Читать книгу "Русская Литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 1"

«Маленькие трагедии». «Повести Белкина»

В «Маленьких трагедиях» поэт обратился к узловым этапам западноевропейской цивилизации, определившим её целостный облик и обнажившим её смысл. Западный мир дан здесь в историческом развитии от позднего Средневековья («Скупой рыцарь») к Возрождению («Каменный гость») и далее к эпохе западноевропейского Просвещения («Моцарт и Сальери»). Этот мир представлен в главных человеческих страстях: деньги («Скупой рыцарь»), искусство («Моцарт и Сальери»), любовь («Каменный гость»). Увенчивает цикл «Пир во время чумы», в котором западноевропейская личность поставлена перед земным пределом, перед главным испытанием – смертью.

Пушкин обнаруживает в «Маленьких трагедиях» свойственную его русскому гению «всемирную отзывчивость». Он перевоплощается в человека европейского Средневековья, Возрождения и доводит дух европейской культуры до максимального напряжения. В экстремальных ситуациях обнаруживается сила и слабость западной духовности. В основе её лежит культ человеческой индивидуальности, оборачивающийся разрушительным эгоизмом. Страсть к предельному обогащению становится предельным самоограблением – как внешним, так и внутренним («Скупой рыцарь»), сальерианское предательство искусства вытекает из рыцарски-самовластной преданности ему («Моцарт и Сальери»), донжуанство становится жертвой собственных любовных наслаждений («Каменный гость»).

«Каждая из трагедий, – замечает Н. Н. Скатов, – это утверждение себя личностью вопреки всему – в деньгах, в искусстве, в любви, утверждение себя в жизни, и в каждой из трагедий – опровержение личности, встречающей, в конце концов, последнее препятствие – смерть, ибо действительно такая личность, по выражению А. Хомякова, “заключается в себя, как в гроб”. Мотив смерти здесь непреходящ. Начавшись с замысла об убийстве и закончившись смертью барона в “Скупом”, он продолжится прямым убийством в “Моцарте и Сальери”. В “Каменном госте” этот мотив уже почти не умолкает: от свидания на кладбище к убийству Гуаном соперника у Лауры, к гибели Гуана от руки командора. И наконец, венчающий “Пир во время чумы”. Здесь вся идея уже в названии – жизнь и смерть. Жизнь предстаёт в своем максимуме, в напряжении всех сил. Ведь вершится веселье, “праздник жизни”, идет “пир”. Торжество жизни, вплоть до вызова, брошенного ею смерти в песне Председателя:

 
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог,
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
 

Но и смерть явлена в своём максимуме, во всей фатальности и безобразии, ничем не смягчённая и не облагороженная: “Едет телега, наполненная мёртвыми телами. Негр управляет ею”. <…> В трагической сшибке жизни и смерти возникает третье – священник со словом о Боге. Председатель отвергает его, но и сам “остаётся погружён в глубокую задумчивость”».

Пушкин и восхищён величием развернувшихся в европейском человеке жизненных сил, и поражён их самоубийственной односторонностью, приводящей человека к трагическому тупику.

«Повести Белкина» создаются одновременно с «Маленькими трагедиями», в полемическом противостоянии им. Русский мир представлен в них далеко не в идиллическом освещении. Но по сравнению с западноевропейским миром у него есть одно преимущество: он менее эгоистичен, а потому и более человечен. Люди в нём отзывчивее по отношению друг к другу, в них не угасла энергия христианского сострадания, понимания другого как себя самого. Повесть «Станционный смотритель», посвящённая судьбе «маленького человека» Самсона Вырина, открывает перспективную тему в русской классической литературе, подхваченную Гоголем в «Шинели», Достоевским в «Бедных людях», Салтыковым-Щедриным в «Запутанном деле», Чеховым в «Смерти чиновника». Значимость этой темы для Пушкина заключается не в обличении социальной забитости своего героя, а в открытии в «маленьком» человеке сострадательной и чуткой души, наделённой даром непосредственного отклика на чужое несчастье и чужую боль.

Сам рассказчик Иван Петрович Белкин и его «помощники», безвестные русские люди, рассказы которых он передаёт, привлекают не смирением, а высотою нравственных оценок всего происходящего. Это люди русские, носители тысячелетней православно-христианской культуры, враждебной эгоизму и гордыне, это люди, наделённые талантом созерцательности, художественно-бескорыстного взгляда на жизнь.

Русская провинция обретает в «Повестях Белкина» свой голос, раскрывается изнутри, в пределах её собственного мировосприятия. Пушкин открывает оказавшуюся плодотворной форму повествования – сказ. Автор не рассказывает здесь о российской глубинке сам, а как бы слушает её разные голоса от разных рассказчиков, но голоса, гармонирующие друг с другом, сливающиеся в согласный хор.

Не отрицая значимости индивидуального начала, на котором держится энергия западного исторического развития, Пушкин находит в глубине русской жизни здоровое зерно, удерживающее личность от эгоизма. Пушкин видит основу русской общности в православно-христианских культурных ценностях, вошедших в плоть и кровь национальной жизни и русского характера.

Созданная позднее петербургская повесть Пушкина «Пиковая дама» показывает крах на русской почве замыслов и «идеалов» европейского героя. Военный инженер Германн – сын обрусевшего немца, оставившего ему «маленький капитал», достаточный для безбедного существования. Но Германну этого мало: он честолюбец, одержимый жаждой обогащения, он энергичен и расчётлив. По своим устремлениям и целям он сродни героям Стендаля (Жюльен Сорель) и Бальзака (Растиньяк). Как и французские собратья, Германн наследует у романтического героя индивидуализм и энергию страстей, а также обязательное внешнее сходство с Наполеоном. Подобно западным честолюбцам, он воспринимает жизнь как игру, где всё зависит от собственного ума и ловкости. Карточная тема в повести – символ особого мироотношения и мировосприятия, свойственного европейскому герою периода наполеоновских войн и эпохи Реставрации.

Но Пушкин даёт своему герою отличную от Стендаля и Бальзака трактовку. Судьба Жюльена и Растиньяка воспринимается французскими писателями как естественная норма всякого порядочного человека. Действия Германна, алчущего богатства честолюбца, воспринимаются Пушкиным как аномалия, выпадающая из норм русской жизни. В судьбе сходящего с ума Германна Пушкин изображает нравственную и социальную болезнь века, уже охватившую Запад и начинающую угрожать России. О том, что эта угроза реальна, свидетельствует и повесть «Выстрел», входящая в цикл «Повести Белкина». Сильвио, подобно Германну и героям «Маленьких трагедий», одержим страстью мести, продиктованной завистью к противнику – счастливому сопернику за первенство в полку.

Особое место в цикле «Повестей Белкина» занимает неоконченная «История села Горюхина» – пародийная стилизация «Истории русского народа» Полевого. О деревенской жизни Пушкин рассказывает языком исторических повествователей, вызывая комический эффект несоответствия высокой формы низкому содержанию. Парадный официальный фасад российской государственности сталкивается с реальностями глубинной деревенской жизни. Открытием Пушкина в этой повести воспользуются Гоголь в «Мёртвых душах» и Салтыков-Щедрин в «Истории одного города».

Стиль реалистической прозы Пушкина отмечен лаконизмом, точностью, аскетической скупостью специальных художественных средств. Он отличается от прозы Карамзина, широко использующей приёмы стихотворной речи: восклицания, обращения к читателю, искусственную расстановку слов (поэтическая инверсия), пышные метафоры и т. п.

Пушкин сознательно ориентируется на иной тип художественного повествования. Ещё в 1822 году он замечал: «Но что сказать об наших писателях, которые, почтя за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами? Эти люди никогда не скажут “дружба”, не прибавя: “сие священное чувство, коего благодатный пламень” и пр. Должно бы сказать: “рано по утру” – а они пишут: “Едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба” – ах, как всё это ново и свежо, разве оно лучше потому только, что длиннее. <…> Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат».

Историческая тема в творчестве Пушкина 1830-х годов

18 февраля 1831 года состоялось венчание Пушкина с Н. Н. Гончаровой в Москве, в церкви Большого Вознесения на Никитской. Весну и лето молодая чета провела в Царском Селе, а осенью Пушкины переселились в Петербург. Наступил последний период жизни и творчества поэта.

Продолжая затронутую им в «Стансах» и развёрнутую в «Полтаве» тему царствования Петра Великого, Пушкин решает написать серьёзный научный труд – историю Петра. Он получает разрешение Николая I посещать государственные архивы и определяется в Коллегию иностранных дел с назначенным государем жалованьем.

Вскоре интересы Пушкина выходят за пределы петровского времени: его привлекает история Пугачёвского бунта. Он едет в Оренбургскую губернию, в места, где происходило восстание. На обратном пути поэт два месяца проводит в Болдине, переживая второй прилив творческого вдохновения.

В болдинскую осень 1833 года Пушкин написал поэмы «Медный всадник» и «Анджело», «Сказку о рыбаке и рыбке», «Сказку о мёртвой царевне». По возвращении в Петербург он издает «Историю Пугачёвского бунта» и приступает к работе над романом «Капитанская дочка».

1830–1837 годы – время писательской мудрости Пушкина. По-новому решает он теперь главную проблему своего творчества – проблему соотношения православной России с католически-протестантским Западом. Если в пору его самоопределения обращение к культурной мере Западной Европы способствовало прояснению русского своеобразия, то теперь Пушкин измеряет европейское русской мерой. В его сознании уже определилась «формула» русской истории и русской национальной культуры, во многом самобытная и определяющая особое место России в ряду других европейских держав.

Когда в 1836 году в журнале «Телескоп» Пушкин прочёл первое «Философическое письмо» своего друга Чаадаева, он подготовил ответ на него. Чаадаев выразил в этом письме глубокое сомнение в историческом бытии России: «Мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода. Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого». Причину такого положения дел Чаадаев видел в том, что Россия приняла христианство из византийского источника.

В письме к Чаадаеву Пушкин сказал: «Нет сомнения, что Схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые её потрясали, но у нас было своё особое предназначение. Это Россия, это её необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли Евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и всё. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие её могущества, её движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели всё это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Пётр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привёл вас в Париж? И (положа руку на сердце) разве вы не находите чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблён, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».

В черновых набросках к письму Пушкин более чётко назвал причину падения авторитета Русской Православной Церкви и её духовенства в послепетровский период развития России. Пётр, по мнению Пушкина, понизил роль духовенства, «отменив патриаршество» и поставив Церковь в зависимое положение от государства. Наполеон в Тильзите сказал Александру: «Вы сами у себя поп». В поздний период творчества у Пушкина появляются критические ноты в оценке петровской государственности.

Поэма Пушкина «Медный всадник» – наглядное подтверждение этому. Пётр, олицетворяющий державную мощь российской государственности, является и здесь главным героем, хотя действие поэмы относится к 1824 году, ко времени большого петербургского наводнения. Название поэмы, особая роль в ней Медного всадника, памятника Петру I на Сенатской площади Петербурга, свидетельствуют о философском подходе Пушкина к освещению истории. Фигура Петра символизирует государственную мощь, а конь под ним – вздёрнутую державной уздой Россию. В отличие от поэмы «Полтава», тема Петра в «Медном всаднике» получает не героическое, а трагическое освещение.

Во «Вступлении» Пушкин славит историческое дело Петра, олицетворённое в красоте и величии созданной им новой столицы. Но мажорное вступление, достигнув торжества, внезапно обрывается драматической нотой: «Была ужасная пора». За внешним благообразием и стройностью начинает шевелиться обузданный, но готовый вырваться из плена хаос.

Как продолжение печального воя ветра над омрачённым Петроградом, из его тревожных, волнующихся стихий всплывает в «петербургской повести» фигура Евгения, бедного дворянина, мечтающего о служебной карьере, о семейной идиллии с будущей женой, юной невестой Парашей. Поэт описывает огромный Петербург, его могучего основателя Петра на бронзовом коне и маленького Евгения с его невестой. И все они подвергаются страшному испытанию. «Божья стихия» несёт разрушения городу, хотя Медный всадник выдерживает её напор. Евгения же она повергает в непоправимую беду. Наводнение сметает домик Параши и разрушает его идиллические мечты. Евгений сходит с ума, и в сознании «безумца» виновник случившегося – Пётр, построивший город «под морем» и не сумевший обуздать бушующих стихий. Возникает один из вечных в истории конфликтов – власть и личность, исторический процесс и судьба «частного» человека в нём.

Пушкин не отдаёт в этом конфликте предпочтения ни государственному (Пётр), ни личному (Евгений) началу. Высший смысл исторического прогресса должен заключаться в их гармонии. В трактовке «мятежа» Евгения иногда усматривается бунт «частного» против общего во имя торжества «частного». Но современный исследователь поэмы Ю. Борев полагает, что «идея личного счастья не только “частное” дело Евгения, но и “всеобщее” дело, так как этот герой представляет самые широкие слои “третьего сословия”. Судьба Евгения – судьба народная. И если он несчастлив и о его жизненных интересах не заботится царь, то он не заботится и о тысяче подобных»[36]36
  См.: Борев Ю. Искусство интерпретации и оценки: Опыт прочтения «Медного всадника». М., 1981


[Закрыть].

В поэме ставится вопрос о цене исторического прогресса, который будет волновать героев Достоевского. Измучивший Раскольникова, являющийся предметом спора Ивана с Алёшей в «Братьях Карамазовых», этот вопрос Достоевский не случайно адресовал «русскому гению» в знаменитой речи на открытии памятника Пушкину. В его творчестве великий романист видел истоки своих собственных идей. Оправдано ли строительство Петербурга, созидание мощной государственности за счёт интересов маленького человека – Евгения? Достоевский сказал: «…Представьте, что вы сами возводите здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой. И вот, представьте себе тоже, что для этого необходимо и неминуемо надо замучить всего только лишь одно человеческое существо, мало того – пусть даже не столь достойное, смешное даже на иной взгляд существо, не Шекспира какого-нибудь… И вот только его надо опозорить, обесчестить и замучить и на слезах этого обесчещенного старика возвести ваше здание! Согласитесь ли вы быть архитектором такого здания на этом условии? Вот вопрос».

Однако содержание «Медного всадника» этим кругом идей не ограничивается. Дело в том, что и Евгений, бунтующий против Петра, является человеком петровской эпохи. Пушкин не щадит не только «медного» истукана Петра, но и бедного дворянина, давно забывшего о том, кто он и откуда он. Пушкин рассказывает, что Евгений – отпрыск древнего боярского рода, что имена его дедов, прадедов и пращуров звучали в «Истории государства Российского» Карамзина. «Безродный» и «беспамятный» Евгений у Пушкина – прямое детище петровских преобразований, нарушивших «связь времён».

В набросках письма к Чаадаеву 1836 года Пушкин упрекает Петра не только в самовластном уничтожении патриаршества, пресекавшего в прошлом своим духовным авторитетом своеволие земных владык, но и в расправе над дворянской аристократией, бывшей опорой трона и контролировавшей действия государя. Пётр «уничтожил, укоротил» дворянство, опубликовав «Табель о рангах» и допустив в дворянское сословие людей случайных, неродовитых, сделавших карьеру на государственной службе, но лишённых высоких нравственных достоинств и фамильных преданий. Более ста лет дворянское сословие размывается притоком в него неродовитого, демократического элемента и теряет свою культурную, стабилизирующую роль в системе российской государственности. А ведь самодержавие без такой опоры и духовного контроля, как об этом писал ещё юный Пушкин, катастрофически вырождается в самовластие.

Заметим, что Пушкин здесь опирается на исторические взгляды Карамзина: как только самодержавие склоняется к самовластию, Провидение неминуемо и неотвратимо наказывает властителя подъёмом стихийных народных мятежей. С воспевающим волю Петра вступлением начинает диалог другой образ державного всадника среди «вселенского потопа», разлива и разгула «Божьих стихий»:

 
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нём сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?
 

Восхищение здесь граничит с ужасом, гордость державного властителя – с гордыней, так как Россия-то вздернута им над бездной. И теперь Пушкин с тревогой думает о том, куда скачет конь взнузданной Петром государственности и какова его дальнейшая судьба. Пророчества Пушкина подхватит позднее Салтыков-Щедрин. Отголоски «Медного всадника» нельзя не почувствовать в финале «Истории одного города», где страшная стихия мятежа сметает на корню и город Непреклонск, построенный Угрюм-Бурчеевым, и несчастных «глуповцев», павших ниц перед грозным Оно, надвигающимся на город с Севера и издающим «глухие, каркающие звуки».

«Многозначность, или, вернее, всесторонность пушкинского художественного мира выражается, в частности, в том, что ведь счастье Евгения губит вовсе не Медный всадник, но противостоящая и ему самому, Всаднику, стихия, – отмечает В. В. Кожинов. – Сплошь и рядом толкование поэмы ограничивается выяснением оппозиции “Медный всадник – Евгений”. Между тем без третьего основного “героя” – стихии – пушкинская поэма попросту немыслима. И Медный всадник “виноват” лишь в том, что бросил вызов этой стихии, которая в своём бунте походя разрушила жизнь Евгения. Всё ещё более осложняется (вернее, становится более многозначным) оттого, что Евгений, казнимый стихией, именно ею же угрожает Медному всаднику. Мало того, он сам в этот момент предстаёт вдруг как частица, как выражение губящей его самого стихии:

 
Глаза подёрнулись туманом,
По сердцу пламень пробежал.
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой чёрной.
«Добро, строитель чудотворный! —
Шепнул он, злобно задрожав, —
Ужо тебе!..»
 

Ответственность за Россию в поэме Пушкина несет не только Пётр Великий, но и «Евгений маленький», представитель того сословия, на котором искони лежал тяжёлый груз государственных забот. Потому и бунт сошедшего с ума Евгения, угрожающего кумиру на бронзовом коне («Ужо тебе!»), – бунт бессмысленный и наказуемый. Кланяющиеся кумирам становятся их жертвами. Не только в безумии Евгения, но и в этом – реалистический смысл фантастической картины ожившего Медного всадника, преследующего Евгения. Не исключено, что «бунт» Евгения содержит скрытую в подтексте параллель с судьбой декабристов, о которых другой поэт пушкинской поры, Ф. И. Тютчев, скажет: «Вас развратило самовластье и меч его вас поразил». Скрытую параллель с судьбою декабристов подтверждает трагический финал пушкинской «петербургской повести»: «остров малый на взморье», труп несчастного Евгения (известно, что казнённых декабристов предали земле на острове Голодай).

Не только самовластие Петра, но и измена Евгения своему историческому призванию спровоцировали катастрофу. В буйстве стихий бессильной выглядит самовластная государственность и теряет надежды Евгений. Обе ветви державной власти терпят наказание.

Не случайно в 1830-е годы Пушкин бился над проблемой возрождения культурной дворянской аристократии. Он пророчески чувствовал, что с её падением неминуем крах российской государственности. В поэме «Медный всадник» он это предсказал. Пройдёт несколько десятилетий, и пушкинская стихия забушует в поэме А. Блока «Двенадцать» как реальное осуществление его пророчества.