Текст книги "Государственная недостаточность. Сборник интервью"

«Талант знает меру»

(Веб-конференция в «Аргументах и Фактах», 19 августа 2005 года)

Вадим Алексеев, Москва

– «Литературку» читаю с детства, со времен Чаковского, когда она задавала высокий тон всей прессе. Нынешняя газета вызывает в лучшем случае недоумение: дискуссии о серых совписах из подвала ЦДЛ, заказуха про Лужкова и Лукашенко, явная нелюбовь к интеллигенции, заметки фашистского идеолога Дугина. Но зачем, скажите, было публиковать полосное интервью с известным бандитом Михасем?

– По-моему, вы, Вадим, страдаете либеральным дальтонизмом. Дугин – не фашист, а консерватор, а с Михасем, как с феноменом, порожденным гайдаровской «шоковой терапией», беседовали многие либеральные газеты. Вас это не возмущает, не отвращает? Учитесь, Вадим, смотреть на вещи объективно. Как говорил Козьма Прутков, односторонний человек подобен флюсу.

Мая Николова, Пловдив

– Болгарские школьники пишут сочинения на тему «О чем бы я снял фильм, если бы был русским режиссером?» Итак, о чем бы вы хотели снять фильм глазами болгарского школьника.

– «Глазами болгарского школьника» снять фильм я не смогу, потому что в свое время был русским школьником. Но, надеюсь, что российских режиссеров заинтересует мой новый роман «Грибной царь». Кстати, почти все мои вещи экранизированы, я также принимал участие в создании знакового фильма Ст. Говорухина «Ворошиловский стрелок».

Вера Михайловна, Москва

– О чем ваша новая книга?

– «Грибной царь» о том, что происходит с человеком, когда он старается достичь успеха любой ценой. Во все времена это приводило к печальным результатам, но сегодня мы живем буквально в эпоху «десовестизации». А еще мой новый роман о любви.

Александр Григорьевич, Екатеринбург

– Многие ли ваши герои несут в себе ваши черты? И кто они? И если да, то как родные это воспринимают?

– Биография писателя соотносится с его произведением примерно так же, как тело танцора с танцем, который он исполняет. А жены читают сочинения своих мужей-писателей, как следователи по особо важным делам.

Александр, Новороссийск

– В последнее время стал вашим поклонником (в последнее, потому что ранее не попадались ваши произведения). Любимые – «Козленок в молоке» и конечно же «Замыслил я побег…». У меня два вопроса:

1. В «Побеге» все так напоминает, я думаю, не только мои ситуации, но и ²/₃ ситуаций мужиков, рожденных в СССР (имеется в виду, во времена социализма). Вы из нашей когорты? Все это написано на личном опыте или рассказано кем-то и т. п.?

2. Будет ли что-нибудь подобное в обозримом будущем (очень ждем!)?

– Спасибо, что следите за моими книгами! Проблема «побега» хоть однажды стояла перед каждым мужчиной, поэтому и я из вашей когорты. А «подобное» уже написано – это мой новый роман «Грибной царь», своего рода завершение трилогии, куда входят роман «Замыслил я побег…» и повесть «Возвращение блудного мужа». Я снова обращаюсь к теме распада семьи, но в «Царе» другой герой и другая ситуация. Кроме того, острый, почти детективный сюжет. Я уверен (и Достоевский тому порукой), что с помощью «детективности» можно не только «разводить» читателей, но и решать серьезные художественные задачи.

Tatjana, Copenhagen

– Dobrij den’, Jurij. Pokorena Vashim stilem i jumorom. Kakoe chuvstvo Vi ispitivaete posle zavershenija ocherednogo proizvedenija? Udovletvorenie? Oblegchenie? Ja vsje eze pod vpechatleniem ot «Neba padshih». Poetomu moj sledujuzij vopros: Mogli bi Vi tak ze sil’no (nesmotrja na to, chto tema ne Vasha) napisat’ o «zizni» nashih russkih zenzin za granicej? Mogu, kak Pavlik, predlozit’ ideju. Istorija budet ne menee shokirujuzej. Spasibo Vam za Vashi knigi.

– После окончания новой вещи чувствую себя, как разрядившийся аккумулятор. Надо срочно подзарядиться от жизни. Поэтому спасибо за предложение! Кстати, буду в Копенгагене, кажется, тридцать первого августа в рамках Международного форума русских журналистов. На всякий случай, мой рабочий телефон в Москве: 2088275. С удовольствием пообщаюсь с вами.

Елена, Москва

– Какую собственную книгу вы считаете наиболее удачной?

– Пока «Козленок в молоке». Но многие мне говорят, что теперь это – «Грибной царь». Есть и фанаты «Апофегея» и «Парижской любви Кости Гуманкова». А вы как думаете?

Natasha, San Jose

– Zdravstvuite, Skazgite pozgaluista kak vi dumaete dlja tchego sozdan tchelovek?Spasibo.

– Об этом хорошо бы спросить Создателя!

Кристина, Ростов-на-Дону

– Как вы относитесь к конкурсному проекту «Дебют»?

– Пока он мне больше напоминает проект «Дебил»!

Елена, Москва

– Книга какого автора за последний год произвела на вас наиболее яркое впечатление?

– Это книга недавно умершего философа Александра Панарина «Реванш истории». Всем советую прочитать, чтобы понять, что с нами происходит.

Vash iskrennyi poklonnik

– Skajite, pojaluista, vash geroi Bashmakov v moei lubimoi knige «Zamyslil ia pobeg» v kontse sryvaetsia s balkona i pogibaet? ili vse taki ostaetsia jyvim? Eto ne ochen iasno.

– Ответ вы найдете в моем новом романе «Грибной царь», где многие персонажи «Побега» снова фигурируют, пусть даже накоротке.

Дана, Тель-Авив

– Прочитала почти все, очень понравилось. Какова степень реальности в ваших произведениях?

– Это художественные сочинения. И для писателя большая похвала, когда ему говорят, что его роман похож на жизнь. Но самая высшая похвала, когда ему говорят, что жизнь похожа на его роман…

Артем

– Какие спиртные напитки вы предпочитаете? Сколько способны выпить за вечер?

– Вечера бывают разные, после некоторых наступает, как выражался один мой герой, «плохендро». Пью водку, текилу, реже – виски и коньяк. Но утром лучше пиво.

Дмитрий, Москва

– Добрый день. Я очень большой поклонник вашего творчества. На мой взгляд, вы один из лучших отечественных писателей. Я был бы очень вам признателен, если бы вы прислали мне фото с вашим автографом для моей коллекции автографов любимых писателей.

– Спасибо! Очень любопытно почувствовать себя в шкурке Киркорова. Обязательно вышлю фото с автографом.

Алексей

– Скажите, как вы относитесь к распространению текстов книг в сети Интернет. Ведь зачастую это происходит без ведома автора…

– К сожалению, Интернет напоминает сегодня познавательную помойку, хотя можно найти и немало интересного. Мои сочинения гроздьями висят на многих пиратских сайтах, сделать ничего нельзя: закон не суров или вообще еще не принят. Но, видимо, это болезнь роста. Плохо другое: у молодых писателей Интернет создает иллюзию того, что черновик – это законченное произведение, которое можно запустить в Сеть к пользователям. В результате молодой автор так и рискует на всю жизнь остаться начинающим.

Алексей Бардин, Москва

– Уважаемый Юрий Михайлович, прежде всего спасибо за новую книгу. Являюсь вашим искренним почитателем еще со времен «Работы над ошибками» и «Апофегея». Кстати, два года учился в МОПИ. Хотел бы задать вам следуюшие вопросы:

1. Вам не кажется, что в «Грибном царе» вы чересчур увлекаетесь чисто эротической темой, причем немного в ущерб сюжету? Для меня в этом смысле золотой серединой являются «Козленок в молоке» и «Замыслил я побег…».

2. Финал романа «Замыслил я побег…» создает стойкое ощущение гибели Тапочкина. Более того, вся логика романа подталкивает к этому выводу. Почему вы приняли решение оживить его в «Грибном царе», да еще и с таким переплетением венчаний и рождений? Это что, попытка сделать задел для нового романа?

– Роман о любви без эротики как Госдума без дураков. А Тапочкина, в которого я вложил много личного, мне просто стало жалко. Но если вы внимательно читали «Грибного царя», не слишком отвлекаясь на эротику, то, наверное, заметили, что и спасенный Башмаков остался в том же подвешенном, буридановом положении…

Илья

– Юрий, как вы боретесь с ленью, если она есть, конечно? И есть ли у вас какой-нибудь рабочий график; например, двадцать тысяч знаков в день?

– Лень – состояние метафизическое. С ленью я борюсь при помощи принудительного трудолюбия. «Нормы» у меня нет, но когда «роман пошел», работаю по пять-шесть часов в день, как правило утром.

Гость, Бобруйск

– Какие вам нравятся женщины?

– Если вы читали мою прозу, то должны бы сообразить – какие. Больше всего мне нравится Надя Печерникова из «Апофегея».

Марина, Москва

– Здравствуйте, Юрий Михайлович! В вашем творчестве, как мне показалось, не последнее место занимает образ роковой женщины. А в жизни вы их сторонитесь или наоборот? И вообще, какой должна быть, по вашему мнению, мечта поэта (и прозаика)?

– Роковых женщин и вправду боюсь. А мечта поэта (прозаика) и должна оставаться мечтой. Ведь в случае материализации или женщина перестает быть мечтой, или поэт – поэтом, а прозаик – прозаиком.

Маша, Подольск

– Если бы вам предложили поэксплуатировать машину времени, куда бы вы отправились?

– В Серебряный век. Проведал бы шестидесятые-семидесятые годы двадцатого века. К Пушкину хорошо бы заглянуть…

Виктор, Москва

– Скажите, пожалуйста, с какого жанра вы бы посоветовали начать свою писательскую деятельность юному автору?

– Со стихов. Они учат владеть словом и видеть то, что называется «семантической радугой». Прозаик, не писавший стихов, похож на ювелира со стамеской.

Alex

– Скажите, как вам удается совмещать должность главного редактора и работу над книгами? Ведь каждое из этих занятий отнимает массу времени.

– Учусь у классиков. Все наши крупные литераторы совмещали редакторство с творчеством. Писатель, сосредоточившийся исключительно на сочинительстве, очень скоро превращается в клинического зануду. Хотя, конечно, есть и опасность «заруководиться» и отпасть от творчества.

Петр Витальевич, Москва

– Как, на ваш взгляд, влияет на литературный талант активная журналистская и публицистическая деятельность: скорее положительно или все же негативно?

– Если у литератора есть талант, то публицистика влияет положительно. Она освобождает его художественные тексты от излишней сиюминутности. Лишний гражданский пар уходит в статьи и не распирает роман, точно кастрюлю-скороварку.

Анка, Переделкино

– Популярный писатель, строгий редактор и глубокомысленный филолог! Скажите, кто из пишущего сегодня племени, молодого и незнакомого, кажется вам наиболее перспективным?

– Имя им – полувзвод. Читайте «ЛГ»: молодежь у нас в каждом номере.

Маша, Москва

– Добрый день, как вы относитесь к филологам, изучающим ваше творчество? И каково ваше отношение к филологам вообще?

– Если изучают серьезно, то с благодарностью. Например, недавно вышла монография о моей прозе доктора филологических наук Аллы Большаковой. Читая такие книги, узнаешь о себе много интересного и неожиданного. Кстати, у критиков почти нет серьезных разборов моих сочинений. Это связано с тем, что критический цех у нас очень политизирован, и авторов оценивают не по уровню текста, а по преданности своей тусовке. Для либералов я слишком патриотичен. Для патриотов – слишком либерален. Поэтому, благополучно миновав критику, я сразу попал в объятья филологов, занимающихся классикой.

Матвей Илларионов, Москва

– Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, кого вы считаете наиболее талантливыми прозаиками в России сейчас? В этом списке все чаще называют Алексея Слаповского – согласны ли вы с такой оценкой?

– Нет, не согласен. Слаповский – очень слабый стилист, его проза похожа на торопливый сценарий. Пьесы Слаповского невыразительны и, даже будучи поставлены, в репертуарах не задерживаются. Думаю, у него нет шансов остаться в истории русской словесности. В противовес назвал бы Юрия Козлова, Тимура Зульфикарова, недавно умершего Вячеслава Дегтева, Дмитрия Каралиса, Веру Галактионову, Павла Крусанова и других.

Maksya, Санкт-Петербург

– Что вы думаете о творчестве Оксаны Робски (если, конечно, слышали о такой)?

– Не только слышал, но и читал. Она способный, хоть и не сложившийся литератор. Напомнила мне чем-то молодую Викторию Токареву. Но ей надо учиться ремеслу, пока она пишет на уровне студентки Литинститута.

Давид Шмидт, Москва

– Скажите, а может ли, на ваш взгляд, гениальный писатель был плохим человеком?

– К сожалению, может. Но по книгам этого, как правило, не видно. Зато видно, как говорится, по жизни.

Виктор, Химки

– Какие вам видятся перспективы от привнесения детективного сюжета в повесть о чувствах, любви? Насколько оправданно объединять, переплетать в одном произведении разум, логику (детектив) и чувства?

– Занимательность – вежливость писателя, а самые сильные художественные эффекты и достигаются как раз при смешении и смещении жанров. Но все хорошо в меру, а меру знает только талант.

Вадим Алексеев, Москва

– Дугин именно что фашистский идеолог, см. его ранние сочинения, написанные под влиянием Евг. Головина. Сейчас он, конечно, не говорит этого в открытую, в отличие от лимоновских времен. Публикация интервью, оправдывающего Михася в газете, заявившей само существование оргпреступности («Лев прыгнул» Ю. Щекочихина), невозможно. Что до «либерального» дальтонизма, то речь о «ЛГ» как традиционно либеральной газете.

– А возможно в идеологию реформ заранее закладывать легализацию теневой экономики и криминального капитала, что, не моргнув глазом, в начале девяностых сделали Гайдар и Чубайс – ваши кумиры, судя по всему. Нравится клеить ярлыки – клейте, но, как известно, ярлыки возвращаются, подобно бумерангам. И кто вам сказал, что «ЛГ» – это традиционно либеральное издание? За сто семьдесят пять лет своего существования она была всякой – и консервативной тоже. При Вс. Кочетове и К. Симонове сделалась даже архипартийной. А в девяностые годы прошлого столетия она страдала, к сожалению, либеральным слабоумием. Если это время вы считаете «золотым веком», то у нас просто разные представления о смысле и назначении литературной журналистики.

Маша, Подольск

– Как известно, последняя дуэль состоялась в Серебряном веке… А все-таки, кого бы вы вызвали на дуэль сегодня и сейчас?

– Рекомендую вам прочитать мой сборник публицистики «Порнократия», и вы убедитесь, что я веду непрерывные дуэли уже лет двадцать. Правда, словесные…

Яночка, Климовск

– Ваши герои порой вызывающе любвеобильны. А вы?

– Я – невызывающе любвеобилен.

Марина, Москва

– Юрий Михайлович, у вас есть ученики? Кто они?

– В буквальном значении учеников у меня нет, но я помог начать литературную жизнь многим. И в советское время, когда был секретарем СП РСФСР по работе с молодыми, и теперь, когда редактирую «Литературку», постоянно печатающую начинающих.

Александр Зиновьев, Москва

– Юра, мало столь приятных и умом и сердцем людей в нынешней России, как вы. Как вы считаете (я о банальном), могли бы мы не допускать такие «откровения» идиотов, как «За стеклом», «Утопи Героя», «Брат» и так далее. И мне совершенно понятно – почему не хочется писать об окружающей нас действительности – ну мерзость! И в то же время – там в глубинке… жизнь-то не стелется. И на вкусненькое – вы видите в России президентом женщину? Благодарю за внимание.

– Писать надо не о грязи, в которую окунается душа, а о душе, которая, увы, часто окунается в жизненную грязь. Женщина-президент в России – это, по-моему, хорошая, но отдаленная перспектива.

Ольга, Новороссийск

– Какого человека вы хотели бы видеть у руля после выборов две тысячи восьмого года?

– Такого человека, который думает о том, какой станет Россия после его президентства, а не о том, кем он сам окажется, когда выйдет его кремлевский срок годности.

«Хочу написать сказку»

– Юрий Михайлович, вы много пишете о бизнесе. Откуда так хорошо его знаете? У вас есть близкие знакомые в этой среде?

– Есть и знакомые. И к тому же в период образования российского квазикапитализма мы все так или иначе занимались бизнесом. Неважно каким: издательским, газетным. Но если мой герой действует в какой-то сфере, которую я не очень хорошо знаю, то я стараюсь ее изучить. Например, в романе «Замыслил я побег…» герой попадает на работу в банк. Я специально изучал жизнь одного банка. Внедрялся через знакомых, ходил туда, как на работу, смотрел, расспрашивал. И банкиры, которые потом читали эти куски романа, говорили: «Ну просто такое ощущение, как будто ты в банке работал!» Это нормальный реалистический подход к материалу. А сейчас появился целый ряд писателей, которые считают, что достаточно передавать свои ощущения. И поэтому они пишут: «Он вошел в какую-то комнату, где стояла какая-то странная штука с рычагами». На самом деле там стоял, скажем, линотип списанный. Но писатель не знает, что это такое.

– Почему вы такое внимание уделяете эротическим моментам?

– А вы-то как думаете?.. Я был одним из инициаторов возвращения в литературу (тогда еще советскую) эротики. В свое время моя повесть «Апофегей» вызвала достаточно серьезный резонанс тремя своими аспектами. Во-первых, это был первый иронический рассказ о жизни партийного аппарата. Во-вторых, там впервые был сатирически изображен Ельцин, за что мне потом икалось все девяностые годы. В-третьих, там по советским временам непривычно откровенно была изображена личная и в том числе интимная жизнь главного героя. Одновременно впервые вышел на русском языке знаменитый роман Дэйвида Лоренса «Любовник леди Чаттерлей». Была дискуссия в «Иностранной литературе», я написал статью, тоже нашумевшую – «Об эротическом ликбезе и не только о нем». Это был манифест писателя, который преодолевает советский запрет на эротизм. Но я никогда не думал, что все это закончится самой безобразной матерщиной в литературных текстах и физиологизмами, которые читать без содрогания невозможно. К сожалению, за других я не отвечаю. Во всех моих вещах эротическая линия достаточно подробно прописана, так как я считаю, что рассказывать о судьбе человека и о его семье, не касаясь интимной сферы, просто невозможно, эти отношения будут неполными. Но другое дело – как это рассказывать. Нужно опираться на лучшие образцы эротики в отечественной литературе: на Бунина, Набокова.

– Личная жизнь, по-вашему, отражает общественную?

– Интимная сфера – это очень точный индикатор социальных процессов. В моем романе «Грибной царь» история героя и его жены – это наитипичнейший пример личной жизни нашей новой буржуазии. В эти годы благополучный бизнесмен, по моим наблюдениям, непременно предпринимал попытку сделать свою личную жизнь соответствующей по уровню и разнообразию своим доходам. Вокруг все успешные друзья сбрасывали, как прошлогоднее пальто, старую семейную жизнь, заводили молодых жен. А это путь достаточно тяжелый, он часто оканчивается и физическими, и моральными травмами. Идея «сначальной» жизни в это десятилетие поломала сотни тысяч семей. Вот человек был инженером, у него была жена. Самое большое, что он себе при таких деньгах и возможностях мог позволить, – это роман с секретаршей в своем НИИ или с санинструкторшей и буфетчицей в части, если он военный. И вдруг тот же самый человек понимает, что у него денег – лом. Одна из первых вещей, на которые он начинает эти деньги тратить, – удовлетворение своих нерастраченных эротических потребностей. Это родило фантасмагорию в девяностые годы. Придумывали «Египетские ночи», «шахерезад» – черт-те чего. У меня это отчасти описано в повести «Небо падших»: новый русский, занимающийся малой авиацией, чудит на эту тему. Когда меня упрекают, зачем я так пишу, я отвечаю: «А как же? Ведь это реальный процесс».

Вспомните, чем во времена НЭПа занимались растратчики у Ильфа и Петрова? Они нанимали «Эх, прокачу!» и потом танцевали голые при луне. То есть в известной степени все повторяется. Невозможно описать эпоху без этой обрушившейся избыточной сексуальности.

– Получается, общественные волнения обычно сопровождаются всплеском сексуальности?

– Если вы хотите вывести социально-сексуальный закон – то да, как правило.

– А социальные затишья – наоборот?..

– Там немного по-другому. Ведь советское общество было довольно ригористично. В России это традиционно: православие не любит излишеств в сексуальной сфере. В советское время тоже были значительные ограничения, по крайней мере девушки вдоль улицы Горького шеренгами не стояли…

– Главный герой вашего романа «Грибной царь» – директор фирмы с говорящим названием «Сантехуют». Партработник у вас становится батюшкой, военный – предпринимателем. Вся эпоха слома России вам видится как фарс или как трагедия?

– Моей задачей было рассказать в этом романе историю советского человека, который стал постсоветским человеком. Причем ни в то, ни в другое слово я не вкладываю отрицательного смысла. Так вот, я хотел показать, от каких святынь юности должен отказаться современный российский бизнесмен, чтобы оседлать это время. И мой анализ показывает, что он должен отказаться почти от всего, что делает человека человеком. Военные, к которым относился и мой герой, были сверхсоветские люди. Они однозначно шли служить системе. Фактически у меня нет ничего придуманного. Я лично знаю батюшку, который раньше был партийным активистом и занимался атеистической пропагандой. Я лично знаю бывшего депутата, который таскает взятки в кейсе. Я лично знаю политиков, которые подкупают своих сторонников. Странно говорить о том, что я прибегаю к гротеску в стране, где десять лет все политические решения принимались или спьяну или с похмелья. И мне странно наблюдать писателей-постмодернистов, которые придумывают какую-то параллельную странную действительность в то время, как наша постсоветская реальность страннее любого Кафки с Борхесом вместе взятых.

– Один из ваших второстепенных персонажей от нечего делать вставлял в роман о колхозниках эротические моменты, а в новое время этот вариант романа был случайно опубликован, и писатель стал знаменит. Считаете, что это типичный путь современного автора?

– Конечно, это пародия на постмодернизм. У меня с ним давно идет полемика, и небезуспешная. Нас просто обманывали пятнадцать лет, когда какой-то поток сознания про нестираную рубашку выдавали за роман. Мой роман «Козленок в молоке», который выдержал на сегодняшний день двадцать пять изданий, – это полемика с постмодернизмом. Кроме того, когда я его писал, у меня была задача создать коммерчески успешный роман. И он действительно продается лучше, чем романы постмодернистов.

– Зачем писателю ставить перед собой такую задачу – добиться коммерческого успеха?

– Коммерческий успех – это денежное выражение читательского интереса. Это значит, что мой роман прочитан не только группой единомышленников, не одним только жюри Букера или Антибукера. Он прочитан массовым читателем. Причем это достаточно сложная проза, рассчитанная на думающего человека. Если она выдерживает конкуренцию с коммерческой литературой, это значит, что наш читатель остался умным и серьезным. Но я пишу не философский трактат в виде романа и не постмодернистский интертекст под видом романа. Занимательность – вежливость писателя. Если ты пишешь художественный текст, то, дорогой товарищ, сделай так, чтобы тебя было интересно читать, как Толстого, Тургенева, Чехова.

– В финале вашего романа есть мысль о том, что если зрение неправильно сфокусировано, то видимость и действительность резко расходятся. Мухи, кружащие над лицом, могут показаться небесными птицами, а «грибной царь» окажется насквозь червивым. Это важная для вас мысль?

– Конечно. В моем романе много символического. Есть профанный слой: за кем-то следят, кого-то убивают. Потом есть другие слои: социальный, политический, слой литературной полемики. А есть еще достаточно глубоко залегающий метафизический слой. Метафизика обязательно должна быть в прозе, но она не должна плавать, как нефтяные пятна, на поверхности. В романе есть проблема веры и безверия. Один православный человек мне позвонил и говорит: «Ну как же так? У тебя получается, что героя спасает языческий гриб. Ты что, в неоязычество вдарился? Как же ты можешь?» Я говорю: «Подожди, ты, значит, невнимательно читал. Что дарит герою отец Вениамин? Крестик. А что происходит с крестиком, когда герой ползет к грибу? Он сверкает, как блесна, на которую ловят каких-то странных сухопутных рыб. Так почему ты решил, что героя гриб спас?»

Неоднозначных линий в романе у меня довольно много. Например, семейная трагедия жены главного героя – линия Красного Эволда. У меня время сталинского террора показано совсем не так, как это принято у шестидесятников. Я показал, что это была сложнейшая эпоха, когда порой невозможно было разобраться, кто палач и кто жертва. Те люди, которые стали жертвами и передали эту мстительную ненависть к эпохе своим уцелевшим наследникам, сами долгие десятилетия были палачами и только в последний момент перед смертью стали жертвами. Но их потомки почему-то помнят только их последние роли, а предшествующие стараются забыть.

Жизнь, как она есть, сплетена из многих моментов. В публицистике у меня те же взгляды высказаны гораздо более четко. Литератор обязательно должен писать публицистику, потому что в каждом из нас накапливается социально-политический пар, который лучше всего выпускать через клапан публицистики. Если этот пар уходит в прозу, то проза становится тенденциозной. Почему, например, сейчас трудно читать Рыбакова – «Дети Арбата»? Потому что все его раздражение, вся обида ушли в прозу.

– Слышала, что вы хотите написать детскую сказку?

– Да… Хочу. Но пока не получается. Сказку писать труднее, чем социально-психологическую драму. Это архетипический путь творчества.

– К детской литературе вдруг обратились многие известные люди. Почему и вы тоже?

– Это нормально. У всех крупных писателей были сказки. Я, конечно, хочу ее написать не для того, чтобы доказать, что я крупный писатель…

– Умеете общаться с детьми?

– У меня двое внуков. Приходится. Но, как правило, умение общаться с детьми и уровень написанной сказки абсолютно не связаны между собой. Известно, что Сергей Владимирович Михалков с внуками и правнуками всегда общался довольно рассеянно, а тем не менее он – один из лучших в мировой литературе детских писателей.

– Вы говорили, что ваша сказка будет опираться на русский комический фольклор. Не боитесь, что в нем слишком много неприличного и слишком мало детского?

– У нас есть разный фольклор. Почти не охвачена литературой наша языческая мифология. Книги в жанре фэнтези, которые опираются на невежество и мозаичное образование автора, мне кажутся полной ерундой.

– Вы – член президентского совета по культуре. Вывести культуру из финансового кризиса, по-вашему, возможно?

– Конечно, возможно. Надо прежде всего понять, что самоокупаемость культуры – это такая же нелепость, как самоокучиваемость картошки. В культуру надо вкладывать деньги. А она должна вырабатывать идеи, символы и образы, которые помогают отвечать на вызовы времени. Это не значит, что культура должна быть насквозь идеологизированной. Но человек культуры должен осознать, хочет ли он, чтобы Россия стала «сырьевым придатком», как теперь говорят. Патриотизм – это иммунная система народа. Если она отказывает, то страна распадается.

– Вы сами – патриот? При вашей сатире?

– Само слово «патриотизм» демонизировано и воспринимается как синоним социального дебилизма. Быть русским писателем и не быть патриотом нельзя. Это то же самое, что быть русским писателем и не знать русского языка. При этом роман может быть обидным для страны, как обидны были «Философические письма» Чаадаева.

У меня был смешной случай, когда я написал очень критическую повесть об армии «Сто дней до приказа». Одновременно я занимался исследованием поэтов-фронтовиков, и у меня вышла о них книжка. Меня вызвали в Главпур в очередной раз песочить за «Сто дней до приказа», и генерал стал выговаривать: «Когда вы научитесь любить родину и вооруженные силы? Что вы все выискиваете разные недостатки? Вам надо учиться у писателей, которые умеют любить армию». Я спрашиваю: «Ну, например?» Он говорит: «Есть писатель – ваш однофамилец. И зовут его так же. Он написал очень хорошую книжку о поэтах-фронтовиках. Вы с ним познакомьтесь и поучитесь у него». Я говорю: «Я с ним знаком много лет. Потому что это – тоже моя книжка».

«Новые Известия»,

26 сентября 2005 г.