Читать книгу "Новая Луна"

Сколько веселья она для меня запланировала! База Мессье была вонючей и тесной, а Царица Южная – насыщенной, громкой, разноцветной. Всего лишь за шесть месяцев она изменилась до неузнаваемости. Каждая улица сделалась длинней, каждый туннель – шире, и в каждом помещении потолки стали выше. Ачи повезла меня в стеклянном лифте вдоль стены недавно достроенной квадры Тота, и голова моя пошла кругом. На нижнем уровне квадры была небольшая рощица карликовых деревьев – полноразмерные деревья достигли бы потолка, объяснила Ачи. Там было кафе. В том кафе я впервые попробовала и тотчас же возненавидела мятный чай.

«Я это построила, – сказала Ачи. – Это мои деревья и мой сад».

Я никак не могла оторвать взгляд от огней, от множества огней, что уходили ввысь…

Как весело! Чай, потом – магазины. Мне нужно было подыскать платье для вечеринки. Мы той ночью собирались на особую вечеринку. Первоклассную. Мы просмотрели каталоги в пяти разных печатных заведениях, прежде чем я нашла платье, которое могла надеть: настоящее ретро – тогда таковым считались 1980-е, – с подплечниками и стянутое ремнем в талии; оно прятало то, что я хотела спрятать. Потом – туфли.

Особенную вечеринку устраивала рабочая группа Ачи. Капсула-вагонетка с кодовым замком привезла нас через темный туннель в помещение такое огромное, такое сбивающее с толку, что меня чуть не вырвало прямо на платье от Баленсиаги. Аграрий, последний проект Ачи. Я оказалась на дне шахты высотой в километр и диаметром в пятьдесят метров. На Луне горизонт на уровне глаз расположен очень близко; все изгибается. Под землей действует другая геометрия. Аграрий оказался самой прямой вещью, которую я видела за много месяцев. И он блистал: во всю высоту шахты шла центральная ось из зеркал, передававших резкий солнечный свет друг другу и стенам, на которых террасами были расположены гидропонные стеллажи. Основание шахты представляло собой мозаику из садков для рыбы, пересеченных крест-накрест пешеходными дорожками. Воздух был теплым, влажным и вонючим. От СО₂ у меня закружилась голова. В этих условиях растения быстро вымахивали вверх и укрупнялись; картофельная ботва выглядела зарослями кустов, помидорные лозы стали такими высокими, что в переплетении листьев и плодов я не смогла разыскать, где они заканчиваются. Сверхинтенсивное сельское хозяйство: аграрий был громадным для пещеры, маленьким для экосистемы. В садках плескалась рыба. Что я слышу, неужто лягушек? А это что, утки?

Команда Ачи соорудила новый бассейн из водонепроницаемой ткани и строительных опор. Бассейн.

Плавательный бассейн. Звуковая система играла Гана-поп. Подавали коктейли. Желтый цвет оказался в моде. Мое платье соответствовало. Ребята Ачи были дружелюбными и открытыми. Они не уставали делать комплименты мне и моему платью. Я его скинула вместе с туфлями ради бассейна. Я расслабилась, я блаженствовала. Над моей головой двигались зеркала. Ачи подплыла ко мне, и мы вместе поплыли стоя, смеясь и брызгаясь. Команда агрария опустила в бассейн несколько пластиковых стульев, чтобы устроить в нем мелководье. Мы с Ачи болтали ногами в теплой, как кровь, воде и пили золотистую зубровку.

На следующее утро я проснулась в одной постели с Ачи, и голова моя была тупой от водки. Я помнила бормотание и неловкую близость. Дрожь, глупый шепот, кожа к коже. Пальцы внутри. Ачи лежала на правом боку, свернувшись клубочком, лицом ко мне. Ночью она сбросила с себя простыню. Из угла ее рта на подушку стекала тонкая струйка слюны, подрагивая в такт дыханию. Я все еще ее вижу.

Я посмотрела на нее, послушала, как в ее горле что-то шумит, когда она дышит в пьяном сне. Мы занимались любовью. У меня был секс с лучшей подругой. Я поступила хорошо, я поступила плохо. Я поступила необратимо. Потом я легла и прижалась к ней, и она что-то невнятно проворчала и придвинулась ближе, и ее пальцы нащупали меня, и мы начали сначала.

Моя мама говорила, что любовь – самая легкая вещь в целом мире. Любовь мы видим каждый день. Так она влюбилась в моего отца – когда день за днем проходила мимо и видела, как он занимается сваркой.

После вечеринки в Царице я не видела Ачи несколько месяцев. «Маккензи Металз» отправили меня разведывать новый участок в Море Паров. Даже если не учитывать Море Паров, мне и Сунь Чуюю было ясно, что амория мне не подходит. Я нарушила контракт, но в те дни финансовых санкций за секс вне контракта не предусматривалось. Все аморы согласились аннулировать контракт и отпустить меня из амории. Ни осуждения, ни претензий. Просто договор завершился досрочно.

У меня скопилась пара недель отпуска, и я отправилась в Царицу. Позвонила Ачи и предложила перепихнуться, но она уехала на новый раскоп в Тве, где Асамоа строили себе корпоративную штаб-квартиру. Я испытала облегчение. Потом меня из-за этого облегчения начала грызть совесть. Секс все изменил. Я пила, я тусовалась, у меня были свидания на одну ночь, я часами разговаривала с мамой и папой в Барре, хоть связь и стоила дорого. Вся семья собралась перед экраном, чтобы поблагодарить меня за деньги, в особенности малыши. Они сказали, я выгляжу иначе. Я стала длиннее. Вытянулась. Они были передо мною, счастливые и спокойные. Деньги, которые я им посылала, пошли на образование. Здоровье, свадьбы, дети. А я была на Луне. Отринья Адриана, которая так и не нашла себе мужа, но получила образование, степень, работу – и теперь шлет им деньги с Луны.

Они были правы. Я и впрямь была другой. Я так и не ощутила снова того же чувства по отношению к голубой жемчужине Земли в небе. Я не взяла в аренду пов-скаф, чтобы на нее посмотреть, просто посмотреть. Работая на поверхности, я ее не замечала.

Маккензи послали меня в зону интенсивного отбора в кратере Лансберга, и там я увидела то, что все изменило.

В Лансберге работали пять экстракторов. Вы когда-нибудь видели экстрактор? Конечно, нет, простите. Вы никогда не были на поверхности. Они уродливые, все внутренности напоказ; в те времена особой элегантностью они тоже не отличались. Но для меня они были красивыми. Изумительные кости и мышцы. Я увидела их однажды на реголите, и на меня снизошло откровение, от которого я чуть не грохнулась оземь. Дело было не в том, для чего их сделали – отделять редкоземельные металлы от лунного реголита, – но в том, что они выбрасывали. В том, что эти большие и медлительные машины выпускали в виде высоких изогнутых баллистических струй по обе стороны от себя.

Я это видела каждый день. Вот бывает так, что однажды взглянешь на парня в автобусе – и сердце твое вспыхнет. Однажды взглянешь на струи промышленных отходов и увидишь безграничное богатство. В тот момент в моей голове и возник план, весь целиком. Когда я вернулась в ровер, все уже встало на свои места, все детали до последней, сложные, продуманные и красивые, и я знала, что он сработает такой, какой есть. Но, чтобы все получилось, я должна была отдалиться от всего, что могло бы связать меня с отработанным реголитом и красивыми радугами из пыли. Нельзя было допустить, чтобы Маккензи наложили лапу хотя бы на часть всего этого. Я расторгла договор с Маккензи и стала воронцовской королевой путей.

Я отправилась в Меридиан, чтобы арендовать зашифрованное хранилище данных и поискать самую тощую, новообразованную и голодную правовую контору, чтобы защитить то, что я увидела в Лансберге. И там я опять повстречалась с Ачи. Ее вызвали из Тве, чтобы решить проблему с микробиотой, превратившей аграрий Обуаси в колонну вонючей черной слизи.

Один город, две подруги, две амор. Мы отправились тусоваться. И вдруг обнаружили, что не можем. Наряды были классными, коктейли – позорными, компания пользовалась дурной репутацией, а наркота ослепляла, но в каждом баре, клубе, приватной вечеринке мы в конце концов находили какой-нибудь уголок, чтобы поговорить наедине. Тусоваться было скучно. Разговоры друг с другом были милыми, бесконечными и чарующими. В итоге мы снова оказались в одной постели, разумеется. Еле дождались. Славные и непрактичные наряды 1980-х лежали смятые на полу, готовые отправиться в утилизатор.

Помню, как Ачи спросила: «Чего ты хочешь?» Она лежала на кровати и вдыхала ТГК из вейпера. Мне эта дрянь не нравилась. От нее у меня начиналась паранойя. И еще Ачи сказала: «Мечтай, не бойся».

И я ответила: «Хочу быть Драконом». Ачи рассмеялась и ткнула меня в бедро, но я еще никогда не говорила более правдивых слов.

За полтора года, что мы провели на Луне, наш маленький мир изменился. В те ранние дни все происходило быстро. Мы могли построить целый город за несколько месяцев. У нас была энергия, сырье и амбиции. Четыре компании превратились в главные экономические силы. Четыре семьи. Маккензи обустроились здесь первыми. К ним присоединились Асамоа, которые занялись производством пищи и жилыми пространствами. Семья Воронцовых наконец-то полностью перенесла свой бизнес с Земли и занялась циклером, «лунной петлей», автобусным сообщением, а также начала опутывать этот мир сетью железных дорог. Суни сражались с представителями Народной Республики в совете КРЛ и наконец-то вырвались из-под контроля земных властей. Четыре компании: Четыре Дракона. И я должна была стать Пятым Драконом.

* * *

Я не рассказала ей о том, что увидела в Лансберге. Я не рассказала ей о сейфе с данными и бригаде правовых ИИ. Я не рассказала ей о блистательной идее. Она знала, что у меня появились секреты. Я породила тень в ее душе.

Я занялась новым делом, прокладыванием путей. Работа была хорошая, легкая и физическая, приносила удовлетворение. В конце каждой смены на поверхности я видела три километра блестящих рельсов, окруженных отпечатками ботинок и шин, а на горизонте – ослепляющую искру «Горнила», ярче любой звезды, приближавшуюся по проложенным вчера путям, и говорила себе: это сделала я. Результат работы был ощутимым: неумолимое продвижение «Маккензи Металз» через Море Островов, ярче самой яркой звезды. Яркость была такая, что могла прожечь дыру в солнцезащитном щитке шлема, если пялиться слишком долго. Тысячи вогнутых зеркал фокусировали солнечный свет на плавильных тиглях. За десять лет рельсы должны были обогнуть всю Луну, чтобы «Горнило» начало следовать за Солнцем. К тому времени я стану Драконом.

Я спекала десяток километров перед «Горнилом», когда поступил звонок от Ачи. Дзынь-дон – и все развалилось. Голос Ачи заглушил фоновую музыку, которую я включала во время работы. Лицо Ачи наложилось поверх грязно-серых холмов, борозд Местлина. Ачи сказала, что на очередном медосмотре ей дали четыре недели.

Строительная машина отвезла меня вдоль рельсов обратно к «Горнилу». Я прождала два часа, прячась в тени, с тоннами расплавленного металла и солнечным светом в десять тысяч кельвинов над головой. Времени хватило, чтобы осознать иронию судьбы. В нашем мире это неходовой товар. Я пряталась от Маккензи, работая на опережение; я шныряла по темным местам их столицы. Я поехала в Меридиан на медленном грузовом поезде. Десять часов цеплялась за служебную платформу, не могла даже повернуться, не говоря уже о том, чтобы присесть. Всю дорогу слушала босанову из своей коллекции. Играла в «Коннекто» на щитке шлема, пока не начала при каждом моргании видеть падающие, крутящиеся золотые звезды. Просмотрела в офлайне посты своих родственников в социальных сетях. К приезду в Меридиан я заработала вторую степень обморожения. Чтобы поехать дальше на поезде, надо было переодеться, а у меня не хватало на это времени, и потому я отправилась, грязная как была, быстрым путем – БАЛТРАНом. Я знала, что меня вырвет. Я держалась до третьего и последнего прыжка. Видели бы вы, какое лицо сделалось у работника БАЛТРАНа, когда я вышла из капсулы в Царице Южной… Так мне рассказали. Сама-то я его не видела. Но если я могла себе позволить капсулу, то могла позволить и душ, чтобы привести себя в порядок. И в Царице есть люди, которые с радостью вычистят рвоту из пов-скафа за правильное количество битси. Что бы ни говорили про Воронцовых, платят они щедро.

И все это я сделала – много часов ехала на поезде, как лунная бомжиха, подверглась обморожению и позволила запустить себя в банке с собственной рвотой, – потому что знала, что, если Ачи дали четыре недели, у меня должно было остаться примерно столько же.

Мы встретились в кафе на двенадцатом уровне новой квадры Чандра. Мы обнялись, поцеловались, всплакнули. К тому моменту я уже приятно пахла. Под нами копали и ваяли землеройные машины, создавая новый уровень каждые десять дней. Мы держались за руки и смотрели друг на друга. Потом мы сидели на балконе и пили мятный чай.

Мы не сразу заговорили о костях. Прошло восемь месяцев с нашей последней встречи: мы разговаривали, мы связывались по сети, делились. Я заставила Ачи смеяться. Ее смех был как тихий дождь. Я рассказала ей про Главный Хрен, который пылевики Маккензи и воронцовские королевы путей вытаптывали посреди пыли, как и положено мальчикам. Она прижала руки ко рту в греховной радости, но глаза ее смеялись. Так неправильно. Так забавно.

У Ачи истек контракт. Чем ближе Лунный день, тем короче контракты, иногда тебя нанимают на несколько минут, но с ней произошло другое. АКА больше не нуждалась в ее идеях. Они нанимали людей прямиком из Аккры и Кумаси. Ганцев для ганской компании. Она предлагала КРЛ идеи для нового порта в Меридиане – квадры глубиной три километра, города-изваяния, словно превращенный в жилое пространство громадный кафедральный собор. КРЛ отвечала вежливо, но спонсирование проекта они обсуждали вот уже два месяца. Ее сбережения иссякали. Просыпаясь, она видела перед собой цифры Четырех Базисов. Она обдумывала, не переселиться ли в квартиру поменьше.

– Я могу оплачивать твои ежедневные расходы, – сказала я. – У меня полно денег.

А потом мы поговорили о костях. Ачи не могла решиться, пока я не пройду медосмотр. Угрызения совести, призрак ошибки. Она бы не вынесла, если бы ее решение повлияло на мое решение остаться на Луне или вернуться на Землю. Я не хотела так поступать. Я не хотела сидеть на этом балконе и пить чай-мочай. Я не хотела, чтобы Ачи вынуждала меня пойти к медикам. Я не хотела ничего решать.

Потом – чудо. Я помню его очень четко: золотая вспышка на краю моего поля зрения. Что-то изумительное. Летающая женщина. Летящая женщина. Ее руки были раскинуты, она висела в небе, точно распятие. Мадонна Полета. Потом я увидела ее крылья, они мерцали и переливались всеми цветами радуги; прозрачные и крепкие крылья, похожие на стрекозиные. Женщина мгновение провисела в воздухе, затем сложила газовые крылья и упала. Кувыркнулась, полетела вниз головой, дернула запястьями, согнула плечи. Мерцание крыльев замедлило ее падение; потом она раскрыла их полностью и из нырка перешла в парящий полет по спирали над квадрой Чандра.

– Ох, – сказала я и поняла, что какое-то время не дышала. Меня охватила благоговейная дрожь. Если можно летать, чем еще стоит заниматься? Сейчас это уже обычное дело; все так могут. Но в тот раз, в том месте, я поняла, на что мы здесь способны.

Я отправилась в медицинский центр «Маккензи Металз», и медик поместил меня в сканер. Через мое тело прошли магнитные поля, и машина выдала анализ плотности моих костей. Мой срок был длиннее срока Ачи на восемь дней. Пять недель – и мой вид на жительство на Луне превратится в гражданство.

Или я могу полететь на Землю, в Бразилию.

Той ночью золотая женщина пронеслась в моем сне, точно хищная птица. Ачи спала рядом. Я сняла комнату в отеле. Постель была широкая, воздух настолько свежий, насколько это было возможно в Царице Южной, и от вкуса воды не сводило зубы.

Ох, эта золотая женщина, кругами летающая сквозь мою неоспоримую реальность…

Царица Южная не перешла на трехсменный режим, так что здесь никогда не становилось по-настоящему темно. Я завернулась в простыню Ачи и вышла на балкон. Оперлась на перила и взглянула на стены из огней. За каждым огоньком – жизни и решения. Мир выглядел уродливым. У всего в нем была цена. Он требовал от каждого все время договариваться. На конечной станции железной дороги я заметила у некоторых поверхностных рабочих кое-что новенькое: медальон или маленький амулет, засунутый в накладной карман на пов-скафе. Женщина в одеянии Девы Марии, одна половина лица – черный ангел, другая – голый череп. Так я впервые повстречалась с Доной Луной. Половина ее лица мертва, но половина – жива. Луна была не мертвым спутником, но живым миром. Луны, души и надежды вроде моих придавали ей форму. Здесь не нашлось ни Матери Природы, ни Геи, чтобы противостоять воле человека. Все живое создали мы. Дона Луна была жестокой и неумолимой, но еще – красивой. Она могла сделаться летающей женщиной с крыльями стрекозы.

Я пробыла на балконе отеля, пока заря не окрасила крыши в красный цвет. Тогда я вернулась к Ачи. Я хотела снова заняться с нею любовью. Я действовала из чистого эгоизма. То, что с друзьями дается нелегко, с любовниками получается легче.

Это была идея Ачи – превратить все в игру. Мы должны были сжать кулаки за спиной, словно играя в камень-ножницы-бумага, и сосчитать до трех. Потом надо было разжать кулак, и в нем бы оказалось что-то – какой-то маленький предмет, который не оставит никаких сомнений в том, что мы решили. Мы не должны были ничего говорить, потому что любое слово могло бы повлиять на чужое решение. Она только так могла справиться с происходящим, быстро, чисто и безмолвно. И чтобы оно выглядело игрой.

Мы снова отправились в то кафе с балконом, чтобы сыграть. Два стакана мятного чая. Помню, в воздухе пахло каменной пылью, сильней, чем озоном и нечистотами. Каждая пятая небесная панель мигала. Этот мир был далек от совершенства.

– Думаю, надо все сделать поскорей, – сказала Ачи, и ее правая рука оказалась за спиной так быстро, что у меня перехватило дыхание. Все, время пришло. Я вытащила мой маленький предмет из сумки и сжала его в спрятанном кулаке.

– Раз-два-три, – сказала Ачи.

Мы разжали кулаки.

Она держала назар: арабский амулет из концентрических капель синего, белого и черного лунного стекла, похожий на глаз.

В моей руке была иконка Доны Луны: черно-белая, живо-мертвая.

Все, что мы делали под конец, было простым и быстрым. Как по мне, прощания всегда лучше внезапные. Я забронировала Ачи билет на удаляющемся циклере. На рейсах в направлении Земли всегда были места. Она забронировала мне визит в медцентр КРЛ. Вспышка – и чиб навсегда прирос к моему глазу. Никаких рукопожатий, поздравлений, приветствий. Я всего лишь решила продолжать то, что делала до сих пор.

Циклер должен был обогнуть Невидимую сторону и встретиться с «лунной петлей» через три дня. Три дня: от этого мы взяли свои чувства под контроль и не слишком много плакали.

Я отправилась с Ачи на поезде в Меридиан. Нам достался целый ряд сидений, и мы свернулись на них клубочком, как мышки-землеройки.

«Я боюсь», – сказала она. Возвращаться было больно. Циклер, вращаясь, готовит тебя к земной гравитации, а потом появляются «же». Возможно, ей придется месяцы провести в инвалидном кресле. Говорили, вернувшиеся с Луны лишь во время плавания попадают в знакомые условия. Вода поддерживает, пока ты снова наращиваешь мышечную массу и плотность костей. Ачи любила плавать. И были еще сомнения. Что если ее перепутали с кем-то другим и она уже прошла точку невозврата? Ее попытаются вернуть на Луну? Она такого не вынесет. Это ее убьет так же надежно, как Земля – раздробит кости, задушит под гнетом собственного веса. В тот момент я поняла, что Ачи ненавидела Луну. Она ее всегда ненавидела; опасность, страх, но в самой большей степени – людей. Все эти лица, которые глядят на тебя, всегда. Что-то от тебя хотят. Хотят, и хотят, и хотят. Никто не может так жить, сказала она. Это бесчеловечно. Лишь благодаря мне она смогла вынести Луну. И я оставалась, а она – улетала.

И потому я рассказала ей свой секрет: то, что увидела в Лансберге, то, что должно было превратить меня в Дракона. Это было так просто. Я всего лишь посмотрела на то, что видела каждый день, под другим углом. Гелий-3. Ключ к постнефтяной экономике. «Маккензи Металз» вышвыривали гелий-3 каждый день. И я подумала: как же Маккензи могут этого не видеть? Они ведь точно должны… Не может так быть, чтоб я была единственной. Но у семей и компаний, а в особенности у семейных компаний, есть странные навязчивые идеи и слепые пятна. Маккензи добывают металл. Добыча металла – вот чем они занимаются. Они и представить себе не могут ничего другого и потому не видят то, что у них прямо перед носом. У меня могло получиться. Об этом я и сказала Ачи. Я знала, что надо делать. Но не с Маккензи. Они бы все у меня забрали. Если бы я попыталась драться, они бы меня просто уничтожили. Или убили. Так дешевле. Суд Клавия позаботился бы о том, чтобы моя семья получила компенсацию, но на этом мои мечты о династии были бы закончены. Я все сделаю. Я заложу основу династии. Я стану Пятым Драконом. Маккензи, Асамоа, Воронцовы, Сунь… и Корта. Мне нравилось, как это звучит.

Я все это ей рассказала на поезде в Меридиан. Экран на спинке переднего сиденья показывал поверхность. На экране то, что снаружи твоего шлема, всегда одинаковое. Серое, сглаженное, уродливое и покрытое отпечатками ботинок. В поезде ехали рабочие и инженеры; любовники, партнеры и даже двое маленьких детей. Шум и цвет, выпивка и смех, ругательства и секс. И мы, устроившиеся в задней части вагона, возле переборки. Это, подумала я, и есть Луна.

У ворот «лунной петли» Ачи вручила мне подарок. Это была последняя вещь, которая ей принадлежала. Все остальное было продано. У выхода на посадку оказалось восемь пассажиров, с друзьями, семьями и аморами, которые их провожали. Никто не улетал один. В воздухе пахло кокосом – это было так не похоже на рвоту, пот и немытые тела у входа для прибывших. Автомат продавал мятный чай, но никто его не пил.

Подарком Ачи был цилиндр для документов, вырезанный из бамбука. Инструкции для меня заключались в том, чтобы открыть его после того, как она улетит. Расставание получилось очень быстрым – по слухам, с такой скоростью происходят казни. Персонал ВТО пристегнул всех к креслам и запер двери капсулы еще до того, как я или Ачи успели хоть что-то сказать. Я видела, как ее рот приоткрылся, произнося слова прощания, как она взмахнула пальцами, а потом дверь шлюза закрылась и подъемник повез капсулу вверх, к платформе космического лифта.

Я попыталась представить себе «лунную петлю»: вертящаяся спица из волокна М5, шириной двадцать сантиметров и длиной двести километров. Там, наверху, подъемник взбирался к массе противовеса, смещая центр тяжести и перемещая всю конструкцию на орбиту, соприкасающуюся с поверхностью. Лишь в последние мгновения сближения белый трос должен был стать видимым, как будто вертикально опускаясь с неба, полного звезд. Захват включился, и капсулу сдернуло с платформы. Одной из ярких звезд там, наверху, был подъемник, который скользил вниз по кабелю лифта, снова смещая центр масс так, чтобы вся система перешла на более высокую орбиту. В верхней части петли захват разжимался, и капсулу перехватывал циклер. Инженерия, процесс, техника – вот это все. Они помогли мне спастись от ужасной пустоты, как амулеты. Я попыталась дать имя каждой «звезде»: циклер, подъемник, противовес; капсула, в которой едет моя амор, моя любовь, моя подруга. До чего же физика уютна. Я стояла и смотрела, пока к воротам не подвезли новую капсулу. Следующий трос уже вертелся над горизонтом.

Потом я пошла и купила кофе.

Да, кофе. Он стоил оскорбительно дорого. Пришлось залезть в свои сбережения. Но он был настоящий: импортный, не из органического принтера. Импортерша позволила мне его понюхать. Я расплакалась. Она продала мне и все необходимые принадлежности. Нужных приспособлений на Луне попросту не существовало.

Я все принесла в отель. Смолола зерна. Вскипятила воду. Позволила ей охладиться до правильной температуры. Налила с нужной высоты, для максимального насыщения кислородом. Перемешала. Я его приготовила так же, как готовила этот кофе для вас, сестра. Такие вещи не забываются никогда.

Пока он заваривался, я открыла подарок Ачи. Развернула рисунки – это были концепт-наброски для обиталища, которое реалии Луны не позволили ей построить. Лавовая трубка, расширенная и украшенная изваяниями лиц. Лица ориша, каждое в сотню метров высотой, круглые, гладкие и безмятежные, взирали на террасы, заполненные садами и бассейнами. Из их глаз и открытых ртов каскадом лилась вода. По дну огромной пещеры были рассеяны павильоны и бельведеры; вертикальные сады шли до самого искусственного неба, точно волосы богов. Балконы – она любила балконы, – галереи и аркады, окна. Бассейны. От одного края этого мира ориша до другого можно было доплыть. Она подписала свое творение: «Обитель династии».

Ты видишь вокруг себя подарок Ачи.

Когда торговка растерла толику кофе у меня под носом, я оказалась во власти воспоминаний о детстве, море, университете, друзьях, семье и праздниках. Говорят, обоняние теснее всего связано с памятью. Вдыхая запах приготовленного кофе, я почувствовала кое-что новое. Это было не воспоминание, а видение. Я увидела море и Ачи – вернувшуюся Ачи, на доске, в море. Была ночь, и она плыла на своей доске вперед, по волнам и за пределы волн, гребла руками, направляясь вдоль серебристой лунной дорожки на поверхности моря.

Я нажала на поршень, налила и вдохнула аромат кофе.

Выпила.

И все-таки вкус у него совсем не такой, как запах.