Читать книгу "Новая Луна"

– Мне надо где-то жить.

– Ясное дело.

– И у меня есть вопрос, на который я никак не могу найти ответа.

– Не могу гарантировать, что я его найду. Но давай спрашивай.

– Ладненько. Мадринья, почему девушки делают… то, что делают?

– Он все делает неправильно.

Бармен застывает. Бутылка голубого кюрасао замирает над коктейльным бокалом. Женщина у другого конца барной стойки поворачивается с медлительностью гранитного изваяния и устремляет прямой взгляд на непрошеного советчика.

– Сначала – спираль лимонной цедры.

Рафа Корта скользит ближе к женщине. Ее наряд безупречен, на соседнем табурете лежит сумка «Фенди» в классическом стиле. Ее фамильяр – вращающаяся галактика из золотых звезд. Но она туристка. Земное происхождение выдает дюжина физических признаков, свидетельствующих о рассогласованности и неестественности, рассинхронизации и дезадаптации.

– Прошу прощения…

Рафа поднимает бокал и нюхает.

– Ну, хоть это правильно. Воронцовы настаивают на водке, но настоящую «Голубую луну» делают с джином, в котором по меньшей мере семь растительных добавок. – Он берет свернувшуюся в круг лимонную цедру щипцами и бросает в бокал. Кивком указывает на бутылку кюрасао. – Дайте-ка сюда. – Щелкает пальцами. – Чайную ложечку. – Он переворачивает ложечку и держит ее в двадцати сантиметрах над стаканом. Бутылку держит в двадцати сантиметрах над ложечкой. – Секрет в ваянии при помощи гравитации. – Он льет. Тонкая струйка голубого ликера падает на изгиб ложечки, медленно, как мед. – И в двух крепких руках. – Кюрасао покрывает заднюю сторону ложечки и с ее краев хаотично сочится ручейками и капельками. Лазурь проникает в прозрачный джин, завиваясь наподобие струек дыма. Желтый мраморный шарик лимонной цедры оплетают рассеянные голубые ленты. – Размешивание происходит за счет динамики жидкостей. Таково применение хаотических систем в коктейльной теории.

Он пододвигает коктейльный бокал к женщине. Она делает глоток.

– Хорошо.

– Всего лишь «хорошо»?

– Очень хорошо. Вы сделали прелестную «Голубую луну».

– Еще бы. Я ее изобрел.

Четверо посетителей средних лет пьют за успех какого-то семейного дела в угловой кабинке. Охранники Корта безмолвно заняли стол, расположенный на благоразумном расстоянии от барной стойки. Кроме Рафы и землянки, других клиентов нет. Рафа забрел в этот бар, потому что он был ближайшим к клубу, но ему здесь нравится. Старомодный верхний свет превращает каждый напиток в драгоценный камень, подтягивает подбородки, заостряет скулы, загадочно оттеняет глаза. Массивные клубные диванчики из редкой древесины и чанной кожи. За барной стойкой – зеркальная стена. Тихо играет музыка. Бар расположен на террасе, высоко в центральном хабе квадры Водолея. Во все стороны простираются галактики городских огней. Он уже выпил две кайпириньи, когда вошла эта туристка. Он решился. Пьянки в одиночку не будет. «Голубую луну» на полную катушку.

Ее зовут Сони Шарма. Она аспирантка из Нью-Йорк-Мумбая, проработала шесть месяцев на радиотелескопной станции Невидимой стороны, осуществляющей планетарное наблюдение. Завтра «лунной петлей» она отправится на циклер и полетит обратно на Землю. Сегодня она пьет, чтобы изгнать Луну из своего разума и из своей крови. Или она не расслышала его имя, или ее мумбайская заносчивость превосходит мыслимые пределы. Рафа занимает пустующее социальное пространство.

– Оставьте это, – говорит он, касаясь коктейльных атрибутов. – Ведерко со льдом для джина. Я сообщу, когда понадобятся бокалы.

Она перекладывает «Фенди», разрешая Рафе присесть.

– Итак, вы действительно его изобрели? – спрашивает она после третьего коктейля.

– Спросите в баре «Сассерид» в Царице Южной. Знаете, что здесь самое дорогое?

Сони качает головой. Рафа кончиком пальца касается лимонной цедры.

– Единственное, что мы не можем напечатать.

– У вас очень твердая рука, – говорит Сони, когда Рафа выполняет трюк с ложечкой и кюрасао. Потом ахает, когда Рафа хватает бокал, выплескивает джин на пол и резко ставит бокал на стойку вверх дном. Внутри, подсвеченная, жужжит муха. Рафа оборачивается и смотрит на охранников, которые молча сидят за своим столом.

– Вы знаете, что в этом бокале?

Эскольты вскакивают.

– Сидеть. Сидеть! – рычит Рафа. – Скажите брату, я в курсе, что его шпион жужжал надо мною с ку-луа.

– Сеньор Корта, мы не… – начинает женщина, но Рафа не дает ей договорить.

– …работаете на меня. Наплевать. Вы ее подпустили. Подпустили ко мне. Вы уволены. Оба.

– Сеньор Корта… – опять начинает женщина.

– Думаете, Лукас вас за такое не уволит? Останетесь со мной, пока из Боа-Виста не прибудет замена. Сократ, свяжи меня с Эйтуром Перейрой. И моим братом. – Он бросает взгляд на клиентов, которые пили за семейный бизнес. Они покорно сидят за своим столом. – Куда собираетесь пойти?

Они бормочут название ресторана, бара с песнями.

– Вот три тысячи битси. Повеселитесь, как никогда в жизни.

Сократ переводит деньги. Они кланяются и покидают бар. Бармен переставляет бутылки, пока Рафа отходит, чтобы поговорить со своим начальником службы безопасности, а потом – уже не таким рассудительным тоном – с братом. Сони, уткнувшись подбородком в барную стойку, изучает муху.

– Это машина, – говорит она.

– Наполовину, – уточняет Рафа. – Одна из этих штуковин меня едва не убила. Мне жаль, что я вас испугал. Вы не должны были этого видеть. Даже не знаю, смогу ли я как-то возместить содеянное. – Он просит чистый бокал и наливает джин, охлажденный во льду. С плеском падает лимон. Расползаются щупальца кюрасао. – Рука не дрогнула. – Он пододвигает «Голубую луну» к Сони. – Одна жена меня бросила, другая – мертва, дочь меня боится, а сыну я причинил боль, потому что был сердит на другого человека. Брат шпионит за мной, потому что считает, что я дурак, и мама почти ему поверила. Я только что испортил сделку, враги меня обманули, мои охранники не сумели разыскать собственные задницы в темноте, кто-то попытался убить меня с помощью мухи, а моя мужская гандбольная команда – последняя в лиге. – Он поднимает свой бокал. – Но все-таки я изобрел «Голубую луну».

– Я могу оказаться убийцей, – говорит Сони. – Я могу выхватить нож и вскрыть вас отсюда и досюда. – Она пальцем ведет от его подбородка до паха. Рафа перехватывает ее руку.

– Не сможете.

– Уверены?

Рафа кивком указывает на бывших охранников.

– Пусть я их и уволил, но они все равно всех тут просканировали.

– Вы вмешались в мою личную жизнь.

– Могу компенсировать.

– У вашего племени и впрямь все упирается в контракты.

– «Нашего» племени?

– Лунного племени.

Рафа все еще не отпустил ее руку. Сони все еще не высвободилась из его хватки.

– Знаю, работать здесь – большая честь, но мне не терпится вернуться домой, – говорит она. – Мне не нравится твой мир, Рафаэль Корта. Мне не нравится его подлость, теснота и уродство и то, что у всего здесь есть цена. – Она кончиком пальца указывает на свой глаз. – Не могу привыкнуть к этим штукам. Не думаю, что смогла бы когда-нибудь привыкнуть. Вы как крысы в клетке: один неверный взгляд, одно слово – и начнете жрать друг друга.

– Луна – это все, что я знаю, – отвечает Рафа. – Я не могу отправиться на Землю. Она меня убьет. Не быстро, но убьет. Никто из нас не может отправиться туда. Это наш дом. Я здесь родился и здесь умру. А так, в целом, мы просто люди – кто наверху, кто внизу. Лучшие и худшие. В конечном итоге нам не на кого больше полагаться, кроме как на самих себя. Ты видишь повсюду контракты, а я – соглашения. Посредством которых мы разбираемся, как нам жить друг с другом.

– Ну ладно. Компенсируй. – Сони выдергивает руку и постукивает по бутылке с джином. Рафа хватает ее запястье так крепко, что от небольшого потрясения она приоткрывает рот.

– Не смей меня жалеть, – говорит он и в тот же миг ее отпускает. Звучат механические щелчки: над баром разворачивается навес, укрывающий стойку и посетителей.

– Будет дождь, – говорит Рафа, взглянув наверх. – Ты когда-нибудь видела дождь на Луне?

– Ты не бывал в радиотелескопной обсерватории Невидимой стороны, верно?

– Я бизнесмен, а не ученый. – Глоток джина, плеск цедры, трюк с ложечкой и медленным кюрасао.

– Туннели, коридоры и норы. Такое ощущение, что я шесть месяцев провела согнувшись. Удивительно, что сейчас мне удается держать спину прямо. – Она поворачивается на своем барном табурете и глядит на ошеломляющее зрелище, которое представляет собой квадра Водолея. – Это самое большое расстояние, на которое мне удавалось бросить взгляд за последние полгода.

По навесу стучит барабанная дробь. За пределами их убежища дождевые капли, падая на террасу, негромко взрываются, точно стеклянные украшения.

– Ох! – Сони восхищенно вскидывает руки к лицу.

– Идем. – Рафа протягивает руку. Сони берет. Он выводит ее под дождь. Крупные капли с плеском падают в их коктейльные бокалы с «Голубой луной», взрываются у ног. Сони поднимает лицо навстречу дождю. Через несколько секунд они уже насквозь мокрые, дорогая одежда прилипает, морщится. Рафа подводит Сони к перилам.

– Смотри, – приказывает он. Свод хаба Водолея – мозаика из медленно падающих, трепещущих капель, и каждая из них подобна блистающему драгоценному камню в свете ночных огней. – Гляди. – Включается небесная линия, на миг ослепляя. Сони прикрывает глаза ладонью. Когда к ней возвращается зрение, огромное пространство хаба пересекает радуга. – Увидь! – Внизу, на проспекте Терешковой, движение замерло. Пассажиры и пешеходы стоят недвижно, раскинув руки. Из магазинов и клубов, баров и ресторанов струятся потоки людей, чтобы к ним присоединиться. На террасы и балконы выбегают дети, чтобы порезвиться и поорать под дождем. Дождь барабанит повсюду в квадре Водолея, колотит, грохочет по каждой крыше и навесу, антенне и пешеходной дорожке.

– Я своих мыслей не слышу! – кричит Сони, а затем небесная линия гаснет и становится темно.

Дождь заканчивается. Последние капли падают и разбиваются о ее кожу. Мир сочится ручейками и блестит. Сони озирается по сторонам, ошеломленная увиденным чудом.

– Пахнет по-другому, – говорит она.

– Пахнет чистотой, – говорит Рафа. – Это первый раз, когда ты вдыхаешь воздух, в котором нет пыли. Дождь вычищает пыль. Для этого он нам и нужен.

– Разве вы можете позволить себе тратить столько воды?

– Она не тратится. Соберут до последней капли.

– Но это же дорого. Кто за все платит?

Теперь Рафа касается пальцем своего нижнего века.

– Ты.

Глаза Сони широко распахиваются, когда она видит, какой счет за воду пришел на чиб.

– Но это же…

– Пустяк. Жадничаешь?

– Нет. Ни в коем случае. – Она вздрагивает всем телом.

– Ты промокла насквозь, – говорит Рафа. – Могу напечатать тебе что-то новое в клубе.

Сони улыбается, не переставая дрожать.

– Ты меня клеишь.

– Еще как.

– Ну тогда пошли.

Сократ перечисляет большие чаевые бармену, и Сони и Рафа мчатся сквозь промокший город обратно в клуб. Муха-шпион так и продолжает жужжать, заточенная под стеклянным колпаком.

Лукас возвращается в музыкальную комнату и садится в акустическом центре дивана.

– Все хорошо?

– Все в порядке. Пожалуйста, начни «Экспрессо» с начала.

– Как же вы не любите перерывы…

Это третье выступление Жоржи в музыкальной комнате, но последовательность уже установлена. Он играет на протяжении часа без остановки. Лукас слушает на протяжении часа, не отвлекаясь. Однако на третьем такте «Экспрессо» Лукас внезапно вскакивает с дивана и бросается вон из комнаты. Жоржи не слышит, о чем Лукас говорит, но тот отсутствует несколько минут.

– «Экспрессо», пожалуйста.

Но нарушение порядка выбило Жоржи из колеи, и у него уходит некоторое время на то, чтобы изгнать напряжение из пальцев, тела и горла. Пальцы находят аккорды, голос – синкопу. Больше их никто не прерывает, и все же ток энергии от исполнителя к слушателю и обратно к исполнителю нарушен. Жоржи заканчивает «Изауру» с приглушенной модуляцией и упаковывает гитару в чехол.

– На следующей неделе в такое же время, сеньор Корта?

– Да. – Жоржи поворачивается, чтобы уйти, и тут на его плечо ложится рука. – Хочу угостить тебя выпивкой.

– Спасибо, сеньор Корта.

Лукас ведет Жоржи с гитарой в руке в гостиную и приносит ему мохито.

– Я правильно все смешал?

– Отлично, сеньор Корта.

– Сначала попробуй.

Пробует. Убеждается.

Лукас с собственным бокалом в руке подходит к окну. За стеклом бурлит Жуан-ди-Деус, весь движение и свет, уровень за уровнем. Синий неон, зеленые биолампы, золотые уличные фонари.

– Прошу прощения за то, что принял тот звонок. Я заметил, что это испортило твой настрой.

– Быть профи означает не позволять таким вещам сбивать тебя с ритма.

– Ну, меня-то сбило. Видимо, я все еще слушатель-любитель. У тебя есть братья, Жоржи?

– Две сестры, сеньор Корта.

– Я бы сказал, что тебе повезло, но, по моему опыту, сестры бывают такими же трудными, как братья. По-другому трудными. А с братьями все дело в том, что правила заданы от рождения. Перворожденный всегда остается перворожденным. Золотым Мальчиком. Ты родился первым, Жоржи?

– Средним.

– Значит, как я и Ариэль. Карлиньос – любимчик. С младшими всегда так.

– Я думал, есть пятеро Корта.

– Четверо Корта и самозванец, – говорит Лукас. – Вижу, ты закончил. – Жоржи проглатывает свой мохито одним махом. Он нервничает. – Выпей еще. На этот раз постарайся его распробовать. Ром весьма хорош. – Лукас приносит вторую порцию и с ее помощью заманивает Жоржи к окну. – Моя мать была пионером, дельцом, устроительницей династии, но во многих смыслах не очень-то отступала от традиций. Одно другому не мешает. Перворожденный будет управлять компанией. Остальные – служить, как того позволят их таланты. Карлиньос служит. Даже Вагнер служит. Ариэль. Я завидую Ариэль. Она выбрала собственную карьеру за пределами компании. Советник Ариэль Корта. Королева никахов. За Меридиан! – Лукас поднимает бокал, устремив взгляд на кишащую людьми пыльную улицу. – Она у нас теперь «Белый Заяц».

– Любой, кто говорит, будто он «Белый Заяц»…

– …скорее всего, таковым не является. Знаю. Если Ариэль говорит, что она «Белый Заяц», так оно и есть. Как тебе мой ром, Жоржи?

– Хороший.

– Моя личная марка. Когда ты был мальчишкой, у тебя были домашние любимцы?

– Только роботы.

– Как и у нас. Моя мать не позволяла завести дома ничего органического. Испражнения, смерть и все такое. Асамоа подарили нам стайку декоративных бабочек для вечеринки в честь лунной гонки Лукасинью. Мама еще много дней жаловалась – дескать, сколько мусора. Повсюду крылья. Роботы чище. Но они все равно не вечны. Они умирают. Ты знал, что их программируют на смерть? Чтобы преподать детям урок. А потом кому-то надо положить труп в депринтер. Это поручали мне, Жоржи. – Лукас делает глоток. Жоржи почти допивает второй мохито. Лукас едва пригубливает первый. – Золотой Мальчик совершил чудовищную ошибку. Он умудрился поссориться с Воронцовыми. Он позволил чувствам взять над собой верх и поставил под угрозу не только наши планы по расширению, но и транспортную сделку с ВТО. Мы зависим от ВТО, они перевозят контейнеры с гелием на Землю. И теперь я должен все исправить. Найти выход. Переработать трупы. Прибраться.

– Разве мне можно это слышать, сеньор Корта?

– Я решаю, что тебе можно слышать. Жоржи, мне страшно за семью. Мой брат – идиот. Моя мать… уже не та, что прежде. Она что-то от меня скрывает. Элен ди Брага и придурок Эйтур Перейра ни за что не расскажут, как бы я на них ни давил. Компания рухнет, если кто-то не разберется с дерьмом и смертью. У тебя дети есть, Жоржи?

– Я из другой части спектра.

– Знаю. – Лукас забирает пустой бокал Жоржи и вручает ему новую порцию выпивки. – У меня есть сын. Я сам не ожидал, что буду им так горд. Он сбежал из дома. Мы живем в самом закрытом и самом наблюдаемом обществе за всю историю человечества, а молодежь по-прежнему пытается удрать. Я, конечно, подрезал ему крылышки. Ничего фатального, никакой угрозы здоровью. Живет по уму. Оказывается, он не такой уж дурак. И обаяние. В этом он пошел не в меня. Кое-что у него получается. Стал маленькой знаменитостью. Пять дней славы – а потом его все забудут. Я могу его осадить в любой момент, но не хочу. Рано. Интересно посмотреть, какие еще стороны он в себе откроет. У него имеются качества, которых нет у меня. Похоже, он добрый и достаточно честный. Боюсь, слишком добрый и честный для компании. Будущее меня очень страшит. А это как тебе? – Лукас качает бокалом перед Жоржи.

– Он другой. Дымный привкус сильнее. Крепость выше.

– Крепость выше, да. Это моя собственная кашаса. Вот что мы должны пить, когда занимаемся босановой. Как-то все немного неуклюже вышло. Итак, я должен устроить переворот в правлении. Я должен сразиться с семьей, чтобы ее спасти. И я все это рассказываю певцу босановы. Ты, наверное, думаешь: я что же, его мозгоправ, его исповедник? Его менестрель, его дурак?

– Я не дурак. – Жоржи хватает свою гитару.

Лукас останавливает его в трех шагах от двери.

– В старой Европе королевский дурак был единственным, кому король мог доверить правду, и единственным, кто мог говорить правду королю.

– Это извинение?

– Да.

– И все-таки мне надо идти. – Жоржи уныло глядит на стакан, который держит в другой руке.

– Да. Конечно.

– На следующей неделе в такое же время, сеньор Корта?

– Лукас.

– Лукас.

– А можно чуть пораньше?

– Когда?

– Завтра?

– Мамайн?

Адриана просыпается с тихим вскриком. Она в постели, в комнате, но не понимает, где именно, и тело не отвечает на ее мысли, хотя кажется легким, как сон, и невесомым, как судьба. Кто-то над ней завис совсем близко и дышит с нею в унисон.

– Карлос?

– Мама, все в порядке.

Голос внутри ее головы.

– Кто тут?

– Мама, это я. Лукас.

Это имя, этот голос…

– Ох, Лукас. Который час?

– Поздно, мамайн. Извини, что побеспокоил. Ты в порядке?

– У меня проблемы со сном.

Медленно зажигается свет. Она в своей постели, в своей комнате, в своем дворце. Громадный призрак, от которого перехватывает дыхание, – это изображение Лукаса на ее линзе.

– Я же сказал тебе поговорить об этом с доктором Макарэг. Она может что-то прописать.

– И мне снова будет тридцать лет?

Лукас улыбается. Адриана хотела бы сейчас к нему прикоснуться.

– Тогда я не стану тебе досаждать. Попробуй уснуть. Я просто хотел сказать, что мы не потеряли Море Змеи. У меня есть план.

– Мне невыносима мысль о том, что мы его потеряем, Лукас. Только не его.

– Не потеряем, мама, если Карлиньос и его дурацкие пылевые байки нас не подведут.

– Ты хороший мальчик, Лукас. Расскажешь мне все.

– Расскажу. Спокойной ночи, мама.

Марина едет обратно с трупом, привязанным к соседнему сиденью. Он достаточно близко, чтобы они соприкасались бедрами и плечами, но так лучше, чем если бы его привязали к сиденью напротив. Скафандр, безликий шлем, ремни безопасности ограничивают подвижность; отличить живую плоть от мертвой не так уж просто. Ужас проистекает из знания. За этим пустым щитком пустые глаза: мертвец.

Причина смерти – быстрый и катастрофический подъем температуры тела, от которого Паулу Рибейру зажарился в своем скафандре. Карлиньос фильтрует данные, пытаясь разобраться, что пошло не так. Если пылевик с тысячью поверхностных часов в логе смог умереть за три минуты, то сможет и любой другой. И она тоже – Марина Кальцаге, привязанная к открытой, негерметичной раме с колесами, которая несется на скорости сто восемьдесят километров в час через жесткий, пронизанный радиацией вакуум. Между нею и окружающей средой – только дурацкий скафандр и пузырь лицевого щитка. Даже сейчас тысяча маленьких неполадок может сговариваться, множиться, объединяться. Марина Кальцаге сглатывает панику, как желчь. В Море Спокойствия она едва не сняла шлем.

– Ты в порядке? – спрашивает Карлиньос по частному каналу.

– Да. – Вранье. – Это шок. Только и всего.

– Продолжить сможешь?

– Да. А что?

– Нам дали новое задание.

– Какое?

– Стоит сыграть с тобой на выпивку, – говорит Карлиньос. – Ты задаешь вопрос – я опрокидываю стакан. Нам надо сесть на поезд.

Марина не ощущает никаких изменений в направлении, которым следует ровер, но через час он тормозит возле Первой Экваториальной. Привязные ремни отстегиваются, бригада выбирается из машины, разминая затекшие конечности. Марина осторожно касается ступней рельса – не вибрирует ли он, свидетельствуя о приближении экспресса? Нет, разумеется. И вообще внешние рельсы зарезервированы для передвижного литейного цеха Маккензи – он называется «Горнило», как говорили Марине на инструктаже. Экспрессы с магнитной подвеской ездят по четырем внутренним путям. Она видит смежные силовые рельсы. Если прикоснуться ступней к ним, смерть будет чистой и мгновенной, а лицевой щиток Карлиньоса озарит вспышка, как фейерверк во время Дивали.

– Идет, – говорит Карлиньос. Частица света появляется на западном горизонте, превращается в три ослепительные фары. Земля дрожит. На скорости маглева, с таким близким горизонтом, поезд оказывается рядом быстрее, чем Марина успевает разобраться в своих ощущениях: размер, скорость, ослепляющий свет; давящая масса и полная тишина. Окна размытыми пятнами проносятся мимо, потом замедляются. Поезд тормозит. Марина видит детское лицо – ребенок выглядывает наружу, прижав ладошки к стеклу. Поезд резко останавливается. Две трети из его километровой длины занимают пассажирские вагоны; грузовые и открытые платформы составляют треть со стороны хвоста. Карлиньос взмахом руки направляет свою команду через пути к самому последнему вагону-платформе. Марина легко перепрыгивает через спекшееся полотно дороги, и товарищи за руки втаскивают ее на платформу. Мотоциклы. Большие, с массивными шинами, утыканные сенсорами и оборудованием связи, уродливые и не аэродинамические, но – определенно мотоциклы.

«Что…» – едва не произносит она, но это лишь подарило бы Карлиньосу еще одну выигрышную стопку в его игре на выпивку.

– Мы собираемся заявить права на участок, – сообщает Карлиньос по общему каналу. Его заявление встречает одобрительный гул со стороны опытных пылевиков из бригады и тех, кто сопровождал байки. – Лукас отправляет нас в Море Змеи. Там есть отведенный под разработку участок, о котором, как считают в «Маккензи Металз», известно только им. Но это не так, и мы его украдем у них прямо из-под носа. Поверхностный флот ВТО у них в кармане, но у нас есть это. – Он хлопает по рулю одного из мотоциклов. – Команда пылевых байков Корта победит в этой гонке. Сперва мы поедем на поезде. – Одобрительный рев. Марина вдруг понимает, что кричит вместе со всеми. Без рывка или тряски поезд отправляется в путь. Марина видит, как ровер включается и поворачивает прочь от Первой Экваториальной, унося своего единственного мертвого пассажира обратно в Жуан-ди-Деус.

Флавия готовит. Ее еда настоящая, целиком растительная, как почти вся лунная кухня, но Лукасинью она кажется какой-то пустой, как музыка, которую издает гитара без басовых струн.

– А что не так с луком и чесноком? – спрашивает он. – Или перцем чили?

– Эти овощи неправильные с теологической точки зрения, – говорит Флавия. – Они пробуждают страсть и стимулируют низменные инстинкты.

Лукасинью ковыряет еду.

– Мадринья, почему ты ушла?

Лукасинью было пять, когда Флавия покинула Боа-Виста. Он лучше помнит замешательство, чем обиду; пустое место, в котором из зерен быстро прорастала новая, нормальная жизнь. Аманда, генетическая мать Лукасинью, без промедлений передала его Элис, беременной Робсоном.

– Отец тебе так и не рассказал?

– Нет.

– Твой отец и твоя бабушка меня уволили и заставили покинуть тебя и Боа-Виста. Я выносила Карлиньоса, я выносила Вагнера, и последним я выносила тебя, Лука. Ты знаешь, чем занимаемся мы, мадриньи?

– Вы суррогатные матери.

– Мы продаем свои тела, вот что мы делаем. Мы продаем чужим людям то, что составляет нашу женскую суть. Это проституция. Мы раздвигаем ноги и принимаем в свою утробу чей-то чужой эмбрион. Тебя зачали в пробирке, Лука, и выносила тебя чужая матка, за деньги. Много денег. Но ты не был моим. Ты был ребенком Лукаса Корты и Аманды Сунь. Карлиньос – Карлоса и Адрианы Корты.

– Ты была еще и мадриньей Вагнера, – говорит Лукасинью.

– Эта профессия – самая жестокая. Если бы тебя забрали у меня сразу же после рождения, может, было бы легче. Но контракт таков, что мы не просто вынашиваем и рожаем детей, мы их растим. Моя жизнь была посвящена тебе и Карлиньосу. И Вагнеру. Я была во всех смыслах матерью, кроме одного.

– У тебя не было собственного ребенка. Ну, такого, которого сделала бы ты.

– Ты и представить себе не можешь, что это такое – проводить каждый час с детьми, которых ты выносила, и они твои, если не считать генетику, но одновременно не твои и твоими никогда не станут.

– Но ты могла…

– Ты не понимаешь, Лука. Ты даже не приблизился к пониманию. Наши контракты эксклюзивные. Единственные дети, которые мне были позволены, – это сыновья и дочери Корта. Я тебя люблю, Лука, и Карлиньоса люблю. И Вагнера. Я люблю вас, как будто вы мои.

У Лукасинью гудит в голове. Что-то давит изнутри черепа. Давит на глазные яблоки. Это трудно. Он к таким вещам не приспособлен, не усвоил нужные эмоциональные процессы. Флавия права. Он не понимает. Значит, так чувствуют себя взрослые.

– И Вагнера, – говорит Лукасинью. – Ты все время повторяешь «и Вагнера».

– Ты всегда был умнее, чем считает твой отец, Лука.

– Пай всегда говорит, он не Корта. Вову с ним не разговаривает. Он уехал из Боа-Виста, едва ему исполнилось восемнадцать.

– Уехал – или его заставили уехать?

– Что ты сделала?

– Вагнер наполовину Корта. Наполовину Корта, наполовину Вила-Нова.

– Это ведь ты.

– Флавия Пассос Вила-Нова. Мадриньям очень хорошо платят. Достаточно, чтобы нанять акушера-гинеколога, который оплодотворит и имплантирует другой набор яйцеклеток.

– Вову и Карлос… – Лукасинью не может произнести вслух эти слова. «Яйцеклетки», «сперма», фу. В особенности когда из них делают тебя.

– Карлос к тому моменту был уже двадцать лет мертв. Но остались сотни замороженных образцов спермы. Карлиньоса породил один из них. Потом великодушная Адриана решила, что ей нужен еще один ребенок. Малыш-игрушка, последнее напоминание о ее покойном муже. В возрасте пятидесяти шести лет она захотела еще одного ребенка. А у меня так и не было собственного! Она не заслуживала еще одного сына, маленькую игрушку на закате лет. Вот так просто все и случилось.

Святые, ориша, эшу и духи-проводники пялятся на Лукасинью Корту пластиковыми глазами. Он хочет почесаться и чувствует себя неловко. От зеленых биоламп его тошнит. Он уверен, что дело в зеленых биолампах. А не в ужасном вопросе, который приходится задать немедленно.

– Флавия… а как же я?

– Это скулы Сунь и глаза Корта, Лука. Никаких ошибок. – Флавия читает его смятение по лицу. – Я же сказала – ты не поймешь.

– Так ты родила Вагнера…

– Он мой собственный мальчик. Это все, в чем я нуждалась. Вы, Корта, от гордыни ослепли. Это первый и самый страшный грех, гордыня. Вам бы и в голову не пришло, что Вагнер может оказаться сыном Карлоса и Флавии, а не Карлоса и Адрианы. Ни в жизнь. Высокомерие и гордыня! – Флавия вскидывает руки, не то восхваляя, не то порицая. – И вы бы никогда об этом не узнали, если бы Вагнера не положили в больницу, чтобы подлечить легкие. У него были проблемы с бронхами. Адриана переживала, что это врожденное, что сперма Карлоса и ее яйцеклетки свернулись и скисли за столько лет. В больнице провели генетический анализ. Мой обман открылся в один миг. Я нарушила контракт, но, если бы новостные сети узнали, что последний ребенок Адрианы Корты на самом деле не ее, случился бы скандал века. Я получила от Корта деньги за молчание и угрозу.

– Во тебе угрожала?

– Не Адриана. Ее подручные пришли с дарами. Элен ди Брага показала мне деньги, Эйтур Перейра – нож. Вагнер остался в Боа-Виста, и там его должны были взрастить как достойного члена семьи Корта. Но Адриана не смогла его полюбить. Она смотрела на него и видела нечто, принадлежащее Карлосу, но не ей.

– Она всегда была с ним отчужденной. Холодной. Но мой отец его по-настоящему ненавидит.

– Он мудр, твой отец. Вагнер – угроза для семьи, я угроза для семьи, и то, что я тебе все это рассказываю, – угроза для семьи.

От паники у Лукасинью сердце уходит в пятки.

– Он что, если он узнает, он… причинит тебе боль?

– Он не рискнет потерять тебя навсегда.

– Можно подумать, его это беспокоит. Я что-то не заметил, чтобы он послал за мной охранников, когда я сбежал из Боа-Виста.

– Твой отец в точности знает, где ты был и что делал. Он знает, где ты находишься прямо сейчас.

– Как же я заколебался быть Корта. – Внезапный взмах руки отправляет на пол все статуэтки святых и вотивные штуковины. Флавия усердно расставляет их по местам.

– Ну-ну, богатый мальчик. Ты сбежал, и друзья стали приглашать тебя на вечеринки, тетя одарила наличкой, любовники прикрыли простыней твой зад и дали крышу над головой. Тебе надоело быть Корта? Надоело, что не надо продавать воздух в легких и мочу в мочевом пузыре? Надоело, что не надо воровать у мусорных ботов и тыкать в кого-то ножом из-за пакета жареной маниоки? Рот закрой, кишки простудишь. Этот твой пирог – да я бы тебя за него прирезала, мальчик. Твоя семья в качестве мадриний всегда нанимала Джо Лунниц, потому что у нас земные кости и мышцы. Я покинула циклер и шесть месяцев проработала на «Тайян» в Царице Южной, мы там разрабатывали роботов, – и вот из-за микрорецессии меня вышвырнули на улицу. Я спала на крыше, чувствовала, как радиация прошивает мое тело насквозь, словно я сделана из мокрого снега. Я воровала, калечила, продавала все, что имела, и в какой-то момент сказала – хватит. Все, довольно. И отправилась к Сестрам, потому что знала, что они делают с генетическими линиями, и майн-ди-санту изучила меня с ног до головы и проверила мои медицинские файлы пять, десять, пятьдесят раз. Потом меня послали к Адриане Корте, и она поместила в меня Карлиньоса, и больше я не знала ни голода, ни жажды, ни удушья. Тебе надоело все, чем ты владеешь? Богоматерь да святые, какой же ты неблагодарный засранец. – Флавия крестится и целует костяшки пальцев.

У Лукасинью от гнева и стыда горит лицо. Он устал от того, что все ему говорят, как надо жить. Надень вон то платье. Нанеси вот этот макияж. Не шляйся с той девчонкой. Будь благодарным сыном. Мадринья Флавия встает с пола, чтобы вскипятить воду в кухонной нише. Толчет пестиком в ступке, и маленькую комнату заполняет густой зеленый запах.

Рука Лукасинью касается дверной ручки.

– Ты куда собрался?

– Какая разница?

– Никакой. Но ты не уйдешь. Раз ты сюда явился, тебе больше некуда идти. И я не хочу, чтобы ты уходил. Вот. – Флавия вручает ему стакан с травяным мате. – Сядь.