Читать книгу "Новая Луна"

В возрасте тринадцати лет Ариэль Корта испытала оргазм, надев пов-скаф. С той поры она такое не носила, но то, каким он был тугим, как неумолимо стягивал, лишая контроля над телом, навсегда определило ее сексуальные пристрастия. Ариэль Корта ни одной живой душе не рассказывала о том, как пов-скаф заставил ее кончить.

Кляп. Классический красный шар, в тон помаде на губах. Она затягивает его туго, еще туже. Это следствие тех случаев, когда она запихивала в рот половину простыни, чтобы приглушить звуки сказочно прекрасной мастурбации. Так пузырьки остаются в шампанском. Ариэль Корта вопит и умоляет с заткнутым кляпом ртом. Бейжафлор не подчиняется словесным командам, но фамильяр играл в эту игру много, много раз. Одевание закончено.

Ариэль мягко хлопает в ладоши. Включается тактильная обратная связь; она поглаживает груди и шипит в свой кляп от прикосновения густой мягкой шерсти. Обводит соски по кругу, вне себя от наслаждения. Тактильные ощущения перенастраиваются, и она взвизгивает от прикосновения щетины. Перчатки следуют случайной очередности: Ариэль стоит на коленях и истекает слюной в экстазе, прикасаясь к мягким и чувствительным складкам вульвы щетиной, которая превращается в виниловые шишки, а потом – жесткий абразив. Долгие медленные поглаживания правой рукой; левая изучает пространство обнаженной кожи между туго затянутыми деталями костюма. Она вот-вот взорвется; кровь и кость, плоть и жидкости удерживает от распада туго натянутый корсет. Теперь на каждой перчатке включаются разные тактильные ощущения. Ариэль на коленях, наклоняется назад, чтобы пальцы добрались до страстной маленькой вульвы. Острые каблуки врезаются в ее зад; она чувствует, как ягодицы распластываются по обитому кожей полу. Она сыплет благочестивыми ругательствами с заткнутым кляпом ртом. Бейжафлор показывает ее со стороны: ноги раздвинуты, пальцы внутри, лицо обращено вверх, глаза широко распахнуты. Щеки в потеках слюны, что просачивается из-под кляпа по обеим сторонам. Тактильные ощущения переключаются на покалывание: теперь пальцы Ариэль впервые приближаются к ее клитору. Она безудержно и радостно вопит в свой кляп. «Соло» наделило сверхчувствительностью клитор, соски и вульву, а также розовый бутон ануса. Каждое прикосновение – мука и дерзкое наслаждение. Ариэль Корта теперь невнятно мычит. Бейжафлор водит вокруг нее камерой, показывая крупным планом пальцы, глаза, плоть на бедрах, пережатую тугими сапогами.

Прелюдия длится час. Ариэль Корта с полдюжины раз подводит себя на грань оргазма. Но это прелюдия. Секс – ритуал не хуже мессы. Принтер издает сигнал, тактильные ощущения на перчатках отключаются. Дрожа, блестя от пота и слюны, вытекшей из-под кляпа, Ариэль подползает к принтеру. Коко де Люн – лучший дизайнер секс-игрушек на Луне. Ариэль никогда не знает, что получит, пока не раздастся сигнал принтера. Она уверена лишь в том, что это будет сделано сообразно ее телу и вкусам и что на полное изучение свойств игрушки уйдет много часов.

Ариэль открывает принтер. Дилдо и полированные анальные бусы. Дилдо длинный и элегантный, старая добрая лунная ракета с четырьмя стабилизаторами в нижней части. Каждый стабилизатор управляет отдельным тактильным полем. Серебристая ракета для киски, напечатанная согласно параметрам ее влагалища и вульвы. Не пенис. Никаких пенисов. Ариэль Корта ни разу не позволила, чтобы в нее проник пенис.

«Ты красивая, – шепчет Бейжафлор голосом Ариэль. – Люблю тебя люблю тебя люблю тебя».

Ариэль стонет в свой кляп, ложится на обитый кожей пол, раздвигает ноги.

«Засунь это в себя, в себя, на километры в себя, – говорит Бейжафлор. – Затрахай себя до смерти».

Ариэль вводит самосмазывающиеся бусы в свой анус. Корсет и воротник держат крепко, не дают увидеть, что она делает со своими телесными отверстиями. Бейжафлор показывает крупный план и шепчет грязные оскорбления на ее родном португальском. Ариэль вводит бусы, заталкивает подальше, вдевает палец в ручку. Нежно тянет, чувствует медленное движение, трение внутри себя. В момент оргазма она их вытащит – может, медленно, может, все сразу. Потом снова начнет вводить одну бусину за другой.

Она подносит дилдо к лицу, тяжело дыша от ужаса и предвкушения, и собственный голос рассказывает ей в подробностях, что она собирается сделать с этой штукой – как глубоко, как быстро и как долго, каждую позицию и прием. Это займет часы. Часы! В конце концов Ариэль Корта выползет из комнаты для секса, мокрая от пота, слюны, телесных жидкостей и густой смазки, и медленно освободит себя от тугих кожаных вещей. Ни один любовник, ничье тело, никакая плоть не могут сравниться с безупречным сексом, которым она занимается сама с собой.

С тринадцати лет Ариэль Корта радостно, восторженно, моногамно аутосексуальна.

Мужчина пригибается, замахивается гаечным ключом, метя ей в колени. Марина уклоняется. Сила мышц и движущая сила уносят ее высоко, далеко. Высоко и далеко – значит, уязвимо. Движущая сила убивает. Марина приземляется достаточно жестко, чтобы вышибло воздух из легких, скользит, врезается в какую-то перекладину. Человек Маккензи умеет драться. Он выпрямился, вскинул гаечный ключ, чтобы обрушить на ее грудную клетку. Марина пинает. Ее ботинок попадает в коленную чашечку. Хруст кости, вопль, мгновение тишины во всем доке. Мужчина падает как подкошенный. Марина подбирает гаечный ключ.

– Марина! – Голос Карлиньоса. – Не надо.

Человек Маккензи – высокий, сильный мужчина. Она невысокая женщина, но она Джо Лунница. У нее сила троих лунных мужчин. Она может одним ударом кулака переломать ему все ребра.

Как началась драка? Как и любые драки: как пламя: взрывоопасные нравы, близость, искра, и вот вспыхивает пламя. Контрольный шлюзовый пункт Бэйкоу задержал команду Корта на площадке ожидания, пока эскадру роверов «Маккензи Металз» заводили в док и фиксировали. Бригада ворчала: всем надоели тесные туннели, неочищенный воздух, старая вода. Они хотели домой. Терпение иссякало. Бригада Маккензи – сплошь из мужчин, заметила Марина, – вышла гуськом из шлюзовой камеры, неся с собой пряный запах лунной пыли. Когда начальник бригады прошел мимо Карлиньоса, раздались два слова: «Ворюги Корта». Терпение иссякло. Карлиньос взревел и повалил бригадира ударом головой, и площадка ожидания взорвалась.

Марина ни разу не бывала в драке. Она видела такое в барах, в студенческих общежитиях, но никогда не участвовала. Здесь она мишень. Эти мужчины хотят причинить ей боль. Этим мужчинам наплевать, если она умрет. Человек Маккензи пал, вышел из боя, что-то тихо бормочет от шока. Марина пригибается – чем ниже, тем сильней, – окидывает комнату взглядом. Настоящие драки не такие, как в кино. Бойцы припадают к земле, пытаются схватить и опрокинуть врага или ударить головой в лицо. Карлиньос упал, лежит на спине. Марина хватает его противника за руку. Тот кричит – она вывихнула ему плечо. Она хватает его за ворот и пояс пов-скафа и швыряет через док с такой легкостью, словно он тряпичная кукла. Марина вертится и бросается на первого из людей Маккензи, кого видит. Бьет им о колонну. Выпрямляется, тяжело дыша. У нее есть суперспособности. Она Халк в женском обличье.

– Где копы? – кричит она, обращаясь к Карлиньосу.

– На Земле, – орет он в ответ и сбивает нападающего с ног. Бьет кулаком в лицо. Из расквашенного носа брызгает кровь; красные капли медленно падают.

– Твою мать! – кричит Марина. – Твою гребаную мать!

Она бросается в драку. Соблазн силы ужасает и манит. Вот что значит быть мужчиной на Земле, всегда знать, что ты сильнее. Она пинает, хватает, дергает и ломает, бьет. А потом все заканчивается. Кровь на пористом стекле. Невнятные всхлипы. Прибыли докеры и удерживают обе стороны подальше друг от друга с помощью тазеров и ножей, но у драк короткий период полураспада, и эта уже переродилась в тыканье пальцами, ложные выпады и крики. Теперь весь спор о том, кто заплатит за ущерб. Теперь дерутся правовые ИИ.

– Ты в порядке? – спрашивает Карлиньос. Марина чувствует от него запах насилия. Покрывается гусиной кожей: он дрался безудержно и бесстрастно, как будто насилие – еще один способ ведения бизнеса. Тогда, во время езды на байках, он сказал: «Рафа у нас обаяшка, Лукас – интриган, Ариэль – оратор; я боец». Марина думала, это метафора. Нет. Он боец, и сильный. Ей немного страшно.

Марина кивает. Теперь ее начинает трясти; физический и химический отходняк. Она причинила людям боль. Она ломала тела, разбивала лица и чувствует в себе чистейшую эйфорию и жизненную энергию, как и в тот раз, когда Карлиньос взял ее на Долгий Бег. Воодушевление и напряжение; грязь, зуд, низменные инстинкты: бойцовая сука. Она сама себя не узнает.

– Автобус приехал. Пора домой.

Может, дело в холоде, или в легком смещении веса, или в тихих, осторожных шумах, которые ночь усиливает, но, когда Сони Шарма просыпается, она понимает, что Рафы рядом нет. Секс был почти как запоздалая мысль; беглый, старательный. «Возвращайся в мой клуб», – сказал Рафа, и, наверное, ей следовало расслышать в этих словах предупреждение. Громкие мужчины, кое-кто пьяный, чувствовали себя хозяевами в том месте и пространстве, оглядывали ее с ног до головы, изучали и оценивали, незаметно одаривали Рафу лукавыми взглядами, вскидывали брови, улыбались. Состоятельные мужчины. Потом пришла новость о сделке – что-то там про новую лицензию на добычу, про какую-то территорию, – и тьма, владевшая Рафой в баре, не просто испарилась, но превратилась в свою противоположность; теперь он излучал золотое сияние. Клуб был весь его. Выпивка всем; все мои друзья, пейте, пейте. Шумный, молодцеватый и покровительственный; грубый и гордый своим триумфом; она была трофеем и обещанием. Призом победителю. Ночные часы бежали, рука Рафы не переставала ее обнимать. Клуб профессиональных владельцев гандбольных команд не был безопасным местом, но она осталась.

У нее песок в глазах и ноют суставы, и она обезвожена, как поверхность Луны. Интересно, а лететь с похмелья на «лунной петле» будет очень тяжело?

Время. Пять двенадцать. Солнечная линия – полоса цвета индиго вдоль верхней части мира. Она должна уйти, сложить вещи, разобраться со всем. Где Рафа? Не в спальне, не в гостиной, не в кабинете и вообще не в обширных апартаментах, по которым она проходит на цыпочках, голая. Вымытый воздух по-прежнему пахнет чистотой. Рафа в кресле на небольшом балкончике, на самом краю сиденья. Вопреки всем правилам клубного этикета из одежды на нем только фамильяр. Он разговаривает, понизив голос и повернувшись к ней спиной, этот разговор не из тех, которые можно подслушивать. И потому она должна сделать именно это.

«Но Робсон в полной безопасности. Я тебе клянусь. Господь и Богоматерь. Робсон в безопасности, Луна в безопасности; Боа-Виста в безопасности. Нам с тобой не надо ругаться. Я не хочу с тобой ругаться. Подумай о Луне. Она будет меж двух огней. Возвращайся. Возвращайся в Боа-Виста, корасан. Ты мне обещала, что наше расставание будет совсем недолгим. Возвращайся. Дело не в детях. Дело во мне…»

Голая, босая, дрожа от похмелья и предательства, которое она предвидела, но ей все равно больно, Сони поворачивается, уходит, одевается, собирает свои немногочисленные вещи и покидает Луну навсегда.

В конечном итоге Адриана приказывает Паулу убираться из его собственной кухни. Он ее повар, он изучил технику, и принтеры уже произвели колбу, сетку, крышку и поршень. Но он никогда это не готовил, не пробовал, даже не нюхал. В отличие от Адрианы. Он уходит, с трудом скрывая обиду. Аромат попадает в систему кондиционирования Боа-Виста. Это еще что такое?

Кажется, это кофе.

Слуги выстроились под дверью кухни Паулу: чем это занята сеньора Корта? Она отмеряет нужное количество. Кипятит воду. Снимает с плиты. Считает. Наливает воду на вещество с большой высоты. А зачем? Для насыщения кислородом, говорит Паулу. Она его еще и размешивает: аромат полностью раскрывается благодаря реакции окисления. Теперь она ждет. Как он пахнет? Я бы такое и в рот не взял. Что она теперь делает? Все еще ждет. Прям целая церемония с этим вашим кофе.

Адриана Корта нажимает на поршень. На поверхности френч-пресса появляется бронзовая крема[33]33
  Крема – пенка на кофе, цвет которой считается показателем качества эспрессо.


[Закрыть]. Одна чашечка.

Адриана делает глоток из своей последней чашки кофе. Запрещает себе думать об этом. Это праздник, маленький, личный, истинный и предвосхищающий безвкусный карнавал, который Лукас намеревается устроить в ее день рождения. «Не в этот раз», – шепчет она Маккензи и смерти. Но жизнь ее полнится последними вещами, как туннель, который затапливает водой. Уровень растет; или, может быть, это жизни в ней остается все меньше.

Вкус у кофе совсем не такой, как запах. За это Адриана благодарна. Будь все иначе, люди бы только тем и занимались, что пили кофе. Запах – чувство, пробуждающее память. Каждый кофе способен оживить бесчисленные воспоминания, безграничные воспоминания. Кофе – наркотик памяти.

– Спасибо, Лукас, – говорит Адриана Корта и наливает вторую чашечку. Френч-пресс пуст, внутри только влажные зерна. Кофе – драгоценное вещество. «Дороже золота, – шепчет Адриана, вспоминая дни, когда была пылевиком. – Золото мы выбрасываем».

Адриана забирает обе чашечки в павильон Сан-Себастиан. Две чашки, два кресла. Для нее и для ирман Лоа. Еще один глоток кофе. Да как же она может любить этот землистый, мускусный, горький отвар: как вообще его кто-то любит? Еще глоток. Это чаша воспоминаний. Потягивая кофе, она снова пьет свою первую чашечку, спустя сорок восемь лет. Тот кофе также был памятным. Ее мальчики все устроили великолепным образом – то, как успешно они выхватили участок в Море Змеи прямо из загребущих лап Маккензи, станет лунной легендой для многих поколений, но кофе всегда заставляет ее думать про Ачи.

Шесть

Я встретила Ачи, потому что от секса в невесомости мне делалось плохо. Во время тренировок только об этом и говорили. Секс в невесомости. Там только им и занимаются, только им и хотят заниматься. Раз попробуешь, и пропал навсегда. После невесомости секс при силе тяжести груб и уродлив. Эти космические Воронцовы, они же просто секс-ниндзя.

Они к нам присматривались, уже когда мы вплывали через шлюз. Космические Воронцовы. Был там один парень: он посмотрел, и я посмотрела в ответ и кивнула, дескать, да, согласна, как раз в тот момент, когда кабель космического лифта отделил транспортную капсулу от циклера и оборвал нашу последнюю связь с Землей. Я не ханжа. У меня есть новогодние браслеты с пляжа Барры. Я всегда готова к вечеринкам и сексу, который изменит жизнь; такие шансы упускать нельзя. Я хотела попробовать, как оно получится с этим парнем. Мы отправились в хаб. Повсюду были тела – дрейфовали, врезались друг в друга. Мужчинам пришлось использовать презервативы. Никто не хотел врезаться в парящее сами-знаете-что. Я сказала: «Нежнее» – и сделала кое-что похуже летающей спермы. Меня на него вырвало. И рвало, и рвало, я не могла остановиться. Это не сексуально. Нулевая гравитация все внутри меня перевернула. Он был очень вежлив и прибрался, пока я вернулась в отсек, где действовала сила тяжести.

Там, в центрифуге, была только одна девушка – с глазами цвета карамели, изящными руками с длинными пальцами, и ее лицо каждые несколько секунд неосознанно принимало чуть хмурое выражение, которое тут же проходило. Она почти не смотрела мне в глаза; она казалась робкой и обращенной внутрь себя. Звали ее Ачи Дебассо. Я по имени не поняла, откуда она; ничего подобного раньше не слышала, но это имя, как и мое собственное, принесло волнами истории. Она была сирийка. Сиро-католичка. Это все равно что другая вселенная. Ее родители, сирийские христиане, сбежали от гражданской войны. Она покинула Дамаск в виде скопища клеток в материнской утробе. Родилась в Лондоне, там же выросла, закончила Массачусетский технологический, но ей так и не разрешили забыть, что она сиро-католичка. Ачи родилась изгнанницей. Теперь она отправлялась в еще более далекую ссылку.

Наверху, в хабе, трахались наши будущие товарищи по работе. Внизу, в капсуле центрифуги, мы разговаривали, и в иллюминаторе у нас под ногами пролетали по дуге звезды и Луна. И каждый раз, когда мы встречались, пролетавшая мимо Луна оказывалась немного больше, а мы узнавали друг друга немного лучше, и к концу недели Луна заполнила весь иллюминатор, а мы из собеседниц стали подругами.

Моя Ачи была девушкой, которую сопровождали призраки. Призрак отсутствия корней. Призрак бегства из мертвой страны. Призрак привилегий: папа был инженером ПО, мама происходила из богатой семьи. В Лондоне таких беженцев встречали радушно. Призрак вины: она выжила, а десятки тысяч погибли. Самым темным был призрак расплаты. Она не могла изменить место или обстоятельства своего рождения, но могла за все извиниться, сделавшись полезной. Этот призрак не давал ей спуску всю жизнь, крича на ухо: будь полезной, Ачи! До самого диплома Университетского колледжа Лондона, до завершения аспирантуры в МТУ: исправь все! Искупи! Призрак полезности посылал ее сражаться с опустыниванием, засолением, эвтрофикацией[34]34
  Эвтрофикация – нарушение баланса в водоеме, которое может привести к так называемому цветению воды и насыщению ее химическими веществами, губительными для животных и людей.


[Закрыть]. Она постоянно с чем-то воевала. В конечном итоге это привело ее на Луну. Нет ничего полезнее, чем предоставить целому миру крышу над головой и пропитание.

Если это были ее призраки, то ее духом-хранителем, ориша, стала Йеманжа. Ачи была водяной девушкой. Ее семейный дом находился возле Олимпийского бассейна – мама бросила ее в воду через считаные дни после того, как принесла из роддома. Ачи начала тонуть, потом поплыла. Она плавала и занималась серфингом: долгие британские вечера на западных пляжах. Холодная британская вода. Она была маленькой и легкой, но не боялась волн. Я выросла под шелест волн, эхом отдававшийся в спальне, но лишь кончики пальцев ног окунула в теплую воду Атлантики. Я происхожу из пляжного народа, не океанического. На Луне Ачи ужасно скучала по океану. Настроила экраны в своей квартире так, что казалось, будто она живет на коралловом рифе. Меня от этого всегда чуть подташнивало. Как только строили новый резервуар или бассейн и появлялась возможность поплавать, Ачи была тут как тут – сильными гребками перемещалась из конца в конец. В воде она двигалась так естественно, так красиво. Я наблюдала за тем, как она ныряет и погружается все глубже, и мне хотелось, чтобы она осталась там навсегда, с расплывшимися облаком волосами, с невесомыми в воде грудями; ее руки и ноги делали эти маленькие, красивые движения, благодаря которым она оставалась на месте или как молния проносилась через резервуар. Я по-прежнему вижу ее в воде.

Она познакомила меня со своими призраками, я показала ей моих: Отринью: Среднестатистическую Джейн: Малышку Гляньте-на-меня. Вот так пара: Простушка Джейн и Русалочка. В ближайшие дни и месяцы нам предстояло сделаться друг для друга поддержкой и опорой. Луна в то время была диким местом. Теперь она старая, как я. Но тогда, в те ранние дни, она представляла собой край богатства и опасностей, возможностей и смерти. Край молодых и амбициозных. Чтобы выжить на Луне, нужна была агрессия. Она всячески пыталась тебя убить: силой, обманом, соблазном. На одну женщину приходилось по пять мужчин, и это были молодые самцы, среднего класса, образованные, амбициозные и испуганные. Для мужчин Луна являлась небезопасным местом, и еще менее безопасной она оказалась для женщин. Для женщин дело заключалось не только в Луне как таковой, но и в мужчинах. И мы все боялись, постоянно. Боялись, когда поднимался лунный лифт, чтобы встретить нас, состыковавшись с транспортной капсулой, и это означало, что идти можно только вперед. Мы нуждались друг в друге, и мы держались, цеплялись друг за друга, одетые в скафандры, пока ехали вниз.

Секс в невесомости? Чрезвычайно перехвален. Все движется не туда, куда надо. Все от тебя убегает. Нужно привязываться, чтобы обрести опору. Больше похоже на обоюдный бондаж.

* * *

Мы вышли из дока «лунной петли» – тогда существовал только один транспортный лифт, на полярной орбите, – и было нас сто двадцать Джо Лунников. Это старое выражение, одно из самых старых на Луне. Джо Лунник. Отдает радостью, широко распахнутыми глазами и невинностью. Мы такими и были.

Еще до того, как их ввели официально, КРЛ помещала чибы на наши глазные яблоки. У нас было десять бесплатных вдохов, потом мы начинали платить. И платим с той поры. Воздух, вода, углерод, данные. Четыре Базиса. Вы здесь родились, вы не знали времени, когда в глазу не было бы этих цифр. Но вот что я скажу: когда в первый раз видишь, как цифры изменились, потому что что-то случилось с рынком, тебе становится трудно дышать. Ничто так не доказывает, что ты больше не на Земле, как выдох по одной цене и вдох по другой. Потом нас запихнули в медчасть. Хотели поглядеть на мои кости. Ну кто думает о костях? Для Джо Лунников все внове, все от них чего-то требуют. Надо научиться двигаться – и даже стоять. Научиться видеть и слышать. Все узнаешь про свою кровь, про сердце и пыль, которая, скорее всего, тебя и убьет. Запоминаешь, как эвакуироваться, и что делать в случае сигнала о разгерметизации, и по какую сторону от двери следует оказаться, и когда ее безопасно открывать. Учишься, когда можно помочь человеку, а когда нужно бросить его. Учишься жить друг на друге, дышать чужим воздухом, пить чужую воду. Узнаешь, что после твоей смерти КРЛ тебя заберет и переработает на углерод, кальций и компост. Узнаешь, что твое тело тебе не принадлежит. Тебе ничего не принадлежит. С того момента, как ты сходишь с «лунной петли», ты все арендуешь.

О костях ты не думаешь, но они разрушаются под кожей час за часом, день за днем, месяц за месяцем, теряют массу и структуру. Опять-таки, сестра, вы родились здесь. Это ваш дом. Вы никогда не вернетесь на Землю. Но у меня было окно, на протяжении которого я могла вернуться. У меня было два года до того момента, когда плотность моих костей и тонус мышц разрушились бы до такой степени, что земное тяготение сделалось бы для меня смертельным. Два года. У всех срок был одинаковым: два года. Он по-прежнему такой же для каждого Джо Лунника, который прибывает в Меридиан в поисках страны неограниченных возможностей. У всех наступает Лунный день, когда надо решать: остаться или уйти?

Мои кости проверили. Кости Ачи проверили. И мы про них забыли.

Мы с Ачи переселились в бараки. Джо Лунников разместили на складе, где помещение разделялось перегородками, чтобы обозначить жилое пространство. Санузлы и столовые были общими. Никакой частной жизни: что ты не мог увидеть, мог услышать, а что не мог услышать, мог унюхать. Ох, этот запах… Нечистоты, озон, пыль, немытые тела. Женщины, как и следовало ожидать, сбивались в стаи: мы с Ачи обменялись каморками, чтобы жить рядом друг с другом, а потом убрали перегородку, сделав общую комнату. Той ночью мы провели маленький ритуал и поклялись до смерти хранить сестринскую верность, скрепив клятву коктейлями со странным вкусом, сделанными из водки местного производства. Люди прожили на Луне всего пять лет и уже наладили производство водки. Мы делали украшения из фабричного мусора, мы выращивали гидропонные цветы. У нас образовалась своя компания, мы устраивали вечеринки и сделались центральным пунктом по торговле тампонами. Это было что-то вроде тюремной экономики, с тампонами вместо сигарет. У нас с Ачи было естественное общественное притяжение. Мы притягивали женщин и мужчин, которые устали от громких речей и мачизма: мы переделаем мир, мы покорим Луну: мы возьмем эту скалу и вытрясем из нее миллион битси. Трахнем-ка эту Луну. Я никогда не была в армии, но думаю, что она немного напоминает Луну в те ранние времена.

Мы не были в безопасности. Никто не был в безопасности. Десять процентов Джо Лунников умирали на протяжении трех месяцев. В первую же неделю шахтера из Синьцзяна раздавило дверью шлюзовой перемычки. Двадцать четыре человека вылетели из Кору на моем МТА: трое умерли еще до того, как мы прошли инструктаж по работе на поверхности Луны. Одним из них был мужчина, который летел в кресле рядом со мной. Я уже не помню его имени. Мы переработали их тела и использовали, мы съели овощи и фрукты, удобренные ими, и выкинули из головы мысли о крови в почве. Выживает тот, кто умеет не видеть и не слышать некоторые вещи.

Я тебе уже сказала про лунную вонь. Воняло в основном мужчинами. Тестостероном. Постоянное сексуальное напряжение повисло в воздухе. Каждая женщина испытала насилие. Со мной это случилось однажды. Он был более опытным работником, пылевиком; это произошло в шлюзе, когда я надевала учебный скафандр. Он попытался засунуть руку куда не надо, я его схватила и швырнула в другой конец шлюза. Команда бразильского джиу-джитсу Университета Сан-Паулу. Отец бы гордился. Проблем с этим мужчиной или с другими у меня не было, но я все равно боялась, что они заявятся целой бандой. С бандой я бы не справилась. Мне могли причинить боль, даже убить. Существовали контракты и кодексы поведения, но за их исполнением следили только менеджеры компании. Сексуальное насилие наказывалось дисциплинарным взысканием.

Но Ачи не знала бразильского джиу-джитсу. Она не умела драться и не смогла защититься, когда какой-то мужик попытался ее изнасиловать. У него ничего не вышло – несколько других мужчин оттащили его. Повезло. Если бы я его застукала, прирезала бы. Эти мужчины меня порадовали. Они поняли, что мы должны найти способ жить вместе. Что Луна не может стать новой Землей. Если мы пойдем друг против друга, то все умрем. Но я подумывала о том, чтобы разыскать этого мужчину и убить. Корта режут. Таково наше имя. Мы суровые, острые, быстрые. На Луне есть миллион способов убить человека с умом. Я долго и старательно над этим размышляла: должно ли свершить тайную месть или пусть мое лицо будет последним, что он увидит? Я выбрала другой путь. Я на многое способна, но я не убийца.

Для обидчика Ачи я использовала более медленное и изысканное оружие. Я разыскала его учебную бригаду поверхностных работ. Слегка подправила термостат в его скафандре. Это должно было выглядеть безупречно, как аппаратный сбой. Я хороший инженер. Он не умер. И не должен был умирать. Я считаю его отмороженный большой палец и три пальца на ноге своими трофеями. Все знали, что это я, но доказать так и не смогли. Мне понравилась легенда. Из-за нее мужчины на меня глядели со страхом, вот и славно. Его звали Ханиф. Со своей больничной кровати он клялся, что изнасилует меня и зарежет. Но ко времени, когда его выпустили из медчасти, мы с Ачи уже получили свои контракты и уехали.

Ачи заключила договор с Асамоа, ей предстояло разрабатывать экосистемы для их нового агрария под кратером Амундсена. Мой контракт с «Маккензи Металз» означал отправку в открытое море. Она должна была стать землекопом, а я – пылевиком. Через два дня нам предстояло расстаться. Мы привязались к баракам «И» и «А», мы привязались к своей комнате, к друзьям. Друг к другу. Мы боялись. Другие женщины закатили для нас вечеринку; лунные мохито и хоровое пение под аккомпанемент музыкальных программ на планшетах. Но прежде музыки и выпивки: особый подарок для Ачи. Ее работа на АКА означала, что она все время будет проводить под землей, копать, черпать и засевать. Ей не придется выходить на поверхность. Она может провести всю свою карьеру – всю свою жизнь – в пещерах, лавовых трубках и громадных аграриях. Она никогда не увидит неба таким, какое оно есть.

Я пустила в ход все свое обаяние и репутацию, но аренда скафандра все равно была космологически дорогой. Я заключила договор на тридцать минут в «панцире» общего назначения для поверхностных работ. Он был бронированным и громадным по сравнению с моим гибким пов-скафом, нарядом женщины-паука. В шлюзе, пока наружная дверь плавно поднималась, мы держались за руки. Мы прошли по рампе, оставив отпечатки своих ботинок среди сотни тысяч других отпечатков. Прошагали несколько метров по поверхности, по-прежнему держась за руки. Там, за коммуникационными башнями и силовыми реле, за станциями зарядки для автобусов и роверов, за серым краем кратера, изгибавшимся вдоль близкого горизонта, и за тенями, которые никогда не знали солнца; там, над границей моего мирка, повисла полная Земля. Полная, голубая и белая, в пятнах зелени и охры. Круглая, невероятная и такая красивая, что мне слов не хватит описать. Была зима, и к нам было обращено Южное полушарие; океаническая половина планеты. Я увидела огромную Африку. Я увидела мою дорогую Бразилию.

Потом ИИ скафандра напомнил, что срок аренды скоро заканчивается, и мы повернулись к голубой Земле спиной, вернулись в недра Луны.

Той ночью мы пили за работу и друзей, за любовь и кости. Утром мы расстались.

Прошло шесть месяцев, прежде чем я снова увидела Ачи. Шесть месяцев в Море Изобилия я просеивала пыль. Меня разместили на базе «Маккензи Металз» в кратере Мессье. База была старая, тесная, скрипучая: бульдозеры выкопали в реголите траншеи, куда засунули отсеки базы. Очень часто мне приходилось эвакуироваться в недавно выкопанные более глубокие уровни из-за радиационной тревоги. Каждый раз, когда я видела, как на линзах вспыхивает желтый трилистник сигнала тревоги, у меня сжимались яичники. Днем и ночью туннели тряслись от вибрации, которую порождали землеройные машины, пожиравшие камень где-то внизу. На базе Мессье жили восемьдесят пылевиков.

Был там один милый парень по имени Чуюй. Дизайнер 3D-печати. Добрый, смешной и талантливо владевший собственным телом. После месяца смеха и приятного секса он предложил мне присоединиться к его амории: Чуюй, его амор в Царице, его амор в Меридиане, ее амор также в Меридиане. Мы обговорили условия: шесть месяцев, с кем мне позволялось и не позволялось заниматься сексом, встречи с людьми, не входившими в аморию, привлечение других к участию в амории. Уже тогда у нас были никахи. Чуюй признался, что ему понадобилось так много времени, чтобы сделать мне предложение, потому что у меня была особая репутация. Слухи о том, что случилось с обидчиком Ачи, достигли Мессье. «С амором я бы так не поступила, – сказала я, – разве что он бы меня всерьез спровоцировал». Потом я его поцеловала. Амория даровала мне тепло и секс, но… с Ачи и не сравнить. Мы разговаривали или переписывались почти каждый день, однако я все равно чувствовала отчуждение. Любовники и друзья – это разные вещи.

Получив увольнительную на десять дней, я первым делом подумала о том, что хочу провести ее с Ачи. Я видела разочарование Чуюя, когда поцеловала его на прощание в шлюзе для автобусов в Мессье. Это не было предательством: я внесла в контракт положение о том, что не стану заниматься сексом с Ачи Дебассо. Мы были подругами, не любовниками. Ачи встретила меня в конечном пункте железной дороги в Ипатии, и, спускаясь к Царице Южной, мы болтали и смеялись. Как же нам было весело…