Читать книгу "Новая Луна"

– Ничего подобного.

«Senhor Corta está acessando a sua impressora»[19]19
  Сеньор Корта получил доступ к твоему принтеру (порт.).


[Закрыть], – говорит Хетти. Принтер выдает шорты (короткие), топ-бра (откровенный) и пятипалые кроссовки. Предписания ясны. Марина переодевается в своей ванной комнате. Пытается натянуть топ пониже, шорты – повыше. Чувствует себя обнаженней обнаженного. В комнате ее босс, а она даже не понимает, что он делает, зачем явился, кто он такой и что он такое на самом деле.

– Для тебя. – Карлиньос достает из принтера охапку зеленых шнуров. – Даю тебе символ своего ориша, Огуна. – Он показывает, как обвязать шнурами суставы, какой длины хвост нужно оставить. Кроссовки как будто сосут ее пальцы. – Ты же бегать умеешь, верно?

Марина следует за ним по ладейру. Лестницы узкие и с невысокими ступеньками, передвигаться трусцой по ним трудно. Прохожие вжимаются в стены и приветствуют их кивками. Она бежит рядом с Карлиньосом по Третьему, параллельно центральному проспекту, но на три уровня выше. Мимо проносятся велосипеды и моту. Марина чувствует запах кукурузы на гриле, горячего масла, жарящегося фалафеля. Из крошечных, вырезанных прямо в скале баров на пять табуретов доносятся музыкальные ритмы. Небесная линия тускнеет, окрашивается в пурпурно-алые оттенки. На перекрестке Карлиньос сворачивает налево. Теперь их путь освещают лампы. Из Т-образного пересечения туннелей впереди доносятся звуки, напоминающие песнопения. Потом Марина видит, как по туннелю мчится компания бегунов, над которыми зависла свита фамильяров. Обнаженная кожа блестит от масла, пота, краски для тела. Кисточки и шнуры струятся от локтей и колен, запястий и шей, лбов. Раздается пение. Они поют. От удивления Марина едва не замирает как вкопанная.

– Давай догоняй, – говорит Карлиньос и отрывается на полметра. Марина бросается за ним. Она не бегунья, но у нее все еще земные мышцы, и догнать его легко. Карлиньос сворачивает в широкий служебный туннель, плавно уходящий влево. Марине незнакома эта часть Жуан-ди-Деуса. Впереди компания бегунов, плотно сбитый пелотон[20]20
  Пелотон (или пелетон) – основная компания бегунов в спортивной гонке.


[Закрыть]. Благодаря лунной гравитации они движутся плавными рывками, точно газели. Точно морские волны. Сквозь песнопения Марина слышит барабаны, свистки, звон напальчиковых тарелок. Карлиньос пристраивается в хвосте. Марина отстает от него на два шага. Бегуны расступаются, чтобы принять их, и Марина легко подстраивается под их темп.

– Прибавь ходу, – зовет Карлиньос и вырывается вперед.

Марина ускоряется и следует за ним в сердце стаи. Растворяется в ритме – он становится ритмом ее сердца, ее ног. Поющие голоса взывают к ее голосу. Она не понимает слов, но хочет к ним присоединиться. Она выходит за пределы своего «я». Ее чувства, ее личное пространство соединяются внахлест с бегунами вокруг, и в то же самое время она блистательным образом осознает собственное тело. Легкие, нервы, кости и мозг достигли единства. Она движется без усилий, безупречно. Каждое чувство выкручено на максимум. Она слышит барабаны в своих коленях, в пятках. Чувствует запах пота Карлиньоса. Игра кистей по ее коже эротична. Она различает каждую парящую пылинку. Она узнает татуировку на плече бегуньи во главе стаи, и, как если бы взгляд был прикосновением, Саадия из ее бригады поворачивается, признает ее. Волна неразбавленной радости проходит по всему телу Марины.

Слова. Теперь она их понимает. Они на португальском, на языке, который она не до конца выучила, на диалекте, который она не может постичь, но их значение теперь проясняется. «Святой Георгий, владыка железа, супруг мой. Святые бьют смело. Есть вода у святого Георгия, но купается он в крови. Две сабли есть у святого Георгия. Одна – чтоб резать траву, другая – чтобы делать отметины. Одежды пламенные носит он. Рубашку из крови носит он. Три дома у него. Дом сокровищ. Дом благосостояния. Дом войны». Слова у нее в горле, слова у нее на губах. Марина понятия не имеет, как они там оказались.

– Прибавь ходу, Марина, – в третий раз говорит Карлиньос, и они вместе движутся сквозь плотную толпу бегунов и фамильяров над их головами. Перед Мариной пустота. Туннель изгибается впереди, уходит в вечность. Она чувствует кожей прохладные порывы ветра. Могла бы бежать так все время. Тело и разум, душа и чувства стали единым целым, более великим и восприимчивым, нежели любая из его частей. – Марина. – Голос зовет ее вот уже некоторое время. – Отходим. – Они отрываются от лидирующей позиции и уходят в сторону. – Поворачивай направо.

Физически больно оставлять бегунов, уходя в поперечный туннель, но эмоциональная обида еще больней. Марина резко останавливается, упираясь руками в бедра, опустив голову, и воет от утраты. Она слышит, как голоса, барабаны и звон исчезают в отдалении вместе с бегунами, и чувствует себя так, словно ее вышвырнули из страны эльфов. Такт за тактом Марина вспоминает, кто она такая. Кто он такой.

– Простите. О боже.

– Лучше продолжать двигаться, или случится судорога.

Она принуждает свое тело к болезненному бегу трусцой. Поперечный туннель выходит на Третий уровень квадры Санта-Барбара. Небесная линия темна, квадра светится – низкие озера уличных огней, десять тысяч окон. Теперь Марине холодно.

– Как долго я…

– Два полных оборота. Шестнадцать километров.

– Я не заметила…

– И не должна. В этом весь смысл.

– Как давно…

– Никто не знает наверняка, но это происходит всю мою жизнь. Идея в том, что бег никогда не останавливается. Бегуны приходят, бегуны уходят. Мы бежим по кругу, минуя всех святых. Это моя церковь. Здесь я исцеляюсь, здесь исчезаю на время. Здесь я перестаю быть Карлиньосом Кортой.

Теперь груз тех шестнадцати километров снисходит на бедра и икры Марины. До предзапусковых тренировок она бегала редко и с неохотой. Это другое. Часть ее всегда будет там, всегда будет бежать в вечно вращающемся молитвенном колесе. Ей не терпится вернуться.

– Спасибо, – говорит она. Лишние слова могут испортить момент. – И куда мы теперь?

– Теперь, – отвечает Карлиньос Корта, – мы в душ.

Анелиза Маккензи спускается по винтовой лестнице из спальни и попадает во внутренности мухи; взорванные, развернутые, увеличенные и аннотированные. Крылья раскатаны до лопастей; глаза распались на составляющие их линзы; вокруг ее головы вертятся лапки, усики и хоботок, наночипы и протеиновые процессоры. В центре комнаты спиной к Анелизе сидит Вагнер – обнаженный, каким ему нравится быть, когда надо сконцентрироваться; он подзывает и отпускает части мухи, увеличивает и накладывает друг на друга изображения, и Анелиза все это видит. Это блестяще, это головокружительно! Особенно в четыре тридцать утра.

– Ана.

Она не произвела ни единого звука, какой услышала бы сама, но Вагнер различил ее на фоне царящего в квартире шипения, гудения и скрипа. Все начинается с повышенной чувствительности, неугомонности, безграничной энергии. Эта бессонница – кое-что новенькое.

– Вагнер, это…

– Погляди-ка сюда.

Вагнер откидывается на спинку кресла, рукой обхватывает Анелизу за зад. Его другая рука вертит по комнате расчлененную муху.

– Что это? – спрашивает Анелиза.

– Это муха, которая пыталась убить моего брата.

– Прежде чем ты поспешишь с выводами: это не я, мы тут вообще ни при чем.

– О, я в этом уверен. – Вагнер тянется вперед, вытаскивает из «взорванной» мухи узел протеинового контура и отключает все остальное. – Видишь? – Он поворачивает руку, увеличивает узел, пока тот не заполняет всю маленькую комнату; мозг из сложенных белковых молекул.

– Ты же знаешь, у меня к таким штукам нет таланта. – Анелиза занимается специализированной мета-логикой и играет на ситаре в классическом персидском ансамбле.

– Эйтур Перейра не знал бы, что искать. И даже ребята из научно-исследовательского отдела ничего бы не нашли. У меня ушло некоторое время, чтобы разобраться, но когда я увидел, то подумал, что это оно и есть, и я все разложил по полочкам, и это было, ну, понимаешь, написано на каждой молекуле, она как будто нацарапала свою метку повсюду, просто надо знать, что ты ищешь, надо знать, как это увидеть!

– Вагнер…

– Я слишком быстро говорю?

– Именно. По-моему, начинается.

– Не может быть. Слишком рано.

– Оно начиналось все раньше и раньше.

– Не может быть! – огрызается Вагнер. – Это как часы. Солнце встает, солнце садится. Такое не изменить. Это астрономия.

– Вагнер…

– Прости. Прости. – Он целует впадину на ее животе и чувствует, как напрягаются мышцы под медовой кожей, и ему такое очень сильно нравится, потому что это не техника, не коды и не математика; это физика и химия. Но он чувствует перемену – она приближается, как рассвет. Вагнеру казалось, его настроением руководили увлеченность и целеустремленность, но на самом деле причиной увлеченности была происходящая с ним перемена. Во время полной Земли он может работать сутками, самозабвенно. – Мне надо в Меридиан.

Он чувствует, как Анелиза отстраняется.

– Ты же знаешь – я ненавижу, когда ты туда уезжаешь.

– Там женщина, которая сделала этот процессор.

– Раньше тебе никогда не требовались оправдания.

Он опять целует ее подтянутый живот, и она запускает руку ему в волосы. Анелиза пахнет ванилью и кондиционером для белья, которым обработана постель. Вагнер делает глубокий вдох и отстраняется.

– Мне надо еще поработать.

– Ступай в постель, Анелиза, – говорит она, обращаясь к самой себе.

– Я поднимусь позже.

– Не поднимешься. Обещай, что будешь здесь утром.

– Буду.

– Ты не пообещал…

Когда Анелиза уходит, Вагнер раскидывает руки и сводит ладони в медленном хлопке, призывая взорванные элементы мухи-убийцы. Он запускает их вращаться по медленной орбите вокруг себя, выискивая другие улики, ведущие к ее создателям, но ему не удается сконцентрироваться. На границе слышимости, на границе всех чувств Вагнер слышит призыв своей стаи по другую сторону Моря Спокойствия.

Для Павильона Белого Зайца Ариэль Корта надевает репринт Диор-1955 шоколадного цвета; у блузы короткие цельнокроеные рукава из кружева шантильи, глубокий вырез и рюши. Шляпка-таблетка, украшенная коричневой шелковой розой, перчатки до середины предплечья, сумка и туфли в тон. Не того же цвета – это было бы отвратительно. Ариэль выглядит профессионально, но не чопорно.

Рецепционист провожает ее наверх, в конференц-зал. Отель обставлен со вкусом, сервис ненавязчивый, но до самых дорогих или самых напыщенных заведений Меридиана ему далеко. В лифте Ариэль выключает Бейжафлор, как ей было предписано. На определенном уровне политической и социальной жизни постоянное подключение к сети только мешает. Нагаи Риеко приветствует Ариэль в вестибюле, где советники общаются, пьют чай, берут с подносов сладкие бобовые баоцзы[21]21
  Баоцзы – популярное китайское блюдо, небольшой пирожок, приготовленный на пару.


[Закрыть]. Советников четырнадцать, считая тех членов, которые покидают собрание. Столь много изысканных платьев, столь много обнаженных плеч. Ариэль чувствует себя так, словно ее пригласили на тайную секс-вечеринку с дурной репутацией: непристойно, слегка скандально.

Риеко знакомит ее с остальными. Цзайю Сунь, глава отдела развития в «Тайян»; Стефани Мэйор Роблес, специалист по педагогике из Царицы Южной. Профессор Моника Дюжарден с факультета астрофизики Университета Невидимой стороны. Доу Суу Хла, чья семья связана с Асамоа кровью и бизнесом, Атаа Афуа Асамоа из Котоко и ее чрезмерно активный ручной сурикат, которого никак не удается приструнить. Модный шеф-повар Марин Олмстед: Ариэль моргает, увидав его. «Все так делают», – говорит шеф-повар. Он в «Белом Зайце» четыре года. Петр Воронцов из ВТО. Марлена Лесник из «Санафил Хелф», главного учреждения по медицинскому страхованию. Шейх Мухаммед эль-Тайиб, великий муфтий Центральной мечети Царицы Южной, ученый и правовед, известен своей фетвой, избавляющей тех, кто прижился на Луне, от необходимости совершать хадж. Найлз Ханрахан, покидающий совет, и В. П. Сингх – поэт, его замена. Шесть женщин, пять мужчин, один нейтро, все успешные, профи и при деньгах.

– Видья Рао. – Маленькое, пожилое нейтро энергично пожимает руку Ариэль. – Радо знакомству, сеньора Корта. В «Белом Зайце» уже давным-давно ощущалась необходимость в присутствии вашей семьи.

– И я тоже рада, – говорит Ариэль, но уже сканирует комнату, умная как сурикат, прикидывая, как бы занять в этом обществе лидирующую позицию.

– Необходимость ощущалась давным-давно, – опять говорит Видья Рао. – Я было доктором математики в Университете Невидимой стороны, но последние десять лет вхожу в совет директоров «Уитэкр Годдард».

Ариэль резко переводит внимание на нейтро.

– Форвардные сделки Рао.

Видья Рао хлопает в ладоши в знак признательности.

– Спасибо. Я польщено.

– Я знаю про форвардные сделки Рао, но на самом деле их не понимаю. Мой брат регулярно спекулирует с их помощью.

– А я-то подумало, Лукас Корта слишком осторожен для спекуляций на форвардном рынке…

– Так и есть. Я имела в виду Рафу. Лукас настаивает, чтобы он использовал для спекуляций только собственные деньги.

Рафа объяснял форвардные сделки Рао несколько раз – слишком много. Это финансовый инструмент – вариация фьючерсной сделки, основанной на задержке связи в 1,26 секунды между Землей и Луной: таково время, которое требуется любому сигналу, путешествующему со скоростью света, чтобы преодолеть 384 000 километров. Этого времени достаточно для того, чтобы между земным и лунным рынками открылись «ценовые ножницы»: разница в ценах, которой могут воспользоваться трейдеры. Форвард Рао – краткосрочный контракт купли-продажи на лунной бирже деривативов по фиксированной цене. Если лунные цены упадут, ты получаешь деньги. Если вырастут, ты вне игры. Как и вся торговля фьючерсами, это игра в угадайку; хорошая, подкрепленная железным законом скорости света. В этом месте Ариэль Корта перестает что-либо понимать. Прочее – абракадабра. Для ИИ, которые ведут на электронных рынках торговлю, руководствуясь миллисекундами, 1,26 секунды – эон. Миллиарды форвардов, триллионы долларов торгуются туда-сюда между Землей и Луной. Ариэль слышала, что Воронцовы подумывают о создании автоматизированной трейдинговой платформы в точке Лагранжа L1 между Луной и Землей, что позволило бы создать вторичный форвардный рынок с временно́й задержкой 0,75 секунды.

– Лукас убежден, что никогда нельзя инвестировать в то, чего не понимаешь.

– Лукас Корта – мудрый человек, – говорит Видья Рао с улыбкой.

Двери в конференц-зал открываются. Внутри низкие столы, мягкие диваны, обтянутые выращенной в чанах кожей, подобранные со вкусом произведения искусства.

– Пройдемте?

– Разве не стоит подождать Орла? – спрашивает Ариэль.

– О, его не приглашали, – говорит Видья Рао. – Марин – наш связной. – Э[22]22
  Автор романа использовал по отношению к гендер-нейтральным и гендер-флюидным персонажам местоимения, отличающиеся от традиционных.


[Закрыть] кивком указывает на знаменитого шеф-повара.

– Все очень неформально, – говорит судья Риеко, стоя у дверей. Они с Найлзом Ханраханом остаются снаружи, а Ариэль следует за Видьей Рао в зал. Сотрудники отеля закрывают двери, и заседание Павильона Белого Зайца начинается.

– Привет.

Коджо Асамоа лежит лицом к стене. Медицинские боты порхают и мечутся туда-сюда над ним. При звуке голоса Лукасинью он переворачивается и садится от удивления.

– Привет! – Взмах руки изгоняет медицинские машины. Они сбиваются в стайки по углам комнаты – цифровой эквивалент беспокойства. Доступ в медицинский центр оказался не таким простым делом теперь, когда Лукасинью – «отключенный парень». Григорий Воронцов все устроил. Он всегда был лучшим кодером в коллоквиуме.

– Что на тебе надето?

Лукасинью щеголяет в скаф-трико. Ариэль напечатала ему высококлассные модные шмотки, но он один раз их надел, а потом сложил в ранец. Теперь ему нравится, как выглядит скаф-трико. В нем он этакий тощий бунтарь. Бросается в глаза. Люди провожают его взглядами, когда он проходит мимо. Это хорошо. Может, даже получится стать законодателем моды.

Он целует Коджо в губы, по-мужски.

– Как ты?

– Скучно-скучно-скучно-скучно-скучно.

– Но ведь все в порядке?

Коджо откидывается назад, закинув руки за голову.

– Все еще выкашливаю частицы легких, но теперь хоть могу лежать на собственной заднице. – Он приподнимает левую ногу. Она заключена в нечто похожее на ботинок от пов-скафа, и трубки от этой штуки уходят в основание кровати. – Мне выращивают новый палец. Напечатали кость, подсадили стволовые клетки. Примерно через месяц будет готово.

– Я тебе кое-что принес.

Лукасинью достает из ранца герметичный пакет, открывает. Медицинские боты взволнованно роятся, когда их сенсоры регистрируют шоколад, сахар, ТГК. Коджо приподнимается на локте, берет предложенный брауни, обнюхивает.

– И с чем они?

– С кайфом.

– Говорят, вы с Григорием Воронцовым изрядно покайфовали.

– Кто говорит?

– Афуа.

– На этот раз она права.

Коджо садится в постели. Лицо у него растерянное.

– Что случилось с Цзиньцзи?

– Я его не ношу.

Не носить фамильяра – все равно что не носить одежду. Или кожу.

– Афуа сказала, ты сбежал из семьи. Отец отрезал тебя от счетов.

– И по этому поводу она тоже права.

– Ого. – Коджо внимательно разглядывает Лукасинью, будто высматривая грехи или паразитов. – Это самое… ты хоть дышать-то можешь?

– До такого бы никогда не дошло. Бабушка его бы не простила. Она меня любит. С водой тоже все нормально, однако он заморозил мои счета по углероду и данным.

– Как ты деньги зарабатываешь?

Лукасинью разворачивает наличку веером.

– У меня полезная тетушка.

– Я такого раньше никогда не видел. Можно понюхать? – Коджо машет банкнотами под носом. Вздрагивает. – Подумать только, сколько рук их щупали.

Лукасинью садится на кровать.

– Коджо, как долго ты собираешься тут быть?

– Что тебе нужно?

– Просто если ты не пользуешься своей квартирой…

– Тебе нужна моя квартира?

– Я тебе жизнь спас. – Лукасинью немедленно жалеет, что пустил в ход козырь. Это выигрышный шаг, это подлый шаг.

– Ты поэтому сюда явился? Просто чтобы спрятаться в моей квартире?

– Нет, совсем нет… – Лукасинью меняет курс. Слова не помогут. Он предлагает брауни. – Я их сделал для тебя. Правда.

– Мне не положено никакого кайфа, пока палец не отрастет, – говорит Коджо и берет один брауни. Кусает. Тает. – Ох, дружище, как круто… – Он приканчивает брауни. – Ты и впрямь хорош в этом деле. – Наполовину съев второй брауни, Коджо Асамоа говорит: – Квартира твоя на пять дней. Я уже перепрограммировал замок на твою радужку.

Лукасинью забирается на кровать и сворачивается клубочком у ног Коджо, точно ручной хорек. Теперь и он берет брауни. Медицинские боты жужжат и роятся, регистрируют у своего пациента растущий уровень наркотической интоксикации. Два подростка жуют и хихикают, вместе им хорошо.

Высокие двойные двери открываются, советники поднимаются со своих диванчиков и неторопливо уходят; в шуме голосов не различить отдельных разговоров. Заседание Павильона Белого Зайца подошло к концу.

– Итак, сеньора Корта, что вы скажете о первом знакомстве с лунной политикой? – Банкир Видья Рао незаметно оказывается возле Ариэль.

– Она на удивление банальна.

– Внимание к банальным вещам сохраняет нам жизнь, – говорит Видья Рао. Шеф-повар Марин Олмстед спешит в вестибюль лифта, ему не терпится вернуть фамильяра в рабочий режим и отчитаться перед Джонатоном Кайодом. – Разумеется, политика не обязана быть до такой степени банальной. – Э касается руки Ариэль, приглашая задержаться, о чем-то поговорить тайком. – Существуют советы внутри советов.

– Я только успела разместиться за столом в этом совете, – замечает Ариэль.

– Ваша кандидатура не получила единогласного одобрения, – отвечает банкир. Э приглашает Ариэль присесть рядом. От прикосновения чанной кожи она, как обычно, покрывается мурашками. Не может забыть, что вырастили эту кожу из человеческих клеток.

– Называть имена было бы неразумно, – замечает Ариэль.

– Конечно. Кое-кто из нас прилагал все усилия к тому, чтобы вас приняли. Я было одним из них. Я следило за вашей карьерой с интересом. Вы исключительная молодая женщина, вас ожидает блестящее будущее.

– Я слишком тщеславна, чтобы краснеть, – признается Ариэль. – Тоже на это надеюсь.

– О, моя дорогая, это не пустые мечтания, – говорит Видья Рао. Глаза эо сверкают. – Все было смоделировано с высокой степенью точности. Форварды Рао – лишь самое малое из моих достижений. Чего желает каждый инвестирующий банк, так это возможности заглянуть в будущее. Предсказать, какие цены продержатся долго, а какие – нет, что дало бы нам мощное преимущество.

– Вы сказали «нам», – говорит Ариэль.

– Сказало, не так ли? Последние семь лет я создавало алгоритмы для моделирования рынков. В результате я создало теневые рынки, работающие на квантовых компьютерах, опираясь на которые можно делать обоснованные предположения по поводу того, как будет развиваться ситуация на настоящих рынках. Точность изумительная, хотя инструмент оказался менее полезным, чем мы себе представляли, – используя эту информацию, мы, скажем так, разоблачаем себя, и рынок действует наперекор нам, аннулируя любое преимущество, которое хотела бы получить «Уитэкр Годдард».

– Абракадабраномика, – говорит Ариэль. – Черная магия. – Она раздвигает вейпер на полную длину и закрепляет. Зажигает, вдыхает, выпускает вьющуюся струйку пара.

– Мы нашли более полезное применение для техники, – говорит Видья Рао. Э наклоняется вперед, вынуждая Ариэль посмотреть эу в глаза. – Пророчества. Впрочем, никакой религиозной тарабарщины. Речь о полезных предсказаниях, основанных на грамотных прикидках, которые проистекают из мелкомасштабного компьютерного моделирования. Моделирования лунной экономики и лунного общества. У нас три независимые системы, каждая прорабатывает модель. «Тайян» сконструировал три квантовых универсальных ЭВМ, я разработало алгоритмы. Мы их называем Три Августейших: Фу Си, Шэньнун и Желтый Император. Эти трое редко соглашаются друг с другом – в их выходных данных приходится выискивать закономерности, – но они с высокой долей уверенности пришли к согласию относительно одного человека. Вас.

Внешне Ариэль спокойна и элегантна – такова ее маска для посторонних, – но внутри она чувствует, как от сердца до самой сердцевины мозга пробегает волна холодного электричества.

– Не уверена, что мне по нраву известие о том, что некое тайное собрание квантовых компьютеров провозгласило меня Избранной.

– Ничего столь тенденциозного. Мы просто смоделировали Пять Драконов. Вы главные творцы экономического и политического общества Луны. Вы показали себя важной фигурой в семье Корта. Важной фигурой!

– Но бу-хвэджан у нас Рафа.

– А Лукас – сила позади трона. Вы же знаете, он планирует захватить компанию. Ваши мальчики талантливы, но предсказуемы.

– И вы предсказали мою непредсказуемость. – Ариэль выпускает еще одну струю пара. Без усилий, хладнокровно. Внутри у нее все искрится от бдительности.

– Три Августейших были единодушны. Три Августейших никогда не проявляют единодушия. Скажу откровенно, Ариэль. Мы желаем сделать ставку на ваш потенциал.

– Вы говорите не про «Уитэкр Годдард».

– Я говорю о некоем движении, о призраке, о философии, об отклонении.

– Если вы намекаете на борьбу добра со злом, разговор окончен. – Но маленькое нейтро привлекло ее внимание. Любопытство и тщеславие всегда находят общий язык.

– Твоя мать построила Луну. – Голос судьи Риеко. Ариэль и не заметила, как та вернулась в вестибюль. – Но политическое наследие КРЛ и Пяти Драконов в общем и целом представляет собой феодализм. Великие дома и монархия, распределяющие территории и привилегии, монополизирующие водное, кислородное и углеродное довольствие. Вассалы и сервы в кабале у своих корпораций-спонсоров. Как в Японии времен сегуната или в средневековой Франции.

Риеко садится рядом с Видьей Рао. Ариэль начинает чувствовать себя мишенью.

– Три Августейших согласны с тем, что модель недолговечна, – говорит Видья Рао. – Пять Драконов достигли пика своей мощи – в прошлом квартале прибыль от торговли деривативами превысила прибыль Пяти Драконов, и так уже третий квартал подряд. Финансовые предприятия вроде «Уитэкр Годдард» находятся на подъеме.

Ариэль глядит Видье Рао в глаза, пока э не отворачивается. Презрение Корта.

– Женщина в Гамбурге подключает машину к зарядному пункту на улице, девушка в Аккре заряжает чип своего фамильяра от школьной сенсорной панели, мальчик в Хошимине играет на диджейском оборудовании, мужчина в Лос-Анджелесе садится на поезд-экспресс до Сан-Франциско; все они пользуются гелием Корта.

– Красноречиво, сеньора.

– По-португальски звучит еще красноречивее.

– Уверено. Факт есть факт, будущее принадлежит финансам. Наша экономика бедна ресурсами и богата энергией. Очевидно, что наше будущее связано с невесомыми, цифровыми товарами.

– Невесомые товары становятся до странности тяжелыми, когда обрушиваются тебе на голову. Или Пять Крахов вас ничему не научили?

– Три Августейших…

– Мы представляем движение за независимость, – встревает Нагаи Риеко.

– Ну еще бы, – говорит Ариэль Корта с кошачьей улыбкой и медленно затягивается своим блестящим вейпером.

– У нас есть собственный павильон. Лунарианское общество.

– Опять болтовня.

– Лучше слова, чем клинки.

– И вам нужна я.

– Лунарианское общество опирается на всех Пятерых Драконов и все уровни общества.

– Мы куда демократичнее «Белого Зайца», – мимоходом замечает Видья Рао.

– Я же Корта. Мы не играем в демократию.

Видья Рао не в силах скрыть гримасу отвращения. Нагаи Риеко улыбается.

– Вы хотите пригласить меня вступить в ваше общество, – говорит Ариэль.

Видья Рао откидывается на спинку стула с искренним удивлением на лице.

– Дорогая моя сеньора Корта, мы не собираемся вас приглашать. Мы хотим вас купить.

Обзаведшись постелью и наличкой в кошельке, Лукасинью врывается в круговорот вечеринок. Молодому Корте легче легкого отыскать вечеринку. Он следует по цепи от знакомого к знакомому до квартиры Сяотин Сунь на Тридцатом, в хабе Водолея. Репутация бежит впереди него. Ты удрал от отца? То есть ни сети, ни углерода, ни единого битси? А где ночуешь?

У Коджо Асамоа. Пока он отращивает новый палец на ноге. Я спас ему жизнь. Но они переходят прямиком к следующему вопросу: «Что это на тебе надето?»

Сяотин Сунь наняла Баньяну Рамилепи, нового наркодиджея. Она смешивает и печатает разные виды кайфа, настроения и любви, превращая их в сок для батареи вейперов. Лукасинью дрейфует по вечеринке, эффектный в своем обтягивающем розовом наряде, впитывает эмпатию, религиозный восторг, удовольствие, которое лучше любого секса, эйфорию, золотую меланхолию. На двадцать минут он сильно-сильно влюбляется в невысокую широкобедрую серьезную девушку из Будиньо. Она ангел, богиня, его божественная любовь, он бы каждый день просто сидел и глядел на нее, сидел и глядел. Потом химия распадается, превращается в ничто, они сидят и пялятся друг на друга, и он капает новый сок в свой вейпер. К исходу вечера парень и девушка маркерами рисуют на его скаф-трико существ родом из галлюцинаций.

Никто не возвращается с ним в квартиру Коджо.

На вечеринке следующим вечером в квадре Ориона обнаруживаются две девушки в скаф-трико, неоново-зеленом и светоотражающем оранжевом. Лукасинью все еще пытается вспомнить, была ли одна из них на вечеринке у Сунь, когда перед ним появляется девушка с блондинистой шапкой коротких кудрей и спрашивает: «Можно взглянуть на деньги?»

Он достает банкноты и разворачивает веером, точно уличный фокусник.

А это битси?

Пять, десять, двадцать, пятьдесят, сотня.

Собирается толпа, банкноты переходят из рук в руки, их ощупывают, ими хрустят.

А если я ее просто заберу?

А если порву на две части?

А если подожгу?

«Получатся мертвые деньги, – говорит Лукасинью. – Эти штуки не застрахованы».

Парень берет банкноту в пять битси и что-то пишет на ней карандашом. Он один из тех мосус, которые чуть-чуть высовывают язык от сосредоточенности. Не привык писать.

А если так?

Он поменял «пять» на «пять миллионов».

«Никакой разницы», – говорит Лукасинью. Парень оставил еще одно послание, написанное вдоль края таким плохим почерком, что Лукасинью с трудом может прочитать. Место в квадре Антареса и время.

Квадра Антареса отстает от Ориона на восемь часов, так что Лукасинью едва хватает времени, чтобы запихать скаф-трико в стирку, чуть вздремнуть, принять душ и заказать немного углерода за наличку, прежде чем он оказывается на верхотуре Западного 97-го, в закатной темноте, и вокруг него проносятся ездоки на светящихся байках. Подъем долгий, потому что лифты и фуникулеры не принимают бумажные деньги. Он оказывается на импровизированной гоночной трассе; это пятикилометровая гонка на байках по крутому городскому маршруту. Зигзаги по эстакадам и лестничным пролетам. Впечатляющие прыжки, траектория которых пролегает высокой дугой над крышами, упираясь в узкие переулки; и дальше, дальше, поворачивая за «шпильки»[23]23
  «Шпилька» – жаргонный термин автомобилистов и гонщиков, обозначающий узкий поворот дороги на 180 градусов.


[Закрыть], ускоряясь на эстакадах, чтобы снова взлететь. Дальше и дальше, мчась во тьме на полной скорости, ориентируясь по линзам ночного видения и светящимся стрелкам, нарисованным на стенах, по фонарям Западного Антареса, свистя, чтобы предостеречь пешеходов и тех, кто гуляет по ночам. Девичья рука хватает Лукасинью и затягивает в дверной проем, когда свистки раздаются из ниоткуда, и два байка проносятся мимо, оставляя на его сетчатке светящиеся послеобразы.

«Господи, это ты?»

«Я», – говорит Лукасинью. Он стал знаменитостью. Он покупает ей муджадару в одном из киосков в верхней части «гоночной трассы», не потому что она голодная, но потому что ей хочется увидеть, как работает наличность.

«Тебе приходится все складывать в уме?»

«Это не так трудно».

Вместе они смотрят, как полосы света проносятся через переулки, над крышами и вдоль дорожек, то исчезают из вида, то появляются, когда ныряют под надстройки или огибают углы. Далеко внизу, на проспекте Бударина, маленькие световые спирали вьются вокруг друг друга: байки на финишной прямой. Время прибытия не имеет значения. Победитель не имеет значения. Сама гонка не имеет значения. Что важно, так это зрелищность, отвага, непокорность и ощущение того, что нечто чудесное свалилось с небес и озарило безопасную и заурядную лунную жизнь.

Этим вечером скаф-трико встречаются куда чаще. Два парня украшают друг друга светящейся краской, которой гонщики разрисовали свои байки. Присутствие Лукасинью каким-то образом благословило гонки. Две девушки пробираются к нему сквозь толпу. Они одеты как мужчины европейского девятнадцатого века: фраки, воротники-стойки с отогнутыми углами, цилиндры и монокли. Локоны и макияж, убивающий наповал. В руках, затянутых в перчатки, держат трости. Их фамильяры – маленькие драконы, один зеленый, другой красный. Одна из них шепчет время и место на ухо Лукасинью. Он чувствует, как она зубами прихватывает металлический штырек в его мочке. Приятная слабая боль. Абена Асамоа слизала его кровь на вечеринке в честь лунной гонки.