Автор книги: Юрий Лебедев
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
Онегин и Татьяна
Отношения Онегина и Татьяны строятся по принципу антитезы. Но в основе её заключена потенциальная общность. Как два противоположно заряженных полюса магнита, Онегин и Татьяна тянутся друг к другу. В характере Татьяны заключены положительные ценности национальной жизни, которые так нужны Онегину и от которых он так далёк. В то же время и Онегин, и Татьяна переросли духовно ту среду, которая их окружает. Ведь и Татьяна чувствует себя чужой в своей патриархально-дворянской среде:
«Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна», —
сетует она в любовном письме к Онегину. Но, в отличие от Онегина, Татьяна растёт в иной обстановке, в других условиях. Главное преимущество её перед «нерусским» Онегиным и «полурусским» Ленским в том, что, по определению Пушкина, Татьяна – «русская душою». И автор объясняет в романе, почему она такая. В противоположность Онегину, Татьяна выросла в «глуши забытого селенья», в близости с народом, в атмосфере сказок, песен, гаданий, поверий и «преданий простонародной старины». Картины детства, отрочества и юности Татьяны перекликаются с жизнью Онегина по принципу антитезы: они во всём противоположны.
У Евгения – иностранцы-гувернеры, у Татьяны – добрая няня, простая русская крестьянка, за которой легко угадать няню самого Пушкина – Арину Родионовну. У Онегина – «наука страсти нежной», у Татьяны – нищелюбие, помощь бедным и смиренная молитва, которая «услаждает тоску волнуемой души». У Онегина – суетная юность, напоминающая изо дня в день повторяющийся обряд – «одних обедов длинный ряд». У Татьяны – уединение, сосредоточенность молчаливо зреющей души.
Рассказывая о детстве Татьяны, Пушкин неспроста вводит в роман мотивы житийной литературы. Детство всех православных праведниц сопровождалось уединённой сосредоточенностью, отчуждением от забав, от детских игр. Татьяна «в горелки не играла», «ей скучен был и звонкий смех, и шум их ветреных утех»:
Задумчивость, её подруга
От самых колыбельных дней,
Теченье сельского досуга
Мечтами украшала ей.
Если Онегин в юности вёл противоестественный образ жизни, «утро в полночь обратя», то юность Татьяны послушна ритмам природы и согласным с нею ритмам народной жизни:
Она любила на балконе
Предупреждать зари восход,
Когда на бледном небосклоне
Звёзд исчезает хоровод…
Как Божья птичка, она всегда просыпается на рассвете, как все крестьянские и дворовые девушки, она в утро первого снега «идёт зиму встречать, / Морозной пылью подышать / И первым снегом с кровли бани / Умыть лицо, плеча и грудь». Избегая детских проказ, она долгими зимними вечерами слушает рассказы няни, в которых оживают преданья старины глубокой.
Мир природы в романе неизменно соотносится с образом этой девушки, которой Пушкин, рискуя навлечь недовольство читателей, даёт простонародное имя – Татьяна. Само определение русскости Татьяны связано со свойственным ей поэтическим чувством природы:
Татьяна (русская душою,
Сама не зная, почему)
С её холодною красою
Любила русскую зиму,
На солнце иней в день морозный,
И сани, и зарёю поздной
Сиянье розовых снегов,
И мглу крещенских вечеров.
Природа в романе Пушкина чаще всего и открывается через окно, в которое глядит Татьяна. Можно сказать, что Татьяна у окна – это лейтмотив, повторяющаяся в романе сюжетная ситуация:
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор,
Куртины, кровли и забор,
На стёклах лёгкие узоры,
Деревья в зимнем серебре
И мягко устланные горы
Зимы блистательным ковром.
Всё ярко, всё бело кругом.
Этот мотив постоянно сопровождает Татьяну: «И часто целый день одна / Сидела молча у окна»; «И молчалива, как Светлана, / Вошла и села у окна»; «Татьяна пред окном стояла, / На стёкла хладные дыша»; «Глядит, уж в комнате светло; / В окне сквозь мёрзлое стекло / Зари багряный луч играет»; «Садится Таня у окна, / Редеет сумрак; но она / Своих полей не различает»; «Одна, печальна под окном / Озарена лучом Дианы, / Татьяна бледная не спит / И в поле тёмное глядит».
По мере чтения романа русская природа с её чередою времён суток и времён года настолько срастается с образом любимой Пушкиным героини, что порой ловишь себя на мысли: любой пейзаж в романе – «окно» в мир её поэтической души.
Наконец, существенно отличается и тот круг чтения, та европейская культурная традиция, которая оказала заметное влияние на формирование характеров Онегина и Татьяны. Онегин, даже разочаровавшись в жизни и людях, захватил с собой в деревню ряд книг, сохраняющих для него безусловный интерес и авторитет. Среди них первое место занимает Байрон да с ним ещё два-три романа,
В которых отразился век
И современный человек
Изображён довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
Татьяна – «уездная барышня» – зачитывалась, напротив, старомодной литературой западноевропейских сентименталистов, ещё сохранивших веру в христианские идеалы, идущие из глубины человеческого сердца. Такая литература не противоречила народным взглядам на истинные и мнимые ценности жизни. Сентиментализм органически входит в состав «русской души» Татьяны. И хотя навеянный сентиментальными романами строй мыслей и чувств героини наивен, вместе с тем, как заметила Е. Н. Купреянова, он «высоко одухотворён и нравственно активен». В романах сентименталистов культивировалась сердечность и поднимался на высокий пьедестал не эгоист и скептик, как у Байрона, а благородный и чувствительный герой, способный на подвиг самопожертвования. Писатель-сентименталист представлял своего героя образцом совершенства:
Он одарял предмет любимый,
Всегда неправедно гонимый,
Душой чувствительной, умом
И привлекательным лицом.
Питая жар чистейшей страсти,
Всегда восторженный герой
Готов был жертвовать собой…
О таком избраннике сердца и мечтает поэтическая Татьяна, когда она встречает в деревенской глуши ни на кого не похожего, всеми соседями презираемого и гонимого Онегина. Она принимает его за свой идеал, который так долго вынашивался ею в воображении, о котором она лила слёзы в «тишине лесов»:
Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался…
В письме к Онегину проступают драгоценные особенности характера Татьяны: её искренность и доверчивость, простодушная вера. Татьяна дорога Пушкину тем, что она
…любит без искусства,
Послушная веленью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным…
В отличие от «науки страсти нежной», от любви светских «красавиц записных», чувство Татьяны к Онегину возвышенно и одухотворённо. В нём нет ни грана той любовной игры, которой отдал щедрую дань Онегин и которая до времени отравила и иссушила его сердце. В глазах Татьяны любовь – святыня, Божий дар, с которым нужно обращаться бережно и нежно. В письме к Онегину она говорит:
Не правда ль? я тебя слыхала:
Ты говорил со мной в тиши,
Когда я бедным помогала
Или молитвой услаждала
Тоску волнуемой души?
В любви для неё главное – не чувственная страсть, а глубокая духовная связь с любимым человеком. Любовь – это выход из одиночества, из низких меркантильных желаний и интересов, в которых погрязли люди, окружающие Татьяну. В союзе с Онегиным для неё открываются заманчивые перспективы духовного роста, нравственного совершенствования:
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан Богом,
До гроба ты хранитель мой…
Такой взгляд на любовь утверждается Православной Церковью в «Последовании обручения», где Бог соединяет жениха и невесту нерушимым союзом и наставляет их на всякое доброе дело в мире, единомыслии, истине и любви.
В трепетные минуты, когда Татьяна ожидает Онегина, Пушкин сопровождает её переживания хороводной песней девушек в господском саду: «Девицы, красавицы,/ Душеньки, подруженьки…» Так поэт ещё раз подчёркивает глубокую укоренённость сердечных чувств Татьяны в русской национальной жизни и культуре, неподдельную народность её души.
Пресыщенный поверхностными любовными утехами Онегин всё-таки почувствовал в письме Татьяны что-то глубокое и серьезное. «Язык девических мечтаний», «доверчивость души невинной» тронули его и привели в волненье «давно умолкнувшие чувства». По-человечески оценив сердечный порыв Татьяны, Онегин искренне признался ей, что не может ответить таким же чувством на её любовь: «Напрасны ваши совершенства: / Их вовсе не достоин я…» Но ведь отказаться принять «совершенство» – это значит не только проявить великодушие, но и оскорбить святыню высокомерным её отторжением. «А счастье было так возможно, так близко!» – упрекнёт Татьяна Онегина в сцене последнего свидания в финале романа. О чём говорит этот упрёк? О том, что Онегин далеко уж не такой полный антипод Татьяны?
Е. Н. Купреянова пишет: «Онегин настолько же превосходит Татьяну своим европеизированным интеллектом, насколько “русская душою” Татьяна возвышается над Онегиным своим нравственным, общим с народом чувством. И это чувство не угасло в Онегине, а тлеет где-то в глубине его души, испепелённой незаурядным, но охлаждённым, озлобленным, европеизированным умом. И беда Онегина в том, что он не осознает в себе этого здорового чувства и становится рабом своего скептического ума»[34]34
Купреянова Е. Н. Пушкин // История русской литературы: В 4-х т. – Т. 2. Л., 1981. – С. 267.
[Закрыть].
В деревенской глуши Онегин встречается с Татьяной трижды: при первом появлении у Лариных, в день объяснения с Татьяной по поводу её письма и на её именинах. И ни одна из этих встреч не оставляет его равнодушным, в чём он, однако, не хочет себе признаться и за что даже сердится на себя и других. Он сердится на себя за то, что проснувшееся в глубине дремлющего сердца чувство к Татьяне подтачивает его самоуверенный и холодный эгоизм, в плену у которого он оказался. Но одновременно Онегин сердится ещё и на других, на Ленского, например, который верит «в чистую любовь и мира совершенство». Ведь желание убить в восторженном поэте эту веру искушает Онегина давно: «Он охладительное слово / В устах старался удержать». Долго тлевшее в душе Онегина раздражение прорывается теперь, когда он и себя начинает чувствовать уязвлённым неравнодушным отношением к Татьяне.
Как это ни парадоксально на первый взгляд, но проникающая в сердце Онегина симпатия к Татьяне, несовместимая с его «озлобленным умом», является источником раздражения, которое привело к разрыву связей с Ленским, к дуэли с ним и к убийству юного героя.
Сердечная интуиция и тут не подводит Татьяну. Вспомним её вещий сон, в котором она видит себя невестой Онегина, выступающего в роли искусителя-разбойника, главаря шайки нечистых, бесовских тварей. Завидев Татьяну, эта нечисть хочет овладеть ею, как безличным товаром, и кричит – «Моё! моё!»:
Моё! – сказал Евгений грозно,
И шайка вся сокрылась вдруг…
Мерой народной сказки, вошедшей в плоть и кровь Татьяны, измеряется в этом сне разрушительная (разбойничья) природа онегинского эгоизма. А далее является Ленский как препятствие к осуществлению эгоистических целей Онегина («моё!»), возникает спор:
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленский; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался… хижина шатнулась…
И Таня в ужасе проснулась…
Сон Татьяны перекликается с описанием её именин. Съезжающиеся на бал гости своей карикатурностью напоминают ту нечисть, которая окружала Онегина во сне Татьяны. Причём Пушкин показывает «лай мосек, чмоканье девиц, шум, хохот, давку у порога» (сравните: «копыта, хоботы кривые, хвосты хохлатые, усы») глазами недовольного Онегина, который «стал чертить в душе своей карикатуры всех гостей».
Смертный холод, угрожающие симптомы которого проникали в душу Онегина уже в первой главе, теперь начинает свою разрушительную работу по отношению к близким герою людям. Ю. М. Лотман в комментарии к «Евгению Онегину» убедительно показал, что кровавый исход дуэли Онегина с Ленским был спровоцирован секундантом Зарецким, который, в нарушение правил дуэльного кодекса, отрезал все пути к примирению: при передаче картеля игнорировал обязанность секунданта склонить противников к примирению; не отменил дуэль, хотя Онегин опоздал почти на два часа; допустил в качестве секунданта Онегина его слугу; не встречался с этим секундантом накануне, чтоб обсудить правила дуэли. Исследователь романа доказал, что Онегин не намеревался убить Ленского, что он оказался убийцей поневоле[35]35
См.: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: комментарий. М., 1980.
[Закрыть].
Однако заметим, что спровоцировал дуэль всё-таки Онегин и что Зарецкий является виновником убийства с молчаливого попустительства того же Онегина, который, испугавшись неблагоприятного для себя общественного мнения, дал волю этому проходимцу.
«В тоске сердечных угрызений» Онегин покидает усадьбу. «Им овладело беспокойство, / Охота к перемене мест». Сменой внешних впечатлений он хочет заглушить поднимающиеся из глубин его души угрызения совести. Убийство друга нанесло сокрушительный удар по эгоизму Онегина.
В своё время Г. А. Гуковский высказал мысль, что в процессе путешествия, а потом под воздействием проснувшейся любви к Татьяне происходит нравственное перерождение героя, но Татьяна этих перемен в Онегине не разгадала, и её отказ – жестокая ошибка героини.
На самом деле, по-видимому, всё обстоит не так и гораздо сложнее. Если бы Пушкин хотел показать перерождение Онегина, он бы не исключил усечённую по цензурным соображениям главу о его путешествии из основного текста романа. Но, начиная с седьмой главы, внимание Пушкина от Онегина целиком перешло к Татьяне, так как именно с ней была связана мечта Пушкина об идеале русского человека. В этой главе Татьяне суждено выдержать и одолеть тот искус, жертвой которого явился Онегин. Она посещает кабинет скитальца и читает те книги, которые оказали решающее влияние на внутренний мир героя:
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Открывая для себя интеллектуальный мир Онегина, «русская душою» Татьяна не только понимает его, но и поднимается над ним, давая точное определение одной из коренных слабостей онегинского ума. Лёгкость, с которой она преодолевает это искушение, свидетельствует о здоровой нравственной основе её души, о зрелости обретающего силу её интеллекта.
Отъезд Татьяны из усадебной глуши в Москву, а потом появление её в великосветском обществе Петербурга на философском уровне романа сопровождается разрешением конфликта между «европейским» интеллектом и «русской душой», который так и не удалось преодолеть Онегину. При встрече с Татьяной в Петербурге герой никак не может соединить в одном лице простодушную сельскую девочку и «богиню роскошной, царственной Невы». Тайна этого единства остается за порогом его сознания.
В комментарии к «Евгению Онегину» Ю. М. Лотман обратил внимание, что в восьмой главе романа усложняется взгляд Пушкина на светское общество. «Образ света получает двойное освещение: с одной стороны, мир бездушный и механистический, он остаётся объектом осуждения, с другой – как сфера, в которой развивается русская культура, жизнь одухотворяется игрой интеллектуальных и духовных сил, поэзией, гордостью, как мир Карамзина и декабристов, Жуковского и самого автора “Евгения Онегина”, – он сохраняет безусловную ценность». Само понимание народности у Пушкина расширяется, усложняется. «В пятой главе оно захватывало лишь один, наивный и архаический, чуждый “европеизма” пласт народной культуры. Теперь оно мыслится как понятие культурно всеобъемлющее, охватывающее и высшие духовные достижения, в том числе и духовные ценности вершин дворянской культуры. Поэтому Татьяна, сделавшись светской дамой и интеллектуально возвысившись до уровня автора, могла остаться для него героиней народной по типу сознания»:
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей…
Всё тихо, просто было в ней.
Внезапно вспыхнувшее в Онегине чувство к Татьяне сопровождается недоуменным восклицанием: «Как! из глуши степных селений!..» Это восклицание говорит о том, что чувство Онегина скользит по поверхности души Татьяны и не захватывает её духовно-нравственного ядра: «Хоть он глядел нельзя прилежней, / Но и следов Татьяны прежней / Не мог Онегин обрести». Герой увлечён теперь «не этой девочкой несмелой, влюблённой, бедной и простой», а «равнодушною княгиней» и «неприступною богиней». Его чувство искренне, но на первое место в нём по-прежнему выступает не духовная близость, а чувственная страсть, которую Онегин склонен считать «любовью» и которая простительна для юноши, но опасна для зрелого человека. Опустошённый и постаревший душою, Онегин теперь играет с огнём, ибо его увлечение Татьяной, напоминающее юношескую влюбленность («в Татьяну как дитя влюблён»), грозит ему полным испепелением, о чём сам Пушкин недвусмысленно говорит:
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая даёт
И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мёртвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
Мудрая Татьяна понимает гибельность для Онегина этой «мёртвой страсти» и из любви-сострадания к нему пытается погасить её: «Она его не замечает, / Как он ни бейся, хоть умри». Татьяне страшно за Онегина, за безумные строки его письма, в котором «всё совершенство» любимой он видит в «улыбке уст», «в движенье глаз» и говорит:
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!
Татьяне страшно за тот чувственный пожар, который может испепелить Онегина. Потому она и не отвечает на его письма, а при встречах обдаёт «крещенским холодом». И всё это – из жалости, из сострадания к нему. Тем более убийственна глухота Онегина, полное непонимание благородных намерений Татьяны:
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной…
Всего, что мой Онегин знал…
Так мелко объясняет герой причину неприступности Татьяны. Пытаясь избавиться от охватившей его страсти, Онегин пробует найти спасение в беспорядочном чтении книг, набор которых поражает странной пестротой. И тут намечаются в дебрях души Онегина какие-то проблески, какие-то искорки-намёки на возможное его пробуждение:
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублён.
То были тайные преданья
Сердечной, тёмной старины…
«Духовные глаза» Онегина наконец-то приоткрываются: от внешних впечатлений, от мало помогающих ему книг, в которых запечатлелась далёкая от русской почвы чужая мудрость, они обращаются к глубинам собственного сердца. И там, в тёмных, не прояснённых для него лабиринтах, начинают блуждать спасительные, манящие огни. Просыпается «змея сердечных угрызений» (так именуется на его языке «Царство Божие внутри нас» – совесть). Онегин видит «на талом снеге» недвижного юношу – призрак убитого им Ленского; проносится в его воображении «рой изменниц молодых», и вдруг, как укол и упрёк, – «сельский дом, и у окна сидит она… и всё она!». Вот эти русские глубины дремлющей онегинской души, которые он начинает обнаруживать в себе, как раз и выводят его к Татьяне, которую он не понял, не оценил тогда и которую тщетно пытается понять сейчас. Но всё это пока ещё так призрачно, так туманно и неопределённо в нём, что автор не выдерживает и срывается на грубую шутку:
Он так привык теряться в этом,
Что чуть с ума не своротил
Или не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
Чувства Онегина при всей искренности и силе остаются тёмными, поврежденными «наукой страсти нежной». Онегин не знает одухотворённой любви, поднимающейся над элементарной человеческой чувственностью. Именно чувственность превращает его в раба стихийной, неуправляемой страсти. И Татьяна права, когда в сцене последнего свидания упрекает Онегина в «обидной страсти», в лёгкости сердечного чувства:
А нынче! – что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
Любовь Онегина лишена национальной духовно-нравственной опоры и потому обидна Татьяне. Ведь при всей её силе и безоглядности она не выходит за пределы светского «стандарта». В основе её – типичный светский адюльтер, нравственная облегчённость, неуёмная чувственность. А потому, с досадой и упреком обращаясь к Онегину, Татьяна говорит:
А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, видела я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей…
Так понять всю противоречивость онегинской любви-страсти, всю разрушительную бесплодность её могла только Татьяна, высокий ум и интеллект которой питался её «русской душой». Во имя любви к Онегину, не плотской, чувственной, а высокой и одухотворённой любви, Татьяна нашла в себе силы произнести самые мужественные и мудрые в романе слова:
Я вышла замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.
Прав В. С. Непомнящий, утверждающий, что «чувство» и «любовь» Татьяны – «вовсе не проявление “потребностей” и “страстей” эгоистического “естества”, разъединяющего одного человека с “другими”, а качество, очеловечивающее человека в единении и взаимопонимании с “другими”, в любви к ближним, не отделяющей “одного” человека от “другого”, “чувство” от “долга”. Для понимания романа, в первую очередь Татьяны, это имеет первостепенное значение. Все споры, все недоумённые или осуждающие взгляды в сторону Татьяны в связи с её поведением в последней главе романа объясняются тем, что поступки Татьяны рассматриваются в привычном плане борьбы “чувства” и “долга”. Но это не коллизия Татьяны – миросозерцание её коренным образом отличается от описанного выше. Чувство Татьяны к Онегину вовсе не “борется” с долгом, совсем напротив: Татьяна расстаётся с Онегиным во имя любви к нему, ради него – и в этом столкновении героя с совсем иными, незнакомыми ему основаниями нравственной жизни заключается весь смысл финала романа…»
Татьяна поняла глубочайшее, трагическое несоответствие между назначением Онегина и его существованием, отделив от героя «онегинское» и убедившись, что это «онегинское» – «призрак», «пародия», «подражание». Она почувствовала, что у Онегина есть другое, более высокое предназначение, которое «онегинство» в нём давит, не давая ему раскрыться и развернуться, превращая Онегина в жертву «бурных заблуждений и необузданных страстей».
«Роман движется в глубины души неподвижного героя, – замечает В. С. Непомнящий, – туда, где может забрезжить свет надежды на возрождение, на выздоровление этой души, – и останавливается в тот момент, когда “стоит Евгений, как будто громом поражён”». Отказ любящей его Татьяны «показал ему, что существуют – не в мечтах, но в действительности – иные ценности, иная жизнь и иная любовь, чем те, к каким он привык, – и, стало быть, не всё в жизни потеряно и можно верить “мира совершенству”». Онегин «громом поражён»: своим поступком Татьяна доказала ему, что человек – не игра «природных» стихий и «естественных» желаний, что у него в этом мире есть более высокое, духовное предназначение.
В. Г. Белинский, который совершенно не понял всей глубины и значимости поступка Татьяны, так охарактеризовал смысл открытого финала романа: «Что сталось с Онегиным потом? Воскресила ли его страсть для нового, более сообразного с человеческим достоинством страдания? Или убила она все силы души его, и безотрадная тоска его обратилась в мёртвую, холодную апатию? – Не знаем, да и на что нам знать это, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца? Довольно и этого знать, чтоб не захотеть больше ничего знать…»
Такой безотрадный взгляд на итог романа прямо вытекает из непонимания смысла финальной сцены его. Сам вопрос Белинского, «воскресила ли» Онегина страсть, свидетельствует о нечуткости критика к губительной и разрушительной основе этой страсти. Такая страсть не способна воскресить никого. Уровень осмысления Белинским поступка Татьяны оказывается безотраднее и ниже онегинского. Если Евгений «стоит, как громом поражён», то Белинский не без иронии резонёрствует: «Но я другому отдана, – именно отдана, а не отдалась! Вечная верность – кому и в чём? Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовию, в высшей степени безнравственны…»
В скрытой полемике с Белинским иначе оценил поступок Татьяны в речи о Пушкине Ф. М. Достоевский: «Да, верна этому генералу, её мужу, честному человеку, её любящему и ею гордящемуся. Пусть её “молила мать”, но ведь она, а не кто другая дала согласие, она ведь, она сама поклялась ему быть честной женой его. Пусть она вышла за него с отчаяния, но теперь он её муж, и измена её покроет его позором, стыдом и убьёт его. А разве может человек основать своё счастье на несчастье другого? Счастье не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармонии духа. <…> Скажут: да ведь несчастен же и Онегин; одного спасла, а другого погубила! <…> Я вот как думаю: если бы Татьяна стала свободною, если бы умер её старый муж и она овдовела, то и тогда она не пошла бы за Онегиным. Надобно же понимать суть этого характера! Ведь она же видит, кто он такой. <…> Ведь если она пойдет за ним, то он завтра же разочаруется и взглянет на своё увлечение насмешливо. У него нет никакой почвы, это былинка, носимая ветром. Не такова она вовсе: у ней и в отчаянии и в страдальческом сознании, что погибла её жизнь, всё-таки есть нечто твёрдое и незыблемое, на что опирается её душа. Это её воспоминания детства, воспоминания родины, деревенской глуши, в которой началась её смиренная, чистая жизнь, – это “крест и тень ветвей над могилой её бедной няни”. <…> Тут соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею. А у него что есть и кто он такой? Не идти же ей за ним из сострадания, чтобы только потешить его, чтобы хоть на время из бесконечной любовной жалости подарить ему призрак счастья, твёрдо зная наперёд, что он завтра же посмотрит на это счастье своё насмешливо. Нет, есть глубокие и твёрдые души, которые не могут сознательно отдать святыню свою на позор, хотя бы из бесконечного сострадания. Нет, Татьяна не могла пойти за Онегиным».
Таков ответ Достоевского, как будто бы более глубокий и правильный, за исключением одного: из рассуждений писателя так и осталось неясным, за что же Татьяна любит Онегина? В той интерпретации, какую дает Онегину Достоевский, всё в нем убито и вытеснено «онегинским», «светским», поверхностным и легкомысленным. Эту грань в характере Онегина Татьяна прекрасно понимает и любить Онегина за его «онегинство», конечно, не желает и не может. Всё дело в том, что за светской развращенностью, беспочвенностью и опустошенностью «онегинства» Татьяна прозревает в Онегине не вполне осознанное им самим духовное ядро, опираясь на которое, он может развернуть свою жизнь в другую, прямо противоположную сторону. Татьяна любит в Онегине то, что он сам в себе ещё не понял и не раскрыл.
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши, —
обращается Татьяна с вопросом ещё в девичьем письме к Онегину. Такой же высокий духовный запрос по отношению к нему она сохраняет и сейчас, говоря, что любит другое в нём. «Другому отдана» Татьяны значит не только верность старому мужу, но и преданность той величайшей святыне, которая открылась ей и которую она прозревает в разочарованном, мятущемся Онегине. Но эту святыню нельзя никому навязать. Онегин сам должен открыть её в себе страдальческим жизненным опытом.
«Как громом поражённый» последним свиданием с Татьяной, Онегин остаётся на пороге новой жизни и нового поиска. Пушкин разрешает в конце романа основной, узловой конфликт его, указывая Онегину устами Татьяны «путь, истину и жизнь». Одновременно в характере Онегина он даёт художественную формулу будущего героя русских романов Тургенева, Толстого, Достоевского. Все эти писатели «раскроют скобки» пушкинской формулы и поведут своих героев путями, векторы которых, а также границы и горизонты очерчены Пушкиным. То же самое можно сказать и о Татьяне. К ней восходит галерея женских образов Тургенева, Гончарова, Толстого, Некрасова, Островского и Достоевского. «Даль свободного романа» открывается у Пушкина в будущее русской жизни и русской литературы.
С этой точки зрения весь пушкинский роман напоминает собою ещё не распустившийся бутон, заключающий в себе будущий цвет и плод русской жизни, все «лепестки», все силы которого с присущей им жизненной энергией ещё не развернулись, но уже готовы к самораскрытию. В сердцевине этого бутона ещё не состоявшаяся любовь Онегина и Татьяны, символизирующая далеко разошедшиеся в послепетровский период, но теперь устремившиеся к соединению коренные силы и стихии русской жизни: «кипящая в действии пустом» интеллектуальная вершина русского общества и остающаяся верной преданиям и святыням тысячелетней России провинциальная глубина.
