спросить меня, делаю ли я это из чувства долга или из любви? Это Рафа у нас дарит всем любовь. А Лукас Корта? Мрачный тип. Интриган. Мой мальчик Лукасинью для меня все. Он чудо, сокровище. Но когда я с ним разговариваю, то не могу этого сказать. Выходит неправильно. Слова застревают в горле. Почему таким, как Рафа, в нашем мире это дается так легко?

Лукас садится на край кровати. Комната такая маленькая, что его голые ноги оказываются в гостиной.

– По крайней мере позволь мне снять для тебя достойное жилье в Царице.

– Ладно.

– Ты слишком быстро на это согласился.

– Я музыкант. Мы никогда не отказываемся от бесплатного жилья.

– Мне бы хотелось приехать и послушать тебя. Когда-нибудь.

– Когда-нибудь. Еще рано. Если ты не против.

– Я так и сделаю.

Жоржи тянет Лукаса на постель, и Лукас сворачивается рядом с ним, животом к спине, невинный и ненадолго освободившийся от прошлого и будущего, от истории и ответственности.

– Спой мне что-нибудь, – шепчет Лукас. – Спой мне «Aquas de Marco».

Шеф-повар Марин Олмстед болен. Шеф-повар Марин Олмстед не болен. Профессия шеф-повара – самое нездоровое ремесло. Трудятся они до упаду, их рабочие места тесные, неблагоприятные, полные паров и дыма. Они серийные насильники собственных тел. Но они никогда не берут выходной. Шеф-повар не болеет. Когда Марин Олмстед просит Ариэль вместо него доложить Орлу Луны о заседании Павильона Белого Зайца, потому что он болен, Ариэль Корта чувствует неуклюжую ложь. Джонатон Кайод хочет с ней переговорить.

Охрана начинает осторожно следить за ней в тот момент, когда Бейжафлор вызывает моту к Орлиному Гнезду. Ариэль и Марину тщательно сканируют и проверяют еще до того, как такси цепляется к подъемнику и забирается по юго-западной стене хаба Антарес. Элегантная женщина-дворецкий в жилете болеро и шляпе любезно просит Ариэль следовать за нею вверх, через террасированные сады.

Орел Луны пьет чай в Оранжевом павильоне. Его Орлиное Гнездо – совокупность беседок и бельведеров, расположенных посреди многоярусных садов и обставленных в соответствии с каким-то цветом. Оранжевый павильон находится на краю рощицы аккуратных цитрусовых деревьев: апельсинов, кумкватов, бергамотов, уменьшенных до человеческих масштабов генетиками АКА. Вид открывается сногсшибательный: Гнездо располагается на полпути до центральной Ротонды, где встречаются обиталища квадры Антареса, достаточно высоко для панорамы и достаточно низко для аристократичности. У Ариэль перехватывает дыхание. Все равно что стоять на краю вечности. Квадра Антареса отстает от квадры Водолея на восемь часов, и солнечная линия здесь пробуждается, озаряя золотым светом всю протяженность пяти проспектов. В утренних сумерках светятся огни, похожие на звездную пыль. Это зрелище, принадлежащее одному Орлу, и вот Орел перед нею.

– Советник Корта. – Джонатон Кайод срывает бергамот. Вонзает ногти в зеленую кожицу, выпуская брызги ароматного масла. – Понюхайте.

Ариэль наклоняется к фрукту.

– Неописуемо.

– О да, описать невозможно, не так ли? Ощущения и эмоции невозможно выразить, не прибегая к терминам, которые описывают их же. – Он выбрасывает фрукт. Ариэль не видит, куда тот упал. Возможно, за край. – Прошу.

Орел указывает на маленький павильон с куполообразной крышей на самом краю центральной ротонды, где места хватает лишь для низкого столика и двух скамеек. Ариэль расправляет свои многослойные нижние юбки. Сегодня на ней платье от Диора с порхающей юбкой солнце-клеш и узкой талией; его вопиющая женственность – намеренное жульничество. Дворецкая приносит мятный чай для Орла, превосходный сухой мартини для Ариэль. В некоторых квадрах каждый час подходит для коктейлей. Ариэль раздвигает свой вейпер.

– Не возражаете?

– Чувствуйте себя как дома.

Небо уже оживилось; кабинки фуникулеров снуют через каньон; велосипеды и скутеры проносятся по эстакадам; далеко в вышине, в бедной части города, Ариэль может разглядеть фигуры, бегущие по веревочным мостам. Дроны и флаеры шныряют в золотом пространстве.