Читать книгу "Новая Луна"

Что-то касается его затылка.

– Шмяк! – говорит женский голос.

Лукасинью ждет укола от попадания чернил, путешествия в иную реальность. Он пришел на эту вечеринку, потому что ее устроили в Тве и потому был шанс повстречать Абену Асамоа. Партизанские игры не в ее стиле. Но ведь это увлекательно – гоняться за кем-то и уходить от погони, теряться и время от времени чего-то немного бояться, колотить людей до крови и стрелять, целиться в них из укрытия так, чтобы они и не поняли, что в них попало, и в свой черед получать заряды. Дуло, упершееся в шею, – это сексуально. Он весь во власти этой девушки. Беспомощность возбуждает.

Щелкает курок. Ничего не происходит.

– Вот дерьмо, – говорит девушка. – Пусто.

Лукасинью перекатывается и вскакивает, нацеливает на нее шмяк-пистолет.

– Нет-нет-нет-нет! – вскрикивает девушка, вскидывая руки: «Сдаюсь». Это Йа Афуом Асамоа, абусуа-сестра Абены и Коджо. Леопардовая абусуа. От системы родства АКА болит голова. На ее коже пять цветных отметин: верхняя часть правого бедра, левое колено, левая грудь, левое бедро, правый висок. Лукасинью жмет на спусковой крючок. Ничего не происходит.

– Пусто, – говорит он.

Тот же сигнал раздается по всей трубоферме, вдоль высоких террас и снайперских гнезд в солнечной матрице. Пусто. Пусто. Звуки угасают в туннелях, которые соединяют трубы агрария. Пусто. Пусто.

– Повезло тебе, – говорит Лукасинью.

– В каком это смысле? – парирует Йа Афуом. – Ты стоял передо мною на коленях. – Она окидывает его взглядом с ног до головы. – Да ты весь в краске! Тебе надо искупаться. Идем. Это лучшая часть. Рыбы не боишься, верно?

– А что такое «рыба»?

– Она водится в прудах. Еще там лягушки и утки. Некоторые люди с ума сходят от самой мысли о том, что их коснется нечеловеческое живое существо.

– По-моему, игра ненормальная какая-то, – говорит Лукасинью. – Чем чаще в тебя попадают, тем проще в тебя попасть.

– Она кажется ненормальной, только если играть ради победы, – говорит Йа Афуом.

На высоком настиле обустроен бар. Выпивки и вейперов там в достатке, но в мозгу Лукасинью так много веществ, что больше ему не хочется. Бассейны уже полны. Голоса и плеск разносятся по всей шахте трубофермы. Лукасинью осторожно опускается в воду. Может, рыбы кусаются или присасываются или вдруг какая-нибудь из них может заплыть внутрь его члена? Слабогаллюциногенная краска для кожи растворяется в воде; вокруг него расплываются гало красного, желтого, зеленого и синего цветов. Что будет от такого с рыбой? А с людьми, которые съедят эту рыбу? Он и помыслить не может о том, чтобы съесть то, что побывало в этой воде. Он и помыслить не может о том, чтобы съесть существо, у которого имеются глаза.

– Эге-гей! – Йа Афуом с плеском падает в воду возле него. Бедра, зады соприкасаются. Ноги переплетаются. Они трутся друг о друга животами, пальцы их гуляют туда-сюда.

– Что тут у нас, рыба?

Йа Афуом хихикает, и как-то вдруг оказывается, что Лукасинью держит одной рукой ее грудь, а ее пальцы ласкают его зад. Он запускает руки глубже в воду, теплую как кровь, ищет складки и секреты.

– Какой же ты шалун…

У нее лучшая задница после Григория Воронцова. Потом у него встает, и они касаются друг друга лбами и смотрят друг другу в глаза, и она над ним смеется, потому что голые мужчины выглядят нелепо.

– Я всегда слышал, что девушки Асамоа вежливые и робкие, – дразнит Лукасинью.

– Кто тебе такое сказал? – говорит Йа Афуом и тянет его к себе.

Абена. Мелькает за помидорными зарослями. Идет прочь от бара, к служебному туннелю.

– Эй! Эй! Абена! Подожди!

Он выскакивает из бассейна. Абена поворачивается, хмуря брови.

– Абена! – Он несется к ней. Наполовину вставший член болезненно мотается из стороны в сторону. Абена вскидывает бровь.

– Привет, Лука.

– Привет, Абена.

Подходит Йа Афуом, обнимает его одной рукой.

– С каких это пор? – говорит Абена, и Йа Афуом с улыбкой прижимается ближе. – Развлекайся, Лука. – Она уходит прочь.

– Абена! – кричит Лукасинью, но она ушла, и вот теперь Йа Афуом тоже уходит. – Абена! Йа! Да что тут творится?

Какая-то игра сестер-абусуа. Ему становится холодно, и эрекция проходит, и похмелье от множества галлюциногенных инъекций заставляет дрожать и подозрительно озираться – словом, вечеринка испорчена. Он находит одежду, выклянчивает обратный билет в Меридиан, и тут выясняется, что в квартире вовсю хозяйничает Коджо, который обзавелся новым пальцем. Лукасинью может остаться на ночь, но только на эту ночь. Ни дома, ни потрахушек, ни Абены.

Вагнер опаздывает в Меридиан. Теофилус – маленький городок, тысяча жизней на северном краю большого и пустынного Залива Суровости, где шевелятся только машины. Железнодорожная ветка, связывающая его с магистральной линией, появилась три года назад – триста километров одноколейного пути; четыре вагона в день до пересадочной станции в Ипатии. Удар микрометеорита вывел из строя сигнальный механизм в Торричелли и задержал Вагнера – он ходил из угла в угол, чесал зудящую кожу, пил ледяной чай стакан за стаканом и выл в глубине души – на шесть часов, пока боты техобслуживания не вставили на место новый модуль. Вагон был полный, места только стоячие, ведь продолжительность пути всего час.

«Я меняюсь прямо у вас на глазах? – думал Вагнер. – Я пахну по-другому, не как человек?» Он всегда представлял себе, что так оно и есть.

Удар по Торричелли испортил планы путешественникам почти во всем западном полушарии. Ко времени, когда Вагнер добирается до станции Ипатия – всего лишь перекрестку четырех ответвлений железной дороги, идущих от южных морей и центрального района Моря Спокойствия, с Первой Экваториальной, – на платформах кишмя кишат регулярные пассажиры, рабочие-сменщики, а также дедушки и бабушки, объезжающие свои обширные семьи, как паломники объезжают святые места. Стайки детей бегают, вопят; иногда жалуются на долгое ожидание. Их голоса действуют на нервы Вагнеру с его обострившимися чувствами. Фамильяр сумел забронировать ему место на «Региональный 37»; ждать еще три часа. Он находит темное и тихое местечко подальше от семей, брошенных картонок из-под лапши и стаканчиков, садится, прислонившись спиной к колонне, прижимает колени к груди и опускает голову. Меняет дизайн фамильяра. Адеус, Сомбра: ола, доктор Лус. Колонны трясутся, в длинном холле все звенит от ударных волн поездов, которые проносятся мимо там, наверху. Роботы заббалинов принюхиваются к нему в поисках того, что можно переработать. Звонки, сообщения, картинки из Меридиана: «Ты где ты нам нужен все уже началось». Проблемы с поездом. «Скучаем по тебе, Маленький Волк». От Анелизы ничего. Она знает правила. В его жизни есть светлая половина и темная половина.

Доктор Лус не успел забронировать Вагнеру обычное место у окна, так что он не сможет глазеть на Землю во время путешествия. Это хорошо: надо поработать. Он должен придумать стратегию. Нельзя просто позвонить и назначить встречу. Один шепоток про Корта, и Элиза Стракки сбежит. Он заманит ее заказом, но придется выдумать что-нибудь убедительное и увлекательное. Она проявит должную осмотрительность. Компании внутри компаний, совмещенные структуры, лабиринт руководящих органов; типичное лунное корпоративное устройство. Не слишком сложное; это тоже может пробудить подозрения. Ему понадобится новый фамильяр, фальшивый след в социальных сетях, онлайн-история. ИИ «Корта Элиу» могут все это соорудить, но даже им потребуется время. Тяжело быть скрупулезным, когда Земля там, наверху, рвет его на части, пробуждает и меняет с каждым быстро пройденным километром. Это как первые дни любви, как болезненное возбуждение, как моменты эйфории за миг до опьянения, как наркота из танцзала, как головокружение, но все аналогии слабы; ни в одном из языков Луны нет слова, которое описывало бы перемену, что наступает вместе с полной Землей.

Вагнер почти бежит с вокзала. Наступает раннее утро, и вот он прибывает в Дом Стаи. Амаль его ждет.

– Вагнер. – Амаль приняла культуру двух «Я» полнее, чем Вагнер, и использует альтер-местоимения. «Почему местоимения должны обозначать только гендер?» – говорит нэ. Прижимает Вагнера к себе, прикусывает его нижнюю губу, тянет достаточно сильно, чтобы причинить боль и заявить о своей власти. Амаль руководит стаей. Потом они целуются по-настоящему. – Ты голоден, хочешь чего-нибудь? – Вид Вагнера говорит об изнеможении вернее всяких слов. Дни, когда наступает перемена, сжигают резервы человеческого организма. – Валяй, малыш. Жозе и Эйджи еще не прибыли.

В раздевалке Вагнер стягивает с себя одежду. Принимает душ. Босой шлепает в спальню. Лежбище уже переполнено. Он забирается внутрь; мягкая обивка, отделка из искусственного меха ласкают его. Тела ворчат, вертятся, бормочут во сне. Вагнер, скользнув, занимает свое место среди них, сворачивается клубочком, как ребенок. Чувствует прикосновение чужой кожи. Дышит в ритме с остальными. Фамильяры витают над переплетением тел; ангелы, стерегущие невинных. Единение стаи.

Ровер – воплощение лунной утилитарности: открытый вакууму каркас, два ряда сидений по три штуки, лицом друг к другу, воздушный насос, топливный элемент, подвеска и ИИ, четыре огромных колеса, между которыми висит пассажирская секция. Быстрая хреновина. Стиснутая внутри со своей бригадой поверхностных работ, Марина дергается и ударяется о стопорные балки, когда машина прыгает по бороздам на поверхности Луны, перескакивает через края кратеров. Марина пытается рассчитать скорость движения, но близкий горизонт и тот факт, что она не знакома с масштабом лунных ориентиров, делают ее математику бесполезной. Быстро. И скучно. Степени скуки: синий глаз Земли наверху, серые холмы Луны внизу, безликий щиток пов-скафа напротив Марины – «Паулу Рибейру», гласит фамильяр-метка. Хетти включает внутрискафовые развлечения. Марина проходит двенадцать раундов «Мраморного беспорядка», смотрит «Сердца и черепа» (цепляющая серия – сценаристы ведут сюжет и персонажей к финалу) и новое видео из дома. Мама машет рукой из своего инвалидного кресла на крыльце дома. Руки у нее худые и в пятнах, седые волосы взлохмачены, но она улыбается. Кесси, и ее племянницы, и пес Ханаан. А вон там – ох, это же Скайлер, ее брат, вернулся из Индонезии, и его жена Нисрина, и другие племянники и племянницы Марины. Все они – на сером фоне, на фоне серого дождя, что каскадом льется из переполненного водосточного желоба над крыльцом, настоящий водопад, да к тому же такой громкий, что им приходится кричать.

Под безликой маской щитка Марина плачет. Шлем всасывает ее слезы.

Кто-то трогает ее за плечо. Марина переключает щиток в прозрачный режим: Карлиньос перегнулся через узкий проход между сиденьями ровера. Он указывает куда-то за спину Марины. Ремни безопасности отрегулированы так, что ей с трудом удается повернуться и впервые увидеть карьер. Паукообразные опорные рамы экстракторов тянутся от поверхности Луны к близкому горизонту. Миссия бригады – запланированная инспекция экстракционного завода «Корта Элиу» «Спокойствие-Восток». Через несколько секунд ровер тормозит, подняв тучу пыли, и ремни безопасности отстегиваются.

– Держись рядом со мной, – говорил Карлиньос по частному каналу Марины.

Она спрыгивает на реголит, испещренный следами шин. Она среди машин, добывающих гелий. Они уродливые, как все на Луне, отталкивающие и практичные. Хаотичные, с первого взгляда и не поймешь, где что. Окруженные балочными фермами сложные буры, рамы сепараторов и ленточные конвейеры. Держатели зеркал поворачиваются вслед за солнцем, фокусируют энергию на солнечных дистилляторах, которые выделяют гелий-3 из реголита. Сферы-контейнеры, каждая помечена согласно содержимому. Гелий-3 – главный экспортный продукт, но производственный цикл «Корта Элиу» также включает извлечение водорода, кислорода и азота, горючего жизни. Высокоскоростные архимедовы винты выбрасывают отходы сильными струями, которые образуют дуги длиной в километр, прежде чем упасть, подняв столбы пыли; этакие фонтаны наоборот. Земной свет преломляется от мельчайших пылинок и частиц стекла, порождая лунные радуги. Марина подходит к самба-линии. Десять экстракторов работают единым фронтом, растянувшись на пять километров, продвигаются ползком, на колесах высотой в три Марининых роста. Близкий горизонт отчасти прячет экстракторы с обоих концов самба-линии. Ковшовые колеса зачерпывают тонны реголита за раз и движутся с безупречной синхронностью: кивающие головы. Марина представляет себе черепах-кайдзю со средневековыми крепостями на спине. С такими существами мог бы сражаться Годзилла. Через подошвы ботинок пов-скафа Марина чувствует, как вибрируют машины, но ничего не слышит. Вокруг тишина. Марина переводит взгляд на зеркальные антенны и струи отработанной породы над своей головой, потом поворачивается и смотрит на параллельные следы колес, ведущие к краю борозды Мессье. Это ее рабочее место. Это ее мир.

– Марина.

Ее имя. Кто-то произнес ее имя. Рука Карлиньоса в перчатке хватает ее за предплечье, мягко отталкивает ее руку от застежек на шлеме. Застежки: она собиралась их открыть. Она собиралась снять шлем пов-скафа посреди Моря Спокойствия.

– О Господи… – говорит Марина, потрясенная бездумной легкостью, с которой едва не убила себя. – Извините. Извините. Я просто…

– Забыла, где находишься? – спрашивает Карлиньос Корта.

– Я в порядке. – Но это не так. Она совершила непростительный грех. Она забыла, где находится. В первый раз вышла на поверхность – и все слова, услышанные во время обучения, вылетели из ее головы. Она тяжело, прерывисто дышит. Без паники. Паника – это смерть.

– Хочешь вернуться в ровер? – спрашивает Карлиньос.

– Нет, – отвечает Марина. – Со мной все будет хорошо.

Но зрительный щиток так близко к лицу, что она его ощущает. Она в плену внутри стеклянного колпака. Надо от него избавиться. Освободиться, вдохнуть полной грудью.

– Я тебя не посылаю обратно в ровер только потому, что ты сказала «будет», – говорит Карлиньос. – Можешь не спешить.

Он читает ее биопоказатели на внутреннем экране своего шлема: пульс, сахар крови, сатурация и дыхательные функции.

– Я хочу работать, – говорит Марина. – Поручите мне что-нибудь, чтобы отвлечься.

Непрозрачный щиток шлема Карлиньоса долгое время не движется. Потом он говорит:

– За работу.

Луна обращается с роботами почти так же жестоко, как и с человеческим мясом. Нефильтрованная радиация съедает чипы ИИ. Свет разрушает строительный пластик. Ежемесячный магнитный шлейф, следствие прохождения Луны через струящийся «хвост» магнитного поля Земли, способен закоротить слабые электрические цепи и вызвать недолгих, но разрушительных пылевых дьяволов. Пыль. Главный дьявол самба-линии «Спокойствие-Восток». Вездесущая пыль. Неизменная пыль. Она покрывает стойки, балки, спицы и поверхности, как мех. Марина осторожно проводит пальцем над структурной фермой. Частицы пыли движутся как волосы, повинуясь ритму, который задает электростатическое электричество на ее пов-скафе. День за днем пыль стачивает, стирает, портит, уничтожает. Работа Марины заключается в перемагничивании. Это довольно просто для Джо Лунницы, да к тому же интересно. Марина задает магнитно-электрическое реверсирование с помощью таймера, потом отбегает на безопасное расстояние большими лунными скачками. Поле реверсируется и отталкивает заряженные частицы пыли внезапным облаком серебристого порошка. Это красиво, зрелищно, и это хочется повторять опять и опять. Марина склонна к земным, биологическим сравнениям: промокший в океане пес встряхивается; лесной гриб-дождевик взрывается, рассеивая облако спор. Модульный отряд работает, не обращая внимания на пыль, которая оседает на их пов-скафы, меняет микросхемы и датчики: этот труд сложен для роботов. Пальцы Марины отслеживают граффити, спрятанные под пылью, как иероглифы: имена возлюбленных, названия гандбольных команд, проклятия и ругательства на всех лунных языках и алфавитах.

Бабах. Марина отмечает еще один мягкий взрыв пыли. Он должен производить шум. Тишина кажется неуместной.

– Бабах, – шепчет она внутри шлема и слышит смех на частном канале.

– Все так делают, – говорит Карлиньос.

Под слоем пыли – иероглифы. Поколения пылевиков написали свои имена, проклятия, богов и любимых на голом металле вакуумными ручками дюжины цветов. «Петр Х». «Пошло все на хрен». «Тут отдыхали мосус».

Она повторяет «бабах» с каждым экстрактором. В лунном труде есть свои секреты. Сохраняй сосредоточенность. Однообразие ландшафта, близость горизонта, монотонность экстракторов, завораживающее покачивание их черпаков – все это как будто специально желает усыпить, загипнотизировать. Марина вдруг понимает, что думает про Карлиньоса, который бежит сквозь толпу, с лентами на руках и ногах, блестящий от масла. Она выкидывает его из головы. Второй трюк также представляет собой искушение. Не все герметичные костюмы одинаковы. Пов-скаф – не гидрокомбинезон. На поверхности Луны нет сопротивления воды, нет сопротивления воздуха. Тут все движется быстро. Олегу во время тренировки разбило голову именно из-за этой ошибки. Масса, скорость, движущая сила. Сосредоточься. Соберись. Проверь показания пов-скафа. Вода-температура-воздух-радиация. Давление, связь, сеть. Каналы, прогноз погоды. На Луне есть погода, и она всегда плохая. Магнитный шлейф, солнечная активность. Каждую минуту нужно проверять с десяток разных показателей и одновременно делать свою работу. Некоторые товарищи по бригаде слушают музыку. Как у них это получается? К пятому экстрактору у Марины ноют мышцы. Соберись. Сосредоточься.

Марина так собранна, так сосредоточенна, что не замечает, когда на открытом канале раздается сигнал тревоги и именная метка над шлемом Паулу Рибейру делается красной, а потом – белой.

Рафа проводит рукой по блестящей алюминиевой поверхности посадочной ноги.

– Он красивый, Ник.

Транспортник ВТО «Орел» купается в киловаттах сияния, которое излучают двадцать прожекторов. Собственные прожекторы космического грузовика высвечивают его корпус, гондолы маневровых реактивных двигателей, скопления сферических резервуаров с горючим, руки-манипуляторы, углубленные пилотские иллюминаторы, эмблему орла ВТО на носу.

– Не пудри мне мозги, Рафа Корта, – говорит Николай Воронцов. – Он не красивый. На Луне нет ничего красивого. Ну ты и говнюк. – Его смех неудержим, как оползень.

Николай воплощает всеобщее мнение о том, каким должен быть Воронцов: он человек-гора, в ширину такой же, как в высоту. Бородатый, длинные волосы заплетены в косу. Глаза голубые, как Земля, голос низкий, грохочущий. Нарочитый акцент. Ник Воронцов не следует последней моде на ретро. Носит шорты со множеством карманов, рабочие ботинки; майка натягивается на его мощных мышцах, переходящих в вялые жировые складки. Как и у всех членов семьи, фамильяр Ника – двухголовый орел с личным геральдическим символом, украшающим щит. «Воронцов» – его профессия.

– Дело не в том, как он выглядит, – говорит Рафа. – Дело в том, что он такое.

– А теперь и правда не пудри мне мозги, – отвечает Воронцов.

«Орел» – лунный корабль. Поверхностный транспортник для перевозок от точки до точки. Самое дорогое и неэкономное средство передвижения на Луне. Водород и кислород в сферических баках драгоценны; горючее для жизни, а не для реактивных маневровых двигателей. Безумие сродни тому, как на старой Земле жгли нефть ради электричества. На Луне энергия дешевая, а вот ресурсы редки. Люди и товары путешествуют поездами, роверами, поверхностными автобусами, БАЛТРАНом (все реже), с помощью космических лифтов, собственной мышечной силы – пешком, на колесах и с крыльями. Они не летают в грузовых отсеках лунных кораблей.

ВТО содержит флот из десяти транспортников, расположенных в местах, широко разбросанных по всей Луне. Это средство на крайний случай, «скорая помощь», аварийная команда, спасательная шлюпка. От транспортного узла в любое место на Луне можно долететь менее чем за тридцать минут. Ник Воронцов командует флотом и время от времени выступает в роли пилота и инженера. А еще он любит эти уродливые лунные корабли. Они ему дороже, чем любые дети.

– Итак, ты приехал сюда из самого Иоанна-Божьего, чтобы облизать моих уродливых деточек и сказать мне, что они красивые? – спрашивает Ник Воронцов. Он произносит название города на глобо, потому что вечно устраивает спектакль по поводу того, какое в португальском невозможное произношение. Они с Рафой – университетские друзья. Вместе учились, вместе ходили в спортзал, тягали железо и лепили собственные тела. Ник продвинулся по Стезе Мускулов дальше Рафы, но тот целенаправленно держится в курсе спортивных новинок, чтобы обсуждать пищевые добавки и режимы тренировок со своим бывшим приятелем по спортзалу, когда они встречаются в «Невском баре» Меридиана за водкой.

– Я приехал сюда из самого Жуан-ди-Деуса, чтобы нанять одну из твоих деточек, – говорит Рафа.

– Какую именно?

– «Сокола» на Луне-18.

Местоположение спасательных шлюпок ВТО входит в базовые знания, которые требуются для работы на поверхности, а также представляет собой гарантированную и своевременную страховку на случай ЧП.

– Какая жалость. У этой детки как раз подошел срок техобслуживания, – говорит Ник Воронцов.

– А как насчет «Пустельги» в Жолио?

– А-а. «Пустельга». Все еще ждет сертификата о пригодности к полетам. В КРЛ сидят одни тормоза.

– Выходит, у вас весь сектор Спокойствия-Ясности-Кризисов никак не покрыт.

– Знаю. Прискорбно. Все эти чиновники… эх. Что же я могу поделать? Ты там будь поосторожнее.

Рафа хлопает по посадочной ноге «Орла».

– Вот этого хочу.

– Когда?

– В аренду вместе с экипажем на сорок восемь часов, начиная с этого момента.

Ник Воронцов тянет воздух через сжатые зубы, и Рафа понимает, что «Орел» окажется недоступным на это время, как и весь прочий транспорт Воронцовых. Челюсти и мышцы пресса Рафы напрягаются. От гнева его лицо и руки покрываются обжигающими пятнами. Сам разберусь, заверил он Лукаса. Бизнес как таковой строится на отношениях. И вот он проехал весь этот путь в стильном костюме, с безупречной прической и ухоженными руками лишь ради того, чтобы какое-то воронцовское мурло выставило его идиотом.

– Сколько тебе нужно?

– Рафа, подобные разговоры недостойны тебя.

– Кто с тобой связался?

– Рафа, мне не нравится, куда ты клонишь.

– Маккензи. Это был Дункан, или старикашка собрал свои древние мощи и все сделал лично? Как семья с семьей. Роберт, это должен был быть Роберт. Увязать все с транспортным флотом – похоже на его стиль. У Дункана нет собственного стиля. Он сам попросил или звякнул старине Валерию, а тот велел тебе попрыгать?

– Рафа, по-моему, ты должен сейчас уйти.

Внутри Рафы просыпается ярость, точно кипящий кровавый гейзер. Он орет Нику Воронцову в лицо, брызгая слюной:

– Хочешь сделать из меня врага? Хочешь сделать из моей семьи врагов? Мы Корта. Мы вас затрахаем до беспамятства. Да что вы о себе возомнили, таксисты гребаные?

Ник Воронцов вытирает лицо тыльной стороной ладони.

– Рафа…

– Иди на хер, обойдемся без тебя. Корта получат этот участок, а потом разберутся с вами, мудилами. – Рафа раздраженно пинает посадочную ногу транспортника.

Ник Воронцов что-то рычит по-русски, и охранники Корта хватают Рафу за руки. Они появляются из ниоткуда, тихие, одетые с иголочки, сильные.

– Сеньор, хватит.

– Отпустите, мать вашу! – орет Рафа своим телохранителям.

– Боюсь, нет, сеньор, – говорит первый эскольта, оттаскивая Рафу от Ника Воронцова.

– Я приказываю!

– Мы не подчиняемся вашим приказам, – говорит первый эскольта.

– Лукас Корта извиняется за любое неуважение к вашей семье, сеньор Воронцов, – прибавляет вторая эскольта, высокая женщина в костюме хорошего покроя.

– Уберите вашего тупого босса с моей базы! – рычит Николай Воронцов.

– Немедленно, сеньор, – отвечает вторая эскольта.

Рафа плюет, пока его силой оттесняют к двери. Плевок в лунной гравитации летит далеко и элегантно. Ник Воронцов легко увертывается, но Рафа целился не в него. Он целился в его корабль, его детку, его драгоценный «Орел».

Клуб профессиональных владельцев гандбольных команд маленький, уютный, чрезвычайно конфиденциальный. Посетителей встречает бесцеремонное предупреждение: эскольта остаются за порогом. Охранники клуба, мускулистые громилы, левым указательным пальцем постукивают по шишковидному телу, когда кто-то проходит мимо: никаких фамильяров. Персонал будет вежливо об этом напоминать, покуда клиент не исполнит требование. Клуб спортивный, чурается кичливой роскоши; его обстановка напоминает университетские коллоквиумы. В нем состоят две дюжины человек; все – мужчины.

Две дюжины мужчин, две дюжины друзей, и Рафа ни с кем из них не хочет разговаривать. Джейден Вэнь Сунь зовет его из глубин клубного кресла в другом конце салона; Рафа машет рукой в ответ и быстро идет в свою комнату. Он весь почернел от гнева. Он распахивает дверь, хватает стул и без усилий швыряет через всю комнату. Стол и лампы разбиваются и падают. Рафа сильным пинком отправляет обломки в дальний полет. Срывает со стены старомодный экран, на котором посетители этого очень конфиденциального спортивного клуба смотрят матчи своих команд, ударяет им о край туалетного столика, бьет и бьет, пока экран не ломается напополам. Половины запихивает в загрузочную воронку принтера, налегая на них всем весом, отчего и принтер приходит в негодность.

Стук в дверь.

– Мистер Корта.

– Нет!

Гнев прогорел до горячей золы. Он все портит. Эту комнату, сделку с Ником Воронцовым – его ярость всегда одинакова. Он плюнул на корабль Ника Воронцова. Мог бы с тем же успехом плюнуть на собственную дочь. Когда он связался с Жуан-ди-Деусом, периодические долгие паузы Лукаса были более красноречивым порицанием, чем любая вспышка гнева. Он подвел семью. Он всегда подводит семью. Он разрушает все, к чему прикасается.

В алой своей ярости Рафа крушил комнату осмотрительно. Бар не тронул. Он садится на кровать и смотрит на бутылки, как влюбленный смотрит на предмет своего обожания, через битком набитую комнату. Клуб следит за тем, чтобы в личном кабинете Рафы всегда имелся запас его любимых марок джина и рома. Он проведет с ними прекрасную пьяную ночь. Напьется до слезливых сожалений, позвонит Лусике перед рассветом.

Где же твоя гребаная гордость, а?

– Эй, – снова зовет Джейден Сунь.

– Выхожу, – говорит Рафа.

К тому моменту, когда он вернется в комнату, персонал клуба приведет ее в порядок.

Мадринья Флавия столь же удивлена при виде Лукасинью у своей двери, как он был удивлен, увидев ее в изножье своей больничной кровати.

Лукасинью открывает картонную коробку, которую он так бережно нес от самой квартиры Коджо. Буквы, покрытые зеленой глазурью, складываются в слово «Pax».

– Это по-итальянски, – говорит он. – Мне пришлось поискать, где находится Италия. Они очень легкие. В них миндаль. Тебе нравится миндаль? Тут написано «Pax». Это вроде католическое слово, которое переводится «paz»[28]28
  Pax – мир (ит.); paz – мир (порт.).


[Закрыть]. – Со своей мадриньей парнишка естественным образом переходит на португальский.

– Paz na terra boa vontade a todos os homens,[29]29
  Неполная цитата из Евангелия от Луки (2:14): «На земле мир, в человеках благоволение» (порт.).


[Закрыть] – говорит Флавия. – Входи, ох, входи же!

Квартира тесная и тусклая. Свет излучают только десятки маленьких биоламп, засунутых в каждую щель и каждую дырку, выстроившихся вдоль каждой полки и каждого выступа. В зеленых сумерках Лукасинью хмурится.

– Ух ты, а у тебя тут не очень-то развернешься. – Он ныряет под дверную притолоку и пытается понять, где бы присесть посреди множества самых разных вещей.

– Для тебя здесь всегда найдется место, – говорит Флавия, взяв лицо Лукасинью в ладони. – Корасан.

Если нужна крыша над головой, кровать, горячая еда, вода и душ, мадринья всегда готова помочь.

– Мне у тебя нравится.

– Вагнер платит за эту квартиру. И покрывает мои ежедневные расходы.

– Вагнер?

– Ты не знал?

– Э-э, мой папа не…

– Не говорит обо мне. Как и твоя мама. Я привыкла.

– Спасибо, что навестила меня. В больнице.

– Как я могла не прийти? Я тебя выносила.

Лукасинью смущается. Ни один семнадцатилетний мужчина не может спокойно отнестись к тому, что когда-то он находился внутри пожилой женщины. Он усаживается на указанное место на диване и обозревает квартиру, пока Флавия включает бойлер и приносит из кухонной ниши тарелки и нож. Она передвигает иконы и биолампы, чтобы освободить кусочек низкого стола перед диваном.

– У тебя тут полным-полно… всего.

Иконы, статуэтки, четки и амулеты, миски для подаяния, звезды и мишура. Лукасинью морщит нос, вдыхая благовонный дым, травяные смеси и затхлый воздух.

– Сестринство увлекается религиозным хламом.

– Сест… – Лукасинью умолкает; ему не хочется, чтобы разговор пошел по тому пути, где он задает вопросы своей мадринье, повторяя ее слова как попугай.

– Сестринство Владык Сего Часа.

– Моя вову с этим как-то связана.

– Твоя бабушка поддерживает наш труд деньгами. Ирман Лоа навещает ее в качестве духовной наставницы.

– Зачем во Адриане понадобилась духовная наставница?

Бойлер звенит. Мадринья Флавия крошит листья мяты и заваривает чай.

– Тебе никто не сказал.

Флавия отодвигает новые статуэтки и вотивные штуковины[30]30
  Вотивными предметами называют символические дары, приносимые в дар божеству ради исцеления, исполнения желания и т. д.


[Закрыть] на край низкого стола и садится на пол.

– Эй, давай я…

Флавия отмахивается от предложения Лукасинью поменяться местами.

– Итак, что тут у нас за пирог… – Она поднимает нож на уровень глаз и шепотом читает молитву. – Всегда надо благословлять нож. – Отрезает кусочек размером с ноготь и кладет на блюдце перед статуэткой, изображающей святых Косму и Дамиана. – Гостям незримым, – шепчет она, после чего сама берет ломтик «мирного» пирога двумя пальцами, тонкими и аккуратными, как фарфоровые палочки для еды. – Он и впрямь очень вкусный, Лука.

Лукасинью краснеет.

– Так хорошо уметь что-то делать, мадринья.

Мадринья Флавия стряхивает крошки с пальцев.

– Итак, скажи, что привело тебя к дверям твоей мадриньи?

Лукасинью разваливается на диване, чья обивка пропиталась запахом пачулей, и закатывает глаза.

В поезде, увозившем его из Тве, у него было такое ощущение, словно сердце вот-вот взорвется. Сердце, легкие, голова, разум. Абена от него ушла. Его пальцы невольно начали ощупывать металлический штырь в ухе. Абена лизнула его кровь на той вечеринке. На вечеринке у Асамоа она посмотрела на него и ушла прочь. Он уже пять раз чуть не вытащил серьгу из уха, чтобы отправить обратно в Тве в тот же момент, когда поезд прибудет в Меридиан. Пять раз говорил себе «нет». «Когда не будет другой надежды, – сказала Абена. – Когда ты окажешься один, обнаженный и беззащитный, как мой брат, пришли мне это». С ним ничего подобного не произошло. Если использовать подарок неправильно, она лишь сильней его возненавидит.