Читать книгу "Новая Луна"

– Приказы. Мною все понукают. Все такие умные и лучше меня знают, кто я такой и что мне нужно.

– Пожалуйста.

Лукасинью нюхает напиток.

– Это что?

– Поможет уснуть, – говорит Флавия. – Час поздний.

– Откуда ты знаешь? – В квартире нет часов. Сестринство их не одобряет: часы – ножи времени, рассекающие Великий Сей Час на все более и более тонкие деления: часы, минуты, секунды. Философия Сестер опирается на непрерывность: на время, целое и неделимое, существующее одномоментно в четвертом измерении, в разуме Олорума, Единого.

– Я чувствую, что уже поздно.

– Мне не нравится, – говорит Лукасинью, обнюхивая стакан с гримасой отвращения.

– А кто сказал, что дело в тебе?

Лукасинью пьет. Когда Флавия возвращается, вымыв стаканы в кухне, он уже спит, свернувшись клубочком на диване.

Двенадцать линий лунной пыли. Двенадцать байкеров едут клином через кратер Айммарт К. Марина Кальцаге едет уже три часа. Ее зад уже давно окаменел. Шея ноет, пальцы онемели от вибрации, она чувствует, как сквозь пов-скаф просачивается холод, и не может оторвать взгляда от показаний О₂ в правой нижней части внутреннего экрана. Все просчитано: воздуха хватит, чтобы добраться до места, и еще на час. Роверы из Краевого Моря должны успеть подвезти им запасы. Прошло три часа, остался еще час, скорость сто восемьдесят километров в час – максимальная двести двадцать, но от такого батарея разряжается на глазах, – и где-то там, за плечом мира, флот Воронцовых несется к Морю Змеи. Согласно расчетам, команда Корта должна прибыть к самой дальней вершине за пять минут до транспортников Маккензи-ВТО. Плюс-минус три минуты. Все учтено. Лукас Корта скрупулезен.

Первый час поездки на север от железнодорожных путей проходит по высокогорной местности, и езда дерганая и тряская: кратеры, выбросы и предательские склоны требуют напрягать все чувства, естественные и кибернетические. Массивные колеса пылевых байков с легкостью одолевают обломки небольшого размера, но каждый камень покрупнее требует принять решение: поверху или объехать? Ошибешься – сломаешь колеса и трансмиссию и очутишься в одиночестве посреди кратеров, глядя вслед товарищам, от которых останутся только длинные линии в пыли. Спасатели не придут. Их подкупили Маккензи. Марина стискивает зубы при каждом встреченном камне и каньоне. Каждый край кратера посылает вдоль ее хребта волну боли. Как будто ей в спину засунули раскаленный прут. Руки ноют от того, как она вцепилась в руль и держит байк ровнее, ровнее, а он скачет и встает на дыбы на этой жуткой местности. Она плотно сжала челюсти и уже не помнит, когда в последний раз моргала. Марина Кальцаге ощущает себя до безумия живой.

– Мотоциклы, – сказала она.

– Пылевые байки, – уточнил Карлиньос.

На платформе были закреплены одиннадцать байков. Внушительных, мощных машин, у которых все жилы-провода и кости-механизмы наружу; жестоко целесообразных и потому красивых. Каждый выглядел особенным, собранным вручную и на заказ, его металлические поверхности покрывали выгравированные изображения черепов, драконов, ориша, мужчин с большими членами и женщин с мегасиськами, пламени, вспышек сверхновых, мечей и цветов. Эстетика байкеров неизменна и вечна. Марина провела рукой в перчатке по хромированному боку.

– Ты на таком когда-нибудь ездила? – спросил Карлиньос.

– Где же я могла… – начала Марина и вспомнила про игру.

– Как по-твоему, сможешь?

– Насколько это трудно?

– Трудно. Если что-то пойдет не так, тебя бросят.

Байк для нее не был предусмотрен. Джо Лунница должна была отправиться в Меридиан в теплом и удобном вагоне поезда. Но, поскольку Паулу Рибейру увезли на вскрытие в Жуан-ди-Деус, в команде Корта не хватало одного ездока, а план требовал задействовать все байки. Маккензи еще могли вытащить какой-нибудь сюрприз из задницы. Чем больше байкеров, тем проще подстроиться.

– Ты поедешь с нами?

На португальском это прозвучало как приглашение, а не как вопрос. Поезд уже замедлял ход. План Лукаса был прост. Марина вспомнила этого мрачного, серьезного мужчину, который произнес слова, спасшие ее жизнь: «Теперь ты работаешь на „Корта Элиу“». Он вспомнил деталь, о которой позабыл даже Карлиньос: они же пылевые байкеры. План Лукаса: довезти все имеющиеся байки поездом до ближайшей к спорному участку станции, открыть дроссели и рвануть на север, к Морю Змеи. Запустить по GPS-транспондеру в каждом из четырех углов территории. Четыре угла, одиннадцать байков.

– Поеду, – сказала Марина Кальцаге.

– Вот контракт. – Хетти вывела его на линзы Марины. Беглый взгляд – как много пунктов относительно случайной смерти, – ставим «инь» и обратно к Карлиньосу.

– Не отключайся, – сказал он по частному каналу связи с Мариной. Одиннадцать байков, четыре угла. Значит, они с Карлиньосом будут мчаться наперегонки с «Маккензи Металз» и их кораблями к самой дальней, итоговой точке этой территории.

Ездоки заняли свои места. Машина Марины выглядела зверем из скрученного алюминия и потрескивающих топливных элементов. Вытравленное на хромированной поверхности изображение Лунной Мадонны глядело на нее из центра руля, и лицо-череп ухмылялось. Пока Марина усаживалась в седло, произошло сопряжение ИИ с Хетти. Байк ожил. Управление оказалось простым. Вперед, назад. Для скорости – покрутить ручку.

Не успел поезд остановиться, как Карлиньос завел двигатель и стартовал с платформы вагона, описал высокую и красивую дугу, блестя в земном свете, и приземлился за крайним рельсовым путем. К тому времени, когда Марина спустила свою машину на поверхность и научилась не позволять ей вставать на заднее колесо самым жутким и смертельно опасным образом, Карлиньос уже исчез за горизонтом.

Она определила направление, повернула ручку газа и направила свой байк по следам в пыли. Скорость увеличилась рывком, и она приблизилась к клиновидному строю, где слева от Карлиньоса было пустое место. Марина заняла его. Карлиньос обратил к ней безликий щиток шлема и кивнул.

Байкеры мчатся вдоль длинного и невысокого края кратера Айммарт К. Марина поворачивает, объезжая кусок выброшенной породы размером с труп. Ей в голову приходит мысль: этот камень тут валяется дольше, чем существует жизнь на Земле. Тусклый серый камень, преграждающий путь. А в конце пути – дно мертвого моря.

Карлиньос вскидывает руку, но фамильяры уже передали ездокам инструкции. Трое байкеров отделяются от левой части клиновидного строя и едут в направлении восток – юго-восток. Марина видит, как за ними медленно оседает пыльный след. Их цель – юго-восточная вершина четырехугольника. И вот девять байков мчатся по темной и плоской местности кривым звеном. Езда легкая, быстрая, монотонная и полная подвохов; худших, тех, что порождаешь сам из-за скуки, осведомленности и монотонности. Плоско-плоско-плоско. Монотонно-монотонно-монотонно. И это все? Плоско-плоско-плоско быстро-быстро-быстро. Зачем выдумывать спорт, который состоит в том, чтобы просто мчаться во весь опор по прямой линии? Может, в этом все дело. Мужчины и их игры. Все можно превратить в бессмысленное соревнование, даже быструю езду по дну лунного моря. Должно быть что-то еще. Трюки, демонстрация навыков. С точки зрения Марины, вся суть спорта – в трюках, очках или скорости.

В намеченной точке пути Карлиньос опять вскидывает руку, и край правого «крыла» отрывается, по уходящей на запад дуге пересекает море. Юго-восточный угол участка находится в пятидесяти километрах. Пять оставшихся байков мчатся дальше.

– Тебе нравится бразильская музыка? – спрашивает голос Карлиньоса, пугая Марину. Ее машина вихляет, потом выравнивается.

– Не очень. Она вся какая-то… фоновая. Может, в ней есть что-то, чего не в состоянии понять норте вроде меня.

– Я тоже ее не понимаю. А мамайн обожает. Она на этой музыке выросла. Это ее связь с домом.

– Дом, – повторяет Марина, и это не вопрос.

– Лукас – большой меломан. Он как-то попытался объяснить мне, в чем суть – саудади, горечь и сладость, все такое, но я не вник. Я простой. Мне нравится танцевальная музыка. Ритм. Что-то физическое, ощутимое.

– Я люблю танцевать, но не умею, – отвечает Марина.

– Когда вернемся, когда все закончим, отправимся на танцы.

На скорости сто девяносто пять километров в час посреди Моря Змеи сердце Марины чуть не выскакивает из груди.

– Это что, свидание?

– Я приглашаю всю бригаду, – говорит Карлиньос. – Ты еще не знаешь, какие вечеринки закатывают Корта.

– Вообще-то я была на одной – помните, в Боа-Виста? – говорит упавшая духом Марина. Внутри своего пов-скафа она заливается краской.

– То была не вечеринка Корта, – возражает Карлиньос. – Итак, какая же музыка тебе нравится, Марина Кальцаге?

– Я выросла на тихоокеанском северо-западе, так что – сплошные гитары. Я ро́ковая девчонка.

– А-а. Металл. Моя бригада только и слушает, что металл.

– Нет. Рок.

– Есть разница?

– Большая разница. Как и говорит ваш брат, в это надо вникнуть.

Передний радар рисует за горизонтом препятствие. На объезд уйдут драгоценные минуты.

– Ты многое обо мне знаешь, Марина Кальцаге, – мне нравится танцевальная музыка, я приверженец Долгого Бега, я люблю свою мать, но недолюбливаю старших братьев. Я люблю младшего брата, а сестру совсем не понимаю. Ненавижу деловые костюмы и слой камня над головой. Но я по-прежнему ничего не знаю о тебе. Ты любишь рок, ты норте, ты спасла моего брата – и все.

Препятствием оказывается высокий обнажившийся пласт горных пород, застрявший тут с тех времен, когда древние потоки базальта затопили бассейн Моря Змеи. Переход для пологой, эродированной Луны выглядит резким, но Карлиньос без колебаний держит путь прямо на скалы.

– Меня сюда вроде как случайно занесло, – говорит Марина.

– Никто не оказывается на Луне случайно, – возражает Карлиньос, и его байк, ударившись о скалистый выступ, пролетает десять, двадцать метров, прежде чем упасть на поверхность, подняв тучу пыли. Марина едет следом. Она чувствует себя беспомощной, брошенной; ее сердце вот-вот разорвется от паники. Держи руль прямо. Прямо. Когда заднее колесо касается земли, она с трудом удерживает байк в прямом положении, потом опускает второе колесо. Держи курс. Держи курс. Она возбужденно ахает.

– Ну? – спрашивает Карлиньос по частному каналу.

– Моя мама заболела. Туберкулезный менингит.

Карлиньос шепчет на португальском, обращаясь к Сан-Жоржи.

– Потеряла правую ногу от колена, левую парализовало. Она живая, она разговаривает и вроде как выздоровела, но это не она. Не моя мама, которую я помню. Только кусочки, которые смогли спасти в больнице.

– И ты работаешь на больницу.

– Я работаю на «Корта Элиу». И на мою маму.

Теперь они остаются вдвоем. Следом за Карлиньосом она съезжает со скал, и перед ними раскидывается широкое Море Змеи.

– Я родилась и выросла в Порт-Анджелесе, штат Вашингтон, – говорит Марина, потому что они только вдвоем, одни посреди равнины, которая, куда ни кинь взгляд, закругляется в сторону от них; она рассказывает о том, как росла в доме на краю леса, где было много птичьего пения, и звенели китайские колокольчики, и трепетали на ветру флаги и ветровые конусы. Мама: практик рейки[31]31
  Исцеляющее ангельское рейки – одна из разновидностей нетрадиционной медицины.


[Закрыть] и ангельская целительница, гадалка по картам и мастер фэн-шуй, наперсница для кошек, выгуливательница собак и тренер лошадей: полный набор профессий, составляющих сферу обслуживания в конце двадцать первого века. Отец: стойко дарил подарки на дни рождения, праздники и по случаю вручения дипломов. Сестра Кесси, брат Скайлер. Собаки, туманы, лесовозы; гул двигателей больших кораблей, доносящийся со стороны канала, процессия автофургонов, мотоциклов и трейлеров, тянущаяся к горам и воде; деньги, которые всегда появлялись, когда на переднем дворе шуршало шинами отчаяние. Осознание того, что весь этот танец происходит в шаге от коллапса, спасением от которого всякий раз становился очередной зарплатный чек.

– У меня была такая фантазия про корабли, – говорит Марина и понимает, что Карлиньос вряд ли представляет себе гигантские контейнеровозы, идущие по проливу Хуан-де-Фука. – Когда я была совсем маленькой, я воображала, будто у них есть громадные ноги, как у пауков, десятки ног, и они на самом деле ходят по морскому дну.

Так растут инженеры: сначала ходячие корабли, а потом любимая забава, развивающая игра для девочек, в которой миссия заключалась в том, чтобы спасать попавших в опасную ситуацию животных с помощью веревок и шкивов, подъемников и прочих механизмов.

– Мне нравилось строить по-настоящему сложные, впечатляющие конструкции, – говорит Марина. – Я их записывала и выкладывала в сеть.

Ее мать удивлялась и восхищалась тем, что у старшей дочери открылся талант к решению задач и инженерии. Это была чужеродная философия для семьи, живущей одним днем в обветшалом доме, а также для друзей и связанных с ними животных, но Эллен-Мэй Кальцаге самозабвенно помогала Марине, хоть и не совсем понимала, что та изучает в университете. «Вычислительная эволюционная биология в архитектуре промышленного контроля» была трескотней на птичьем языке, но все же она наводила на мысли о регулярных зарплатных чеках.

Потом пришел туберкулез. Его принесло с востока, из заболевшего города. Оттуда люди переезжали вот уже много лет, но обитатели дома считали его защищенным от заразы. Болезнь пролетела мимо амулетов, китайских колокольчиков и астральных часовых прямиком в легкое Эллен-Мэй, а оттуда – под оболочку ее мозга. Антибиотики один за другим оказывались бесполезными. Ее спасли фаги, но инфекция отняла ее ноги и двадцать процентов разума. От лечения остался счет на несусветную сумму. Больше денег, чем можно было заработать за целую жизнь. Больше денег, чем принесла бы любая карьера, за исключением черных финансов. Или за исключением той, которую делают на Луне.

Марина и не мечтала отправиться на Луну. Она выросла, зная, что там живут люди и что благодаря им на Земле по-прежнему горит свет. Как всякий ребенок своего поколения, она взяла взаймы телескоп, чтобы похихикать, глядя на Главный Хрен в Море Дождей, но вообще-то Луна была далекой, как параллельная вселенная. Не тем местом, куда можно отправиться. В особенности из Порт-Анджелеса. Пока Марина не выяснила, что не просто может, но должна, что в этом новом мире очень нужны ее навыки и дисциплинированность, что здесь ее радушно примут и заплатят за работу по лунным меркам.

– И одним из этих навыков было умение подавать «Голубую луну», которое ты продемонстрировала на вечеринке в честь лунной гонки Лукасинью? – спросил Карлиньос.

– Они нашли кого-то подешевле.

– Надо было внимательней читать контракт.

– Других предложений не было.

– Это ведь Луна…

– …и всегда можно договориться. Я это знаю. Теперь знаю.

Тогда она ничего не знала, и ею овладел поток впечатлений и ощущений, от которого все органы чувств только и могли, что сигнализировать «странное, новое, страшное». Тренировки прошли впустую. Ничто не могло подготовить ее к тому, каково это на самом деле – выйти из порта космического лифта и оказаться посреди давки, многоцветья, шума и вони Меридиана. Сам разум взбунтовался против такого. «Быстро вставьте эту линзу в правый глаз. Двигайтесь вот так, идите вон туда, не натыкайтесь на людей. Настройте вот этот счет, и этот, и этот, и еще вот этот. Это ваш фамильяр: у вас есть для него имя, оболочка? Вот это прочитали? Итак: подпишите здесь, здесь и вот здесь». А эта женщина что, летает?..

– Сигнал от юго-западной бригады, – прерывает ее Карлиньос. – Маккензи прибыли.

– Насколько мы далеко?

– Дай полный газ.

Марина надеялась, что он это скажет. Она чувствует, как двигатель подрагивает между ее бедер. Пылевой байк отвечает резким увеличением скорости. Марина низко пригибается к сиденью. Это лишнее; на Луне нет сопротивления ветра. Так делают во время езды на байке во весь опор. Она и Карлиньос мчатся бок о бок через Море Змеи.

– Как насчет тебя? – спрашивает Марина.

– Рафа у нас очаровашка, Лукас – интриган, Ариэль – оратор; я боец.

– А что с Вагнером?

– Он волк.

– Я хотела спросить, почему Лукас его не выносит?

– У нас непростая жизнь. Тут все по-другому. – Иными словами, говорит Карлиньос, мы по-прежнему работодатель и наемный работник.

– У меня примерно двенадцать процентов О₂, – сообщает Марина.

– Мы на месте, – говорит Карлиньос, тормозит и разворачивает хвост байка, отчего вокруг него вздымается облако пыли, похожее на пончик. Марина описывает петлю побольше и паркуется рядом с ним. Вокруг нее мягко оседает пыль.

– Здесь. – Темное плоское морское дно, невыразительное, как вок[32]32
  Вок – круглая и глубокая китайская сковорода с выпуклым дном маленького диаметра.


[Закрыть].

– Северо-восточная вершина четырехугольника в Море Змеи, – говорит Карлиньос. Он отстегивает радиомаяк, прикрепленный к задней части байка.

– Карлиньос, – говорит Марина. – Босс…

Горизонт так близко, а корабль Воронцовых такой быстрый, что он как будто материализуется в небе над нею, словно ангел. Он большой, он занимает половину неба; он уже низко и продолжает спускаться, вспыхивая соплами реактивных двигателей.

Карлиньос матерится по-португальски. Он все еще раскладывает ноги радиомаяка.

– У этих штук встроенная система позиционирования. Стоит ему коснуться поверхности…

– У меня идея.

Плохая, безумная идея, такую оговорку даже в лунный контракт никто не вставит. Марина заводит пылевой байк. Корабль Воронцовых поворачивается вокруг центральной оси. Его маневровые реактивные двигатели вздымают колонны пыли. Марина разгоняется через эту пыль и тормозит прямо под брюхом корабля. Смотрит вверх. Щиток шлема расцвечивают предупреждающие световые сигналы. Они не приземлятся на сотрудницу «Корта Элиу». Они не раздавят ее, не сожгут прямо на глазах у члена семейства Корта. Они не посмеют. Корабль зависает, потом сопла реактивных двигателей вспыхивают, и транспортник перелетает к новому месту посадки.

– Нет, мать твою, не получится! – Байк Марины опять срывается с места и мчится под садящийся корабль. От тяги ракетных двигателей на нее накатывают волны, угрожая перевернуть. На этот раз они опустились ниже. Камеры на брюхе поворачиваются, чтобы взглянуть на нее. Какие споры идут в рубке корабля? Это Луна. Тут все по-другому. Обо всем можно договориться. У всего есть цена: у пыли, у жизней. У корпоративной войны с семейством Корта. Транспортник висит в воздухе.

– Карлиньос…

Транспортник резко перелетает в сторону. Он не может удаляться слишком далеко от вершины участка, и это нейтрализует его преимущество в скорости. У Марины каждый раз получается его догнать. Но он низко; господи боже, как низко. Слишком низко. Марина с криком пускает байк в занос.

Заднее колесо выходит из строя, байк и ездок падают в пыль, скользят-скользят-скользят. Марина цепляется за пыль, пытаясь погасить скорость. Тяжело дыша, останавливается под посадочной опорой. От реактивной струи ее окутывает слепящая пыль. Посадочная опора неумолимо надвигается – ее раздавят насмерть. Они учли это в своих расчетах.

– Марина! Убирайся оттуда!

Собрав последние силы, Марина выкатывается из-под посадочного устройства. Корабль Воронцовых приземляется. Стойка опоры вместе с амортизаторами оказывается в двух метрах от ее лица.

– У меня получилось, Марина.

Она перекатывается на другой бок и видит Карлиньоса, который присел и протягивает ей руку, чтобы помочь встать. Позади него мигает радиомаяк. Этот мигающий сигнал – жизнь. Этот мигающий сигнал – победа.

– У нас получилось.

Марина с трудом встает. Ее ребра болят, сердце трепыхается, каждая мышца ноет от изнеможения, ее может стошнить в шлем, на щитке с десяток предупреждений мигают, переключаясь с желтого цвета на красный, и от холода она не чувствует пальцев на руках и ногах. Но этот сигнал, эти мигающие огонечки… Она обнимает Карлиньоса одной рукой и ковыляет вместе с ним прочь от корабля. Транспортник выглядит красивым и чуждым, он тут не на своем месте, он как детская игрушка, которую бросили посреди Моря Змеи. Фигуры в ярко освещенной рубке; одна из них поднимает руку, салютуя. Карлиньос отвечает тем же. Потом сопла реактивных двигателей вспыхивают, Марину и Карлиньоса накрывает ослепляющей пылью, и транспортник исчезает. Они одни. Марина, обмякнув, приваливается к Карлиньосу.

– Как скоро тот ровер сюда доберется?

Жоржи устраивает гитару на коленях поудобнее, как привык. Левая ступня на шаг впереди, поза устойчивая.

– Что я должен сыграть, сеньор Корта?

– Ничего.

– Ничего.

– Ничего. Я вызвал тебя под ложным предлогом, Жоржи.

После репетиции с группой уснуть было нелегко, последовательности и аккордовые пассажи мелодичным потоком бежали сквозь его музыкальное воображение; он обдумывал так и этак сложную синкопу с барабанщиком. Жильберту, его фамильяр, прошептал на ухо: «Лукас Корта». Три тридцать четыре. Иисус и Богоматерь. «Ты мне нужен».

– Мне не нужно, чтобы ты пел.

У Жоржи перехватывает дыхание.

– Мне нужно, чтобы ты со мной выпил.

– Я очень устал, сеньор Корта.

– Больше никого нет, Жоржи.

– Ваша око; Лукасинью…

– Больше никого нет.

На балконе ждет мохито, приготовленный по вкусу Жоржи. Личный ром Лукаса. Скоро четыре, но квадра Сан-Себастиан бурлит, повсюду роботы и вахтовики, ремонтники и техники хозяйственных служб. Душно, воздух наэлектризован от взвешенной пыли. Жоржи чувствует ее на языке, в горле. Он бы натянул кочжао, чтобы защитить свой певческий голос, но пылезащитная маска может оскорбить Лукаса.

– Я собираюсь развестись с женой, – говорит Лукас.

Жоржи мучительно подыскивает нужные слова.

– Я мало что знаю про никахи Пяти Драконов, но могу себе представить, каким дорогим окажется расторжение контракта.

– Очень дорогим, – соглашается Лукас. – До нелепости дорогим. Суни привыкли сражаться в судах. Они пятьдесят лет сражались с КНР. Но я до нелепости богат. И у меня есть сестра Ариэль. – Лукас облокачивается о перила.

– Если вы ее не любите…

– Если ты думаешь, что любовь с этим как-то связана, то тебе и впрямь ничего не известно о том, как заключаются браки среди Драконов. Это был прагматичный, политический, династический союз. Как и все они. Сперва брак, потом любовь. Если повезет. Рафе повезло, и это его убивает. Мы празднуем, Жоржи.

– Я не понимаю, сеньор… Лукас.

– Я одержал необыкновенную победу. У меня появилась блестящая идея, и я ее блестяще исполнил. Я победил своих врагов и принес семье власть и богатство. Я уделал Четырех Драконов. Сегодня этот город – мой. Но, глядя на все со стороны, я вижу лишь человека, который ютится в пещере посреди империи пыли. Я родился в этой пещере и в ней же сдохну, и мои заемные воду, воздух и углерод заберут и отдадут другим. Я стану частью миллиона жизней. До чего же поганый способ восстать из мертвых! И ведь у нас никогда не было выбора. У моей матери он был. Она обменяла Землю на богатство. А я не могу выбирать. Никто из нас не может. Мы не можем вернуться… нам некуда возвращаться. Это все, что у нас есть: пыль, солнечный свет; люди. Луна – это люди. Так говорят. Самый худший враг и самая лучшая надежда. Рафа любит людей. Рафа мечтает о рае. Я знаю, что мы живем в аду. Мы крысы в туннеле, лишенные права на красоту.

– Мне для вас спеть, Лукас?

– Может, и да. Все ясно, Жоржи. Я в точности знаю, что должен делать. Вот почему я избавлюсь от Аманды. Вот почему я не могу торжествовать. Вот почему сегодня вечером я не могу слушать тебя, Жоржи. – Лукас ведет кончиком пальца вдоль тыльной стороны ладони Жоржи. – Останься.

– Просыпайся.

Чьи-то руки подхватывают ее под мышки и поднимают. Она клевала носом и была на грани того, чтобы погрузиться в воду. Рядом с чаном с водой сидит Карлиньос. Он постукивает кончиком пальца по коктейльному бокалу Марины, липкому от сапфировых остатков «Голубой луны».

– Нехорошая смесь. «Утонула на Луне» – это будет странно смотреться в отчете о вскрытии.

– Я подумала, надо отпраздновать…

Марина вдыхала свой последний кислород, когда из-за горизонта выскочил спасательный ровер; Карлиньос подключил ее, дрожащую от холода и посиневшую от гипоксии, к системе жизнеобеспечения. Ровер развернулся, проложил новый курс и помчался в Бэйкоу, серверную ферму «Тайяна» на краю Макробия. К тому моменту, когда Карлиньос затащил Марину в наружный шлюз и мощное «воздушное лезвие» счистило с нее пыль, она то и дело проваливалась в гипотермическое забытье. Чьи-то пальцы разгерметизировали ее пов-скаф. Чьи-то руки принялись его снимать. Кто-то вытащил предназначенные для отправлений организма трубки из ее интимных мест, преодолевая сопротивление затвердевшей смазки и засохших телесных жидкостей. Ее опустили в воду, теп-теп-ааах-теплую. Вода окружала, проникала, ласкала. Возвращала к жизни.

«Что происходит?»

– Просто чан. – Голос Карлиньоса. Те руки… его руки? – Ты там чуть не умерла.

– Их корабль меня бы не раздавил. – У нее так стучали зубы, что говорить удавалось с большим трудом. Она оживала, и жизнь была сущей мукой.

– Я про другое.

– Так было нужно.

– Мне нравится, как ты это говоришь, – ответил Карлиньос. – Истинная норте. Борец за справедливость. «Так нужно». – Он провел кончиком пальца по поверхности маленького бассейна. – Мы заплатим за воду.

Бэйкоу – местечко закрытое и самодостаточное, почти как женский монастырь: Суни, Асамоа и малые кланы здесь соединяются друг с другом в сложном переплетении сочлененных полиаморных связей. Узкие, низкие туннели звенят от детских голосов на пяти языках; воздух третьей свежести воняет телами и по́том, странной пылью компьютерных систем, застоявшейся мочой. Чтобы Марина могла им дышать и отмокать в воде, свернувшись как зародыш, «Корта Элиу» заключила сделки с «Тайяном» и АКА. Марина откидывается назад, и ее волосы вихрятся в теплой воде. Она может поднять руку и коснуться крыши из спеченного стекла. Ао-Куан, Король-Дракон Восточного моря, нарисованный в стиле маньхуа, строго глядит с низкого потолка. Вода плещется у ее грудей. Что-то потревожило бассейн.

– Что ты делаешь?

Марина на миг отключилась и теперь, придя в себя, видит Карлиньоса, который стянул пов-скаф.

– Я залезаю.

Он опускается в воду. «Ты устал, – думает она. – Ты великолепен, но ты выбился из сил. Ты двигаешься как старый краб». Судя по журналу операций Хетти, они провели на поверхности двадцать восемь часов. Пов-скафы рассчитаны на двадцать четыре. «Мы должны были погибнуть». Она плещет водой в лицо Карлиньосу. Он так устал, что почти не вздрагивает.

– Эй.

– Эй…

– У нас получилось?

– Суд Клавия признал заявку и выдал лицензию. Мы уже объявили тендеры на строительство.

Она поднимает сжатый кулак, превозмогая боль, и издает тихое болезненное «ура».

– Знаешь, возможно, нам и впрямь надо отпраздновать, – замечает Карлиньос. – Тут делают очень хорошую картофельную водку.

– Ты что-то там говорил про то, как дерьмово смотрится в справке о смерти формулировка «утонул»?

– Хуже, чем «раздавлена лунным кораблем ВТО»?

– Ах ты… – Она опять плещет в него водой. Он не уклоняется – не может или не хочет. «О боже мой ты такой очаровательный когда устал воняешь зарос и тебе больно и я бы с таким удовольствием с тобой потрахалась сейчас и ты прямо передо мною касаешься моих колен моих бедер моих ступней и если я на пару сантиметров сдвину руку вон туда, а ты сдвинешь свою на пару сантиметров вот сюда все случится, но я не стану потому что я развалина и ты развалина и ты по-прежнему мой босс и еще Дракон а Драконы всегда меня пугали но в большей степени потому что мы как близнецы в утробе свернулись рядом друг с другом в теплой воде и это был бы пренатальный инцест».

Она потихоньку перемещается ближе к нему, и они, превозмогая боль, удобно устраиваются рядышком, как два старика, кожа к коже, наслаждаясь ощущением другого тела возле себя. Юный Сунь с длинными руками и ногами – Марина не понимает, мальчик это или девочка, они все одинаково долговязые – пригибается, чтобы войти в низкую дверь и принести обоим «Голубую луну». Смех, поп-музыка, детские вопли, шум машинерии резонируют в туннелях, как в трубах огромного музыкального инструмента.

– За «Корта Элиу».

– За Море Змеи. Если я впрямь задремлю…

– Я прослежу за тобой, – обещает Карлиньос.

– А я за тобой.

Секс всегда начинается одинаково. Один бокал, запотевший от холода. Одна мера охлажденного джина. Три капли синего «кюрасао» из стеклянной пипетки. Никакой музыки. Музыка отвлекает Ариэль Корту от секса. Сегодня на ней изысканное платье в стиле балерина от «Раппи» с нижней юбкой, плоская соломенная шляпа и перчатки в стиле нью-лук от «Диор». На губах красная помада от «Ревлон», цвет «Огонь и лед», и она их поджимает, с легкой сосредоточенностью роняя капли кюрасао из пипетки одну за другой. Сегодня она использует джин из десяти растительных ингредиентов, который подарила Дилма Филмус. После того как последняя капля порождает рябь на поверхности бокала для мартини, Ариэль Корта сбрасывает платье. При лунной гравитации бюстгальтеров не носят, а другого белья она сторонится. Перчатки, шляпа, чулки с кружевным верхом и пояс, туфли с пятидюймовыми каблуками от Роже Вивье. Ариэль Корта поднимает бокал рукой, затянутой в перчатку, и делает глоток мартини.

Мальчики все расставили по местам. Подсказка Видьи Рао оказалась надежной. Короткий разговор Ариэль с Лукасом по зашифрованному частному каналу продемонстрировал три вещи. Рафа убедился, что у нее тоже есть власть. Мама убедилась, что Корта – действительно Пятый Дракон. Лукас убедился, что она всегда была Корта. «Мы хотим вас купить», – сказало Видья Рао. Не купили; заплатили за услуги. Взяли в аренду, не приобрели в собственность. Есть разница между спекулянтом и консультантом. Это триумф. Ариэль Корта пьет за саму себя, всех своих клиентов, контрагентов и приближенных. Еще глоток «Голубой луны». Бейжафлор показывает Ариэль ее саму через скрытые камеры. Ариэль принимает разные позы, чтобы как следует восхититься своим телом. Она великолепна. Великолепна.

Прежде чем раздеться, она выпаривает капсулу «соло». Химические сестры, наркодизайнеры высшего общества, печатают его на заказ для таких случаев. Шляпа отправляется на мягкую подставку, перчатки и чулки аккуратно и терпеливо сворачиваются. Ариэль входит в комнату для секса. Ее кожа, ее соски, ее губы, и вульва, и анус как будто искрятся от сексуального желания. Стены и пол мягкие, обитые искусственной кожей. Наряд ждет ее, разложенный в аккуратном порядке, изготовленный на заказ из белой искусственной кожи. Сначала сапоги: высокие, узкие и туго зашнурованные; они становятся еще туже, когда она затягивает шнуровку. Ариэль прохаживается по комнатке, позволяя бедрам тереться друг о друга, и шнурки приятно щекочут зад и вульву. Она опускается на колени, взволнованная тем, как задние части сапог и каблуки врезаются в ягодицы. Потом перчатки – до плеч, со шнуровкой; натянуть потуже. Она расправляет пальцы, заключенные в тугую белую кожу. Жесткий, высокий воротник. Ариэль ахает, когда затягиваются шнурки, и она теряет подвижность и свободу. В последнюю очередь – корсет. Это ритуал; выдохи, тщательно просчитанные моменты затягивания шнурков, пока она едва может дышать. Ее маленькие груди горды и дерзки.