Текст книги "Государственная недостаточность. Сборник интервью"

От наших реформ немец бы околел

Застолье у Юрия Полякова, помимо прочего, было примечательно тем, что ассортимент закусок почти сплошь оказался составлен из продуктов собственного огородного производства. За исключением разве что водки и селедки. Писатель с бессменной женой Наташей горделиво и умиленно уточнял историю происхождения каждого очередного овоща, что придавало неспешной беседе утонченный пасторальный, скажу даже руссоистский, аромат. Притом что гостеприимный хозяин наш не «почвенник», а совсем даже наоборот: в 80-е годы его повести «ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа» и другие прозвучали подобно бронебойному залпу в сонной и замшелой литературной тмутаракани.

– Ты рос в пролетарском общежитии. Твои гурманские пристрастия того времени и поры преуспевания различались?

– Когда появились первые западные продукты и все бросились за ними, я не был исключением. Но не долго. Думаю, у каждого народа свои гастрономические предпочтения, к которым, так или иначе, все возвращается. У нас дома – картошечка, селедочка… Сказать, что я теперь ем только лобстеры? Не ем я лобстеры!

Что до моего детства – мы жили с родителями в заводском общежитии, конечно, ели скромнее. Была, например, целая проблема – составить праздничный стол. Но что интересно, я не помню за весь советский период, чтобы пришел к кому-то в гости и был бы пустой стол. Если о ресторанах, то тогда было препятствие в виде вывески «Мест нет». А сейчас – денег нет.

– И у тебя нет?

– Деньги, может, и бывают, но это все сейчас так дорого! Раньше, скажем, я с гонорара за подборку стихов мог несколько дней выпивать и закусывать в ЦДЛ, друзей угощать, а теперь… В ресторане Дома литераторов нет литераторов.

– В твоем желании стать писателем что доминировало: художественные позывы или стремление «выбиться в люди»?

– Определенно «позывы». У меня была масса возможностей сделать карьеру – служебную, партийную. Если помнишь, я ушел на вольные хлеба с должности главного редактора газеты «Московский литератор», откуда были открыты пути куда угодно… Но я плюнул на это, потому что это мешало творчеству.

– Пальто «из матраца», в котором ты вернулся из армии, стало легендой между твоими приятелями.

– Только сейчас понимаешь, что мы жили в такое время, когда встречали и провожали не по одежке – по уму. Теперь вот точно – по одежке из бутика.

– В твоих словах слышна ностальгия.

– Здесь надо разделить две вещи. Во-первых, обычная ностальгия по молодости. Мартин Иден, став известным писателем, с умилением вспоминал свою работу в прачечной, которая объективно не была идеалом его жизни. С другой стороны, нынешнее повышение уровня жизни коснулось весьма незначительной части населения.

– То есть твоя ностальгия носит не столько лирический характер, сколько социальный?

– Именно. Когда я смотрю, скажем, на врачей или учителей – а я сам учитель по образованию, – у меня сердце кровью обливается.

– Новации перестройки тебе были симпатичны?

– Мы были воспитаны идеологией, которая предполагала только линейный прогресс: нашему поколению внушили, что любое изменение жизни приводит к лучшему. Поэтому никому в голову не приходило, что в результате реформ может быть хуже. При всей дури режима все-таки медленно, спотыкаясь, но шло поступательное развитие. Мы, скажем, жили с родителями в общежитии, потом получили квартиру. Когда я был пацаном, на весь наш Балакиревский переулок стояла одна личная машина – «Победа». Я до сих пор помню фамилию владельца – Фомин. Когда я приехал в этот переулок в середине 80-х, там негде было машину поставить – свою. Скажи пенсионеру где-нибудь в 85-м: в результате реформ вы лишитесь всех сбережений. Он бы рассмеялся тебе в глаза: так не бывает! Вспомни, поначалу ведь о чем спорили? Мы будем жить лучше через год или через три? Если ты говорил – через три, значит, ретроград, красно-коричневый. А вот это – демократ: он говорит, что через год.

– Лично ты, как литератор и гражданин, больше приобрел или потерял?

– Отношу себя к небольшой группе литераторов, которые примерно сохранили свой уровень жизни. Книжки как выходили, так и выходят. Но вижу: на одного моего преуспевающего знакомого приходится десять, которые серьезно пострадали.

– Ты об экономике. А что касательно свободы?

– Есть свобода и свобода. Я не был деятелем андерграунда, не был диссидентом…

– А совсем даже напротив.

– Ну да, у меня все было в порядке: я – редактор, секретарь московского писательского комсомола. Одним из моих предшественников был, между прочим, Евгений Евтушенко. Кстати, писателей комсомольского возраста было в Москве четыре человека, включая меня… Но меня никто же не заставлял писать «в стол» «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба». Из-за которых меня «приглашали» и в КГБ, и в ГлавПУР… Но потом все-таки напечатали. А сейчас? Возьмем среднестатистического прозаика. Зачем, говорит, мне писать реализм, за который не дают ни премий, ни денег, ни лекций в Филадельфии. Я буду писать постмодернизм! Внутренняя свобода писателя почти не зависит от того мира, в котором он живет. Юрий Казаков или Юрий Трифонов, они неправду писали, что ли? Сейчас тебя за честное слово никто не посадит, а врунов в литературе стало гораздо больше.

– Экономические оковы более тяжкие, чем идеологические?

– Я не знаю ни одного писателя-правдолюбца «застойных» времен, который бы побирался и голодал. А сейчас – знаю. Они голодают – даже ни с чем не борясь.

– Тут на днях одна популярная газета сообщила, что ты был замечен на праздновании годовщины ВЛКСМ. И даже как будто прочел стихи типа «не расстанусь с комсомолом»…

– В прежние времена корреспондент, скажем, «Правды», имея задание редактора и партбилет в кармане, бодро все перевирал. Сегодня газеты дают информацию о праздновании юбилея комсомола. И корреспондент, на которого не давит ни цензура, ни парторганизация, по зову сердца ставит все с ног на голову. Чего врать-то? Да, был комсомол, семьдесят лет, через него прошли практически все. Почему об этом нужно забыть? Я с удовольствием прочитал на том вечере свои давние, чуть ироничные стихи о бурно-наивной комсомольской молодости:

 
К полночи доплетясь до дому,
Снопом валился на диван,
Как будто я построил домну
Или собрал подъемный кран…
 

Иной раз нынешняя пресса навязывает все тот же убогий классовый подход. Зачем делить общество на тех, кто помнит и кто «забыл»? Лично я ничего не забыл!

– Ты сказал о наивной комсомольской молодости. Но, между нами говоря, ни тогда, ни сейчас ты наивным не был. Где здесь наивность, а где трезвый расчет?

– Мы были советскими людьми и в положительном, и в отрицательном смысле. Советская цивилизация – особый мир. Это она, между прочим, размолотила немцев и вышла в космос. Комсомол для тогдашней молодежи был единственным способом выражения своей социальной активности, за исключением диссидентства, разумеется…

– Активности в трагифарсовом преломлении.

– Фарс и ложь присутствуют в любой системе. После, например, кампании «Голосуй или проиграешь!» или, скажем, чудовищного кризиса 93-го года теряешься в ответе на вопрос: почему мы приспособленчество связываем исключительно с советским периодом? Приспособленчество вне формаций. Есть адаптация к действительности. И есть способность перешагнуть через нравственные барьеры. Это разные вещи.

– В какой степени для тебя цель оправдывает средства?

– Понимаешь, я думаю, что, как только для достижения благородной цели начинают использовать неблагородные средства, цель превращается в свою противоположность. Грубо говоря, для укрепления демократии парламент расстреливать нельзя.

– Ты допускаешь, что коммунисты вернутся к власти?

– А они никуда и не уходили. По крайней мере, та часть партийцев, которая ставила власть выше идеологии. У нас у власти что – выпускник Принстона? А те, кто ставил идеологию выше власти, сейчас в оппозиции. В этой ситуации я предпочитаю политиков, которые стоят одной ногой в прошлом, а другой в будущем – так устойчивее…

– ?

– Как, скажем, Лужков. Мы ведь существуем в многоукладном обществе – одновременно в советском и постсоветском. В таких исключительных условиях успешно может руководить человек, который понимает особенности обеих моделей.

– Довольно о политике. Поговорим о литературе.

– Эпоха открытия новых материков в литературе вроде бы закончилась. Все материки как будто бы открыты. Теперь надо присмотреться к уже открытому: какой там ландшафт, какие там зверушки бегают, есть ли там вулканы, аборигены? Эпоха «ахов» прошла. Ах, в армии есть неуставные отношения! Ах, в комсомоле девушки ходят с инструкторами в баню! Сейчас для писателя, как для глубокого географа, важен не столько момент открытия, сколько описания. Описанием я сейчас и занимаюсь. Читатель это чувствует: мои книги выходили и выходят в самые трудные времена – и раскупаются.

– А теперь о том, что читатель не видит. Ты то выпиваешь, то нет. Куришь или нет, по полгода…

– Я не раб своих привычек. Когда писал роман, исключил алкоголь. Хотя курил. Но могу и не курить.

– …Мало того, женился в двадцать лет, и, похоже, надолго. Есть в этом, Юра, что-то вызывающе антихудожественное, согласись.

– Есть два принципа жизни творческого человека. Первый: живу как живу. И параллельно свою жизнь, которая складывается так, как складывается, делаю предметом литературы. Второй: автор работает над своей жизнью как над художественным произведением. Все свои браки, романы, конфликты рассматривает как черновики к творчеству. Большей нелепицы нет, тексты начинают за себя мстить. Потому что писатель – соглядатай. Он не может одновременно творить свою жизнь и литературу. Есть гении, которым удается и то, и другое. Я к их числу не принадлежу. Предпочитаю жить жизнью нормального гражданина, который живет так, как живется. Живется с одной женой, и слава богу. Генри Миллер, скажем, интересен тем, что жил, как немногие. А я – как многие. Это тоже интересно. Многим.

– В чем для тебя главный смак жизни?

– В разные времена – разный. То хотелось достичь какого-то положения в литературе. То – определенного жизненного благоустройства. То – чтобы дочь в вуз поступила… Я всегда мечтал иметь, к примеру, домик на природе, чтобы копаться в земле… Но покоя нет. Постоянно мучает вопрос, почему нашему народу регулярно достаются правительства, которых он не заслуживает, и «реформы», от которых немец давно бы околел?

В гости ходил Виктор ГАЛАНТЕР

«Вечерняя Москва», ноябрь 1997 г.

Быть писателем в России – значит говорить власти правду

Юрия Полякова – известного писателя и доброго старого знакомого читателей «Красной звезды» – я встретил в коридорах телецентра в Останкине. Юрий Михайлович был еще возбужден только что состоявшимся разговором в прямом эфире передачи «Старый телевизор». Разговор шел об армии. А поводом к нему послужило десятилетие выхода в свет нашумевшей в свое время повести писателя «Сто дней до приказа».

– Юрий Михайлович, я видел краем глаза передачу. И мне показалось, что ее создателям явно «не повезло» с героями?

– Действительно, разговор все время переводился в такое русло: в армии, мол, вообще служить не надо. Но приглашенные на передачу Алексей Булдаков, Дана Борисова и я убеждали зрителей в обратном. Служить в армии надо. И вообще я говорил о том, что это преступление политиков – сталкивать в душах людей, отцов и матерей, ратный и родительский долг.

Меня, например, возмущает ситуация в наших СМИ, на телевидении. Когда заходит речь о чужой армии, даже о тех же душманах в Афганистане, – тут все хорошо, все замечательно. Смотрите, мол, и учитесь! Как только о своей – так нет, служить не надо. Так как же ее реформировать, если в ней никто не будет служить?! Исправлять будет нечего. А то, что это не просто недальновидность или недомыслие отдельных журналистов, а целая политика, видно на моем собственном писательском опыте. В свое время, так сказать, при советской власти, я семь лет не мог напечатать повесть «Сто дней до приказа». Потому что, как мне говорили, она была слишком критической по отношению к армии. А сейчас, также семь лет, не могу поставить сценарий кинокомедии «Мама в строю». Это добрая, в ключе «Бровкина», «Перепелицы», киноистория о нашей современной армии. Не издевательская, а именно добрая. Американцы постоянно снимают подобные картины, после которых просто служить хочется. И вот никак не могу поставить этот фильм. «Слишком хорошо у вас об армии», – говорят мне. Но сейчас им вроде бы заинтересовался Владимир Меньшов…

– …Меньшов?

– Да, тот самый Владимир Валентинович Меньшов, известный режиссер и актер и, кстати, мое доверенное лицо на выборах в Московскую городскую думу 14 декабря.

– Вот этого я как раз и не могу понять. Зачем вам, не лишенному популярности и даже славы при жизни писателю, произведения которого включены в школьную программу, подаваться нынче в депутаты?

– Меня выдвинули жители моего 7-го округа – Хорошевки, где я живу, Щукино, Аэропорта и Сокола. Просто пришли, позвонили в дверь и предложили. Как я мог отказаться! К тому же писатель у нас в известной мере всегда был депутатом: постоянные звонки, письма, в том числе от родителей солдат. Назрела, кстати, необходимость создания при той же Московской гордуме специальной службы, которая будет называться, скажем, «Тревожное письмо». Она могла бы объединять в себе военного юриста, психолога, журналиста, депутата. Пришло из армии тревожное письмо, например, от солдата, отведавшего неуставных отношений, или офицера, у которого не складывается служба, или его бездомной семьи… – сразу же группа начинает реагировать. Общественные организации такого рода есть (комитеты солдатских матерей). Но они существуют сами по себе, вне власти, потому и неэффективны. Кроме того, ныне в гордуме вопросами культуры целенаправленно не занимается никто.

– А что вы понимаете под словом «культура»?

– Культура в широком смысле слова – это и опрятные подъезды и дворы, детские клубы и площадки. Культура – это по большому счету и вовремя выплаченные зарплаты, и нормальные трудовые отношения. И культура производства. И смысл самого производства. Я с уважением отношусь, допустим, к предпринимателям. Но предпринимательство «воздуха», без производства – это что-то вроде однополой любви: детей от нее не бывает, зато дурные болезни – пожалуйста! Например, жуткая преступность…

– А как вы относитесь, в таком случае, к проблеме культуры в армии? Недавно состоялось по этому вопросу даже совместное заседание Коллегии Минобороны и Совета обороны…

– На этой встрече я не был. Но если бы присутствовал, наверняка поднял бы вопросы, связанные с целенаправленным разрушением ратного сознания нашими СМИ и отдельными представителями творческой интеллигенции. О недостатке внимания к армейской тематике и в современной российской литературе, и в кинематографе, и на ТВ и т. д. О том, что у нас зачастую за государственный счет пропагандируется, распространяется антигосударственная и антиармейская идеология. Главный принцип писателя в России – говорить власти правду. Не приспосабливаться к ней, а говорить о наболевшем в лицо.

– А какими, на ваш взгляд, должны быть сегодня формы сотрудничества творческой интеллигенции и армии?

– Я считаю, необходимо все. Во-первых, надо снять несколько хороших фильмов об армии. Фильмов разного плана: комедии, героические ленты, о тех же «горячих точках». Перестали у нас совершенно снимать картины по истории русского оружия. Посмотрите опять же на американцев. У них история – с ноготь. И весьма сомнительный героизм: вечно воевали чужими руками. А у нас действительно героическая армия. Мы всегда занимали жертвенную позицию, всегда воевали за союзников.

Обязательно нужны проблемные фильмы. Сегодня сильно изменилась психология призывника. Или проблема наркомании в армии. Когда я служил, такой проблемы не существовало. Или, скажем, проблема офицера, который хочет служить и которому на роду написано служить, но государство делает все, чтобы отвратить его от службы, – ни денег, ни квартиры и т. д., чтобы армия разбежалась сама собой.

Я считаю, что воспитание ратного сознания должно быть целенаправленным, в нем должны участвовать все ветви государственной власти и СМИ.

– И все же, Юрий Михайлович, ваше имя связывается в первую очередь с литературой. Написав «Сто дней до приказа», вы не остановились на этом и сегодня постоянно возвращаетесь к армейской теме.

– Многим, кто обвинял меня в очернении армии после выхода «Ста дней», сегодня уже понятно, для чего и во имя чего была написана эта повесть. А написана она была во имя того, чтобы армия наша стала лучше, крепче, сильнее. Критиковать ради добрых устремлений – это, если хотите, одна из традиций русской литературы, гоголевская традиция.

А почему меня до сих пор волнует армейская тема? Во-первых, армия – важнейший институт страны. И любой человек, который любит свое Отечество, собирается сам жить в нем и желает, чтобы дети и внуки его жили здесь, – он не может забывать об армии. Не думать о ней могут только люди, которые приехали сюда, как на сезонную охоту.

И второй момент. Я все-таки педагог по образованию. И, как писатель, понимаю воспитательную силу слова. И отлично сознаю воспитующую силу армии. И понимаю, что судьба человека, степень его полезности обществу, стране во многом зависят от того, как он отслужил в армии. Думаю, многие согласятся с этой аксиомой, услышав ее из уст автора «Ста дней до приказа».

Беседу вел Игорь ЯДЫКИН

«Красная звезда», 10 декабря 1997 г.

Интервью 1998-1999

Дайте мне на два дня телевидение, и на третий день вся Москва будет в баррикадах…

В фойе Центрального Дома литераторов обаятельная молодая поэтесса настойчиво уговаривала меня купить томик ее стихов. Настаивала долго. И даже посулила к дарственной надписи добавить номер домашнего телефона. Томик стоил, кстати, всего 10 тысяч.

Шекспировские страсти, разыгравшиеся было в моей душе (между природной скупостью и симпатией к блондинкам), прервал Юрий Поляков. На встречу он пришел минута в минуту. О молодой поэтессе пришлось забыть. К известному писателю вопросов у меня было больше.

– Юрий Михайлович, мне лично казалось, что период, когда писатели и поэты шли во власть, закончился после Первого съезда народных депутатов. Вы, насколько я знаю, в декабре баллотировались в Московскую городскую думу. Зачем приличные люди идут в большую политику, дело это, как известно, грязное?

– Меня неоднократно пытались в это втянуть, скажем так. В свое время я даже был в списках кандидатов в депутаты как раз того съезда, о котором вы говорите, от комсомола. Из списков меня вычеркнули, когда просмотрели на съезде ВЛКСМ фильм по моей повести «ЧП районного масштаба». Мне предложили повиниться, но я гордо отказался, в результате чего и не смог тогда начать политическую карьеру. Потом были предложения от других партий и общественных организаций, но я считал, что писатель должен заниматься литературой, а уж молодые политики, которые как раз начали формироваться, пусть выражают то, что я пытаюсь выразить в литературе. Увы, грустные наблюдения за тем, во что эти молодые политики превратились, подвели к мысли, что не так уж нелепы были эти предложения. А главное – оказалось, что мимо меня прошел целый пласт современной жизни. Так что тут было и желание посмотреть на это самое «грязное дело» изнутри. Тем более, что у меня застрял роман, на который я очень рассчитывал, и застрял именно потому, что значительная часть сюжета связана с политикой. Так что в Думу я шел не без корыстной, скажем так, цели. Кстати, я обещал избирателям, что, если буду избран, на четыре года отложу перо в сторону. К сожалению, мои самые худшие подозрения в отношении этих выборов подтвердились с лихвой. И мне, как писателю, пытающемуся разобраться в механизме зла, эти выборы очень много дали. Роман сразу, как говорится, пошел. А я остался. В литературе.

– После «ЧП районного масштаба», «Ста дней до приказа» и «Апофегея» был «Демгородок», наделавший немало шума. То, о чем вы писали в этой книге, – писательская интуиция или просто реакция на происходящее?

– Я писал «Демгородок» с 1991 по 1993 год. Повесть вышла в журнале «Смена» как раз накануне октябрьских событий. Конечно, в «Демгородке» есть вещи, которые предвидеть тогда было трудно. Например, эпизод с «монархической картой». Кто в то время мог предполагать, что всерьез начнут говорить о восстановлении монархии, что в Россию будут ездить все эти странные наследники? Эта книга, без сомнения, памфлет. Все персонажи, которых я пытался высмеять, в тот период находились в ореоле своей славы и, казалось, никогда не уйдут с политической арены. Ну кто мог предположить в 91-м, что звезда Гайдара закатится?

Многие трагикомические стороны власти мною были просто выдуманы. А теперь, когда вышли мемуары Коржакова, стало понятно, что в жизни все было так же, как и в «Демгородке», – столь же нелепо и столь же неприлично.

– В справочнике «Кто есть кто в России?» о вашей повести «Сто дней до приказа» сказано, что она стала главным доказательством того, что гласность в СССР все же появилась… Гласность – это все, чего добилась страна в результате перестройки и реформ?

– Да и гласности-то нет. От того, что на российском телевидении рассуждают о том, крепкое или слабое рукопожатие у президента, сдадут Черномырдина или нет, прищемили хвост молодым реформаторам или не прищемили, ничего не меняется. «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа» по крайней мере как-то повлияли, на мой взгляд, на общественное сознание. Сегодня власть живет по своим законам, а СМИ – по своим. Это параллельные миры.

СМИ дают поток своеобразного «Священного писания», из которого толкователи в Кремле могут выбрать все что угодно. Вот раздули дело о Шеремете. Потому что это нужно. Если завтра это никому не будет нужно, данный факт никто и не заметит. У России нормальные отношения с Литвой, и никто не обратил внимания на то, что Иванова там посадили за книжку, не понравившуюся властям. Завтра будут проблемы с Литвой, и об Иванове будут говорить на всех телеканалах. То есть СМИ стали поставщиками всевозможных версий. Но, как писал дедушка нашего главного реформатора Аркадий Гайдар в «Судьбе барабанщика»: «Разве за это мы с тобой, старик Яков, белых рубали?»

– То есть речь идет о том, что литература и пресса должны быть чем-то вроде нравственного судьи общества?

– О чем тут говорить, когда такой властитель дум второй половины XX века, как Солженицын – отвлекаясь от его художественных талантов, – сидит в Москве, как Чаадаев, на положении полусумасшедшего. Нет сегодня Солженицына как фактора общественного сознания, нет человека, который должен был занять в сознании людей нишу Толстого и Достоевского, пусть даже не достигнув таких художественных, повторюсь, высот. Никто ведь не задумывается, делая то или это, – что подумает на этот счет Александр Исаевич? А ведь какие ожидания были!

– Так что же Александр Исаевич молчит?

– Он умный человек. И прекрасно понимает, что роковым образом изменилась нравственная акустика слова. Зачем лаять, когда ветер уносит звук? Если вы помните, я вывел Солженицына в «Демгородке» под фамилией Собольчанинова. Причем Александр Исаевич тогда даже не собирался возвращаться, а я его «вернул» в Россию, где он стал комической фигурой. То есть мы сегодня фактически живем в «Дем-городке». Ельцин, например, все больше и больше похож на адмирала Рыка…

– В «ЧП районного масштаба» вы подняли тему привилегий комсомольских и партийных вожаков. Но, если посмотреть на то, сколько нахапали себе «вожди» нынешние, секретари райкомов тех лет кажутся просто святыми…

– Так оно и есть. Дело в том, что в той этической парадигме, что имела место быть при советской власти, все эти домики, дачки, в основном казенные, кстати, были нарушением этой самой парадигмы. И когда человеку говорили: «Как же так, парень, у тебя секретарша – любовница?» – он вжимал голову в плечи… И многих по этой причине сняли. Никто не мог нарушать законы «государственной скромности». Или почти никто.

– Был я в этих домиках для приема гостей. Это домики размером со сторожку дачи какого-нибудь нового русского.

– Первое, что сделали эти ребята, придя к власти, они отменили закон о личной скромности человека, имеющего власть. Мол, почему это он должен быть скромным? Вспомните хотя бы рассуждения Гавриила Попова о том, что взятка чиновнику совсем не взятка, а воздаяние чиновнику за его радение. Или последний случай с руководителем РАО «ЕЭС» Бревновым. Сидит молодой парень, судя по речи, не семи пядей во лбу. И в том, что он светоч электрификации и духовный наследник Кржижановского, я глубоко сомневаюсь. То есть человек, приехавший в Москву в обозе Немцова, получил авансом столько, сколько не получили наши ученые, лауреаты Нобелевской премии, сколько и не мечтали иметь недавно ушедшие из жизни Свиридов, другие гении, то есть люди, которые в судной книге на странице «XX век. Россия» будут записаны золотыми буквами. Как это?

А никак! Здесь нет ни логики, ни справедливости. Ну, положил человек себе такой оклад жалованья, и все. Мой пафос в «ЧП районного масштаба» надо рассматривать в той системе ценностей. А сейчас, когда за границу вывезены сотни миллиардов долларов, которых, кстати, хватило бы, чтобы каждому из нас выдать по две «Волги», тогдашние злоупотребления выглядят детскими шалостями.

– Но ведь никто не протестует, все молчат…

– Протест зреет внутри людей. При советской власти тоже было очень много недовольных. Массовых выступлений не было, за редким исключением типа Новочеркасска. Просто людей на улицу никто не выводил. Почему в 1990–1991-м люди пошли на улицу? Потому, что их позвали телевидение и газеты. Не позвали бы, никто и не вышел бы. Уверяю вас, дайте мне на два дня телевидение, и на третий день вся Москва будет в баррикадах. Ибо сегодня обиженных гораздо больше, чем тогда. Тогда люди были недополучившими.

Их, собственно, и подняли для того, чтобы они могли кое-что дополучить. А когда они поднялись, их и того, что было, лишили. И давайте учтем, что демонстрации недополучивших были бескровными. Если бунт будет сейчас, это будет бунт других людей. Бунт людей, лишенных всего.

Именно поэтому власть все силы направляет на недопущение такого варианта развития событий. Мол, вы что, ребята, еще хуже будет… Самое интересное, что это действует. Почему в начале 90-х можно было поднять людей? Дело в том, что мы были воспитаны на советской философии линейного прогресса. Я родился в 1954 году. И в течение всей моей жизни она, эта жизнь, улучшалась. Сначала мы вчетвером жили в заводском общежитии, потом получили квартиру, потом я стал жить отдельно, у меня появилась машина, шесть соток и так далее. Так что никому в голову и прийти не могло, что, если потребовать от правительства, чтобы «стало лучше», в итоге можно получить «гораздо хуже».

Теперь люди ученые, они поняли, что есть неэвклидова экономика, когда от желания жить лучше становится хуже. Теперь людей на улицу вытащить тяжелее. Этим наши политики и пользуются.

– На улицу людей звала как раз интеллигенция. Что с ней? Почему в России два конгресса интеллигенции, три союза писателей, почему одни за власть, другие против?

– Интеллигенты, по-моему, это люди, которые больше озабочены судьбой страны и народа, нежели собственной. Есть еще и – по аналогии с купечеством – интеллигентство. То есть люди, которые зарабатывают на жизнь интеллектуальным трудом, но интересуют их, в отличие от интеллигенции, только внутрикорпоративные интересы и личное благополучие. Власть ныне ориентируется именно на интеллигентство. Известны же слова покойного Окуджавы, сказавшего: «Конечно, демократии нет, но меня издают и выпускают за границу. Что мне еще надо?!» Нравственность не зависит от таланта. И узловые политические события сразу же развели людей. Как, например, это было в 93-м, когда призывали «давить гадину». Интеллигентство ярко проявило себя на выборах в 96-м, очень, кстати, хорошо на этом заработав.

Мне это непонятно и противно. Не могу быть героем бесконечного устричного трепа и телевизионных тусовок. С телевидения вообще исчезли интеллектуалы. Кто сегодня по телевизору рассуждает о «проклятых» вопросах бытия? Эстрадные звезды, танцоры и киноактеры, вербальный жанр для которых коньком явно не является. И понятно почему. Любой думающий и совестливый человек обязательно переведет разговор на то, что с нами происходит. А ребята, которым «под фанеру» рот разевать гораздо привычнее, ничего опасного не скажут. Это сознательно делается. Я знаю, ибо сам веду передачу на телевидении.

– Извечный вопрос «Кто виноват?» мне лично, например, понятен. Остается ответить на следующий: «Что делать?»

– Сделать много чего надо. Но первотолчок – проблема личности. Должен прийти человек с мощной политической волей и сориентированный на национально-государственный интерес. То есть человек, для которого власть – не самоцель, а орудие для усиления страны, выведения ее из кризиса. То есть то, для чего использовали власть действительно великие политики. А от личности очень многое зависит, для подтверждения этого тезиса достаточно посмотреть на пример Лукашенко. Как мгновенно переломил он ситуацию в Белоруссии! В России же традиционно все всегда зависело от человека, сидящего в Кремле.

– Вы такого человека видите?

– В этом-то вся проблема. Наши СМИ и интеллектуальная обслуга власти делают все, чтобы такие люди не были заметны. По телевизору тусуется колода из полутора десятков одних и тех же людей. Все, что Хакамада думает о политике и экономике, я уже слышал 300 раз. Что, разве среди российских женщин Хакамада самая-самая? Так же и с политиками-мужчинами. А что мы знаем о министрах нашего правительства? Ничего. По крайней мере, до того, как они в бане не начнут париться. Может, среди них и есть человек, который вполне мог бы стать лидером. Что мы знали о генерале Николаеве, пока его не сняли? Так, слышали иногда мельком, знали, что что-то делает…

А достигнуть вершины можно быстро. В Белоруссии никто не прогнозировал победу Лукашенко. Никто. Ну, есть, мол, депутат, который с привилегиями борется, но это несерьезно… Есть ведь и у нас такие люди. Назову навскидку: Глазьев, Болдырев, Затулин… Рогозин Дмитрий, например. Молодой же мужик, журналист-международник, ему только 34. Просто сейчас не их время…

Сверхзадача нынешней власти – сохранение самое себя. Как в годы позднего Брежнева. Почему его так берегло окружение? Потому, что никто ничего не хотел менять. Так и сегодня берегут Ельцина… Хочется, правда, быть оптимистом и верить, что ненадолго этот очередной застой. Но для этого надо поработать.