Текст книги "Государственная недостаточность. Сборник интервью"

Время сбитой мушки

«Литературная газета» – одна из самых известных и читаемых газет в России. Когда-то ее создавал еще А. С. Пушкин, и, несмотря на все перипетии истории, она продолжает выходить уже много десятков лет. Читают ее и в Эстонии. Нам показалось интересным познакомить наших читателей с ее главным редактором, к тому же известным писателем Юрием Поляковым. С ним беседует Николай Хрусталев.

– Юрий Михайлович, возможно, для начала стоит вспомнить, что ваше имя в течение ряда лет вообще не упоминалось на страницах издания, которое вы сейчас возглавляете?

– И не только в нем. Это случилось в конце 93-го года, когда «Комсомольская правда» опубликовала после октябрьских событий в Москве мою статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!». К тому времени оппозиционная печать уже была закрыта, и это была, пожалуй, единственная публикация, в которой давалась резко отрицательная оценка расстрела Белого дома. Остальные его или поддержали, или промолчали. Надо сказать, что на читающую публику эта статья произвела сильное впечатление. Из-за нее «Комсомольскую правду» чуть не закрыли, вообще вышел большой скандал. К тому же статья шла вразрез с позицией тогдашней «Литературной газеты», и действительно, пять лет мое имя в ней не упоминалось. И когда я пришел туда на работу, то собрал всех сотрудников и сказал: дорогие друзья, давайте исходить из того, что писатели – люди гибкие, их политические взгляды меняются, и с сегодняшнего дня для нас не будет существовать политических оценок писателя, его надо принимать таким, каков он есть. Если это, скажем, Бакланов, то – Бакланов, если Проханов, то – Проханов, их политические воззрения нам не должны быть важны, интересны или неинтересны только их произведения. А чьи идеи в конечном счете победят и выведут Россию на какой-то путь – этого никто не знает.

– Не так давно в программе «Культурная революция» Михаила Швыдкого прозвучало, что сегодня в России есть немало литературных имен, но нет литературы. Как вы относитесь к подобной точке зрения?

– В известной степени это верно и связано с тем, что писатели бросились в политику. Возьмите Анатолия Приставкина, который долгое время возглавлял комиссию по помилованию, а сейчас – советник президента по этому вопросу. И он – далеко не единственный. На мой взгляд, все это – результат чрезмерной политизации. Меня всегда это сильно беспокоило, в том числе и в связи с собственной писательской биографией. В свое время, когда еще занимался поэзией, отказался от многих официальных постов, понимал, что если влезу здесь в серьезную работу, то заниматься как следует другой уже не смогу, мозги-то одни… Другая же проблема заключается в том, что старшее поколение сейчас не столь активно в творчестве, как раньше, а у молодежи, если можно так выразиться, сбита мушка, сбит прицел.

Когда-то была советская система книгопечатания, при которой какого-то литературного начальника надо было обязательно напечатать. А он мог написать, мягко говоря, нечто невообразимое. Но даже тогда, каким бы начальником он ни был, подобное творение все равно не печатали в сыром виде, подряжали редакторов, и они переписывали вещь, доводя ее до хотя бы приличного уровня. С началом коммерциализации рынка на нас обрушился как раз неприличный уровень написанного.

– А вы лично не почувствовали, что и у вас время сбило мушку?

– Дело в том, что я никогда не шел на поводу у этого рынка. Роман «Козленок в молоке» я писал три с половиной года, сделал 18 редакций, прежде чем выпустил. 15 редакций было у другого моего романа «Замыслил я побег…», а это 26 печатных листов. И с «Небом падших» было практически то же. Я всегда считал, что текст надо довести до той степени, когда говоришь себе: все, улучшить не смогу. Зато горжусь тем, что «Козленок в молоке», по которому и спектакль сделан, и фильм сейчас снимается, вышел уже 15-м изданием.

– Юрий Михайлович, чувство писательской ответственности перед читателем, перед собой – это замечательно, но вы же опытный человек, кандидат наук, наконец, и не можете, если говорить начистоту, не просчитывать, что будет, извините, куплено на рынке, а что нет.

– Знаете, у меня нет такой проблемы. Почему мне не пришлось перестраиваться? Никогда не страдал синдромом, скажем, Андрея Битова: что бы ни написал – все интересно, потому что я – Битов. То же самое произошло с Владимиром Маканиным. Я с самого начала понимал, что можно заложить в написанное какую угодно сложную философию, заняться самым сложным творческим экспериментом, но при этом надо всегда помнить, что занимательность – это вежливость писателя. Обязательно необходим сюжет, жесткое построение, люди это ощущают и ценят, чувствуют уважение к себе. И тогда вдруг слышишь от Сергея Степашина: «Это про нас». И понимаешь, как это важно – многочисленные редакции, когда что-то отсекается, что-то добавляется. А молодые сейчас работают, не перечитывая себя. И не только молодые…

– Между прочим, один из ваших романов называется «Работа над ошибками»…

– Вот-вот… Всегда говорю: важно быть не просто читаемым писателем, один раз можно прочесть что угодно, важно, чтобы тебя перечитывали. Только писатель, которого перечитывают, имеет шанс остаться с читателем надолго. Всегда привожу пример из советской литературы 20–30-х годов, которая была знаменита большим числом потрясающих сатириков. Кого помнят сегодня? Булгакова, Зощенко, Ильфа и Петрова, Олешу, может быть, остальных перестали перечитывать.

– «Литературная газета» нисходит, условно говоря, до автора «Льда» Владимира Сорокина?

– Видите ли, себя лично, писателя и публициста Юрия Полякова, я считаю консерватором и потому резко отрицательно отношусь к тому, что пишет Сорокин. Но писатель и главный редактор – две разные ипостаси, и когда с Сорокиным вышел скандал, мы были единственными, кто дал целую полосу. Мы привели позицию «Идущих вместе», причем серьезно, без всяких подначек. Вот мнение Иванова, который печатает Сорокина, вот мнение самого Сорокина, а вот его оппонентов. Все уважительно, но теперь каждый может для себя решить, чью сторону принимать или не принимать. После этого мне говорили, что наконец у нас появилось издание, которое берет на себя труд выслушать всех.

– А как вы относитесь к практике присуждения в России разного рода литературных премий?

– Свою последнюю премию я получил в 86-м году за роман «ЧП районного масштаба», и это была премия Ленинского комсомола. Однажды номинировали «Козленка в молоке» на Букера, но премию я не получил, потому что не вошел даже в шорт-лист, хотя ни один из других претендентов не имел такого тиража, как «Козленок». Еще на «Национальный бестселлер» номинировался «Замыслил я побег…», опять мимо… Хотя на следующий после церемонии объявления лауреатов день роман вышел одиннадцатым (с 99-го года) изданием. Подозреваю, что у членов жюри разных конкурсов к писателям моего типа свое отношение: чего ему еще и премию давать, у него и так все в порядке.

– А это не идет от потери уважения к собственной литературе?

– Может быть… Я не тоскую о советских временах, но при всей сложности тогдашней жизни существовала все же какая-то внутренняя профессиональная иерархия, все понимали, кто есть кто. А сейчас, к сожалению, это ушло. Ушел профессиональный гамбургский счет, и поэтому все стало возможно. Но это общая беда всех «переходных времен. В 20-е годы была та же история – низвержение одних авторитетов, появление других, которые потом растворялись, пропадали неизвестно куда. В литературной полемике 20–30-х годов поражает, что романы, которые позже стали символами, вершинами духа, либо были объектами ругани, либо вообще не упоминались. Булгаков в этом смысле классический пример.

– Сейчас идет большая дискуссия вокруг сериала «Бригада», и не столько вокруг него, сколько вокруг главного персонажа, сыгранного Сергеем Безруковым, самого обаятельного, привлекательного и… криминального. Это, вопрошают все, и есть современный российский герой?

– А что вы хотите? Героем американской литературы периода первичных накоплений был тоже персонаж полукриминальный. Подозреваю, что этим нам прививают некую похожую на вестерн модель общества. Но она у нас совершенно иная, потому что даже революционные, пропагандистские «экшены» всегда выходили в конце концов на какие-то нравственные обобщения. О чем лавреневский «Сорок первый»? О том, что белого офицера застрелили? Ничего подобного. О том, что общее озверение заставляет любящих людей убивать друг друга.

– И напоследок: Юрий Михайлович, вы на посту главного редактора «Литературной газеты» генералом себя чувствуете?

– Генералов сегодня нет. Вот я – главный редактор, но мало кто знает, что на самом деле – только наемный менеджер в газете, которая принадлежит московскому правительству и другим акционерам. Если моя точка зрения, стремление быть на центристских позициях, держать интеллектуальную марку, давать высказываться разным людям не повысит тираж, то (смеется) никакие заслуги перед отечественной литературой меня не спасут. Тираж пока растет…

«Соотечественник», 11 апреля 2003 г.

Скорее «да», чем «нет»

Скоро телезрители увидят новый сериал, снятый по роману писателя Юрия Полякова «Козленок в молоке». Сегодня автор бестселлера – наш собеседник.

– Юрий Михайлович, сочиняя историю о том, как в середине 80-х годов некий писатель Духов на спор сделал из рабочего паренька Вити Акашина мировую литзнаменитость (при этом Витек не написал ни слова) и превратил его в «рупор перестройки», вы предполагали, что книга будет иметь такой бешеный успех?

– Нет. Я был поражен, когда одно переиздание романа пошло за другим. В нашей современной литературе аналогов этому нет. Ни одна книга самых модных нынче авторов: Акунина, Марининой – не переиздавалась столько раз, сколько мой «Козленок в молоке».

– В конце концов вы нашли какое-то объяснение его популярности у читателей?

– Причина, думаю, в том, что роман занял свободную нишу. Ведь у каждой эпохи есть в литературе своя сатирическая версия. Наиболее яркие примеры – «12 стульев» и «Золотой теленок». Кстати, в магазинах, на лотках «Козленка» кладут рядом с «Теленком». И хотя основными героями моей книги являются писатели, в ней показаны различные слои общества. Это роман о переходном времени. Некоторые из наших литераторов пытались сделать нечто аналогичное – сатирический срез переходного периода, но у них не получилось. О популярности «Козленка» говорит и то, что многие словечки из «золотого минимума начинающего гения» пошли в народ. Вот это по-настоящему приятно. Значит, произошло прямое попадание.

– Можно ли сказать, что именно хорошее знание литературной среды помогло вам при написании этой истории?

– С писательской жизнью я хорошо знаком. В частности, и потому, что долгое время редактировал газету «Московский литератор». Со временем мне захотелось эту среду изобразить. Ведь накопилось столько смешных наблюдений! Конечно, в плутовском «Козленке в молоке» многое утрировано. Однако сам Духов (эту фамилию он получил в инсценировке, в романе же рассказчик безымянен) – довольно распространенный тип писателя, который, не сумев реализоваться в литературе, принялся играть людьми. Перформанс сейчас вообще популярен. Правда, когда в 1993 году я взялся за «Козленка», тогда это все только начиналось. Я не предполагал, что появятся такие проекты, как, например, «За стеклом», где на глазах у всех играют в жизнь. Я думал: выйдет книжка, почитают писатели, посмеются. А когда она начала разлетаться – ее просто не успевали переиздавать, то понял, что там, видимо, есть нечто цепляющее людей, социально значимое.

– И все-таки реальные прототипы у персонажей есть?

– Какие-то реальные прототипы есть, но практически все они – собирательные образы, в отличие, скажем, от персонажей «Шапки» Войновича. Я ставил перед собой задачу написать не фельетон о писательской жизни, а роман, где присутствуют социальная, профессиональная сатира, где прослеживается любовная линия. Хотя там отражены и некоторые настоящие, невымышленные события. Например, как на совещаниях в ЦК партии учили главных редакторов газет и журналов быть свободными.

– В романе вы делаете вывод, что писатели являются авторами перестройки и последовавших за ней изменений в обществе.

– В известной степени так на самом деле и было. История о том, как Духов стал «отцом перестройки», – гротеск на роль писателей в реформах. Потому что, на мой взгляд, они сильно виноваты во всем случившемся со страной. Используя свой огромный авторитет и эмоциональное влияние на общество (хорошее оно было или плохое – другой вопрос), писатели всколыхнули народ, находившийся в достаточно стабильном положении, и позвали его вперед, абсолютно не зная, что там вдалеке, за горизонтом…

В моем романе происходящее – шутка, ситуация, доведенная до абсурда. Но доля истины во всем этом тоже есть. Взять, к примеру, такое явление, как манипуляция общественным сознанием, где важную роль играют вброшенные ярлыки, мифы. Наверняка многие помнят, как Юрий Афанасьев вбросил в свое время миф об «агрессивно-послушном большинстве». Сейчас, когда с холодным умом читаешь стенограммы того времени, то понимаешь: «агрессивно-послушное большинство» как раз стояло ногами на земле и предполагало, куда приведут резкие движения. «Ребята, погодите, куда вы?» – вопрошало оно, но «перестройщики» никого не слушали и не слышали. Они оттоптались тогда и на Бондареве, сравнившем страну с самолетом, взлетевшим, не зная, куда приземлится. Жизнь показала, что Бондарев прав: ни тактики, ни стратегии у лидеров перестройки не было.

– Интересно, что сейчас происходит в писательской среде?

– Ситуация резко изменилась: писатели потеряли свой социальный статус. Из привилегированной прослойки, консорциума, если пользоваться гумилевскими терминами, они превратились в одну из самых социально незащищенных, экономически беспомощных групп населения. Выживают кто как: пенсия, какая-то побочная работа, сторонний бизнес.

– Скажите, а вы сами в жизни часто интриговали, «играли другими людьми», как ваш герой Духов?

– В интригах, конечно, участвовал, но в такой глобальной не доводилось. Потому, может, и придумал эту хитросплетенную историю.

– Поскольку теперь вы возглавляете «Литературную газету», то, значит, тоже стали функционером от литературы, каких изображаете в своем романе?

– Сейчас таких функционеров быть не может, потому что уже нет того министерства по делам литературы. А издательская деятельность для русских литераторов традиционна. Все серьезные писатели на каких-то этапах жизни редактировали газеты или журналы: и Пушкин, и Некрасов, и Твардовский.

– Но разве административная деятельность не мешает вашему творчеству?

– Нет, не мешает. Потому что я никогда не пишу безостановочно. У меня вышло примерно сорок книг – больше, чем у писателей моего поколения. Но это в основном переиздания, на самом деле написал я гораздо меньше, чем многие мои ровесники. У меня два романа, 8 повестей (кстати, только что появилась новая – «Подземный художник»), несколько рассказов и несколько пьес (сейчас работаю над очередной). Ощущение, что много написано, складывается из-за того, что мои произведения переиздают, инсценируют, экранизируют. На самом же деле от одной новой вещи до другой у меня всегда проходит как минимум год, а то и три.

Так что непрерывного потока нет. Я считаю, что в нашей профессии требуется энергетическая заряженность. Когда ты отдаешь ее в текст, который пишешь, то потом нужно восстановиться, саккумулировать новую жизненную, информационную энергию.

– Недавно закончились съемки многосерийного телевизионного фильма «Козленок в молоке», который продюсировал Кирилл Мозгалевский. Известно, что у авторов литературного первоисточника и кино– или телепродюсеров отношения не всегда складываются. А как у вас?

– Должен сказать, что к экранизации моего романа в разные годы приступали разные люди. Но довести дело до конца все время что-то мешало. Кириллу Мозгалевскому и режиссеру Владимиру Нахабцеву это удалось. Нам было интересно работать вместе. Кирилл, между прочим, не только финансировал проект, но и, будучи человеком творческим, ищущим, придумал стилистику фильма, его оформление, подачу материала, интересно решил музыкальный ряд. И то, что долго не давалось – ретроспекцию, сделал с помощью оживающего рисунка с закадровым комментарием.

– Вы участвовали в подборе актеров?

– Да. Со мной советовались. И даже кое на ком я настаивал. Параллельно у меня шли два телевизионных проекта: «Козленок в молоке» и восьмисерийный фильм «Замыслил я побег…». В формировании актерского состава для «Козленка» я принимал гораздо больше участия. В итоге в картине снялись Юрий Васильев, Александр Семчев, Ольга Аросева, Спартак Мишулин, Алена Яковлева, Игорь Старыгин, Андрей Ильин.

– А как вы вообще относитесь к сериалам?

– Нормально отношусь. Когда-то я даже руководил сценарной группой сериала «Салон красоты». Это была весьма тяжелая работа. И пожалуй, в такие игры я больше играть не буду. Но телевизионный «Козленок в молоке» – это не «мыльная опера», а экранизация. Абсолютно разные вещи.

– Вы упомянули еще один сериал, который снимается по роману «Замыслил я побег…». Это будет тоже экранизация?

– Да. Там сценарий написал Рустам Ибрагимбеков, а снимает сериал в объединении «Телефильм» Мурад Ибрагимбеков. Это будет семейная сага, охватывающая период с середины 70-х до наших дней. В общем, история одной семьи в развитии.

– А для «Козленка в молоке» вы сами писали сценарий?

– Сам.

– И что вы ждете от этой картины?

– Двух вещей. Надеюсь, что получится хороший, веселый, смешной фильм, который люди будут смотреть и пересматривать. Ведь у нас не так много комедий, которые можно показать под праздники, – их, пожалуй, можно пересчитать по пальцам. И второе, я рассчитываю, что те, кто не читал роман, после картины захотят прочитать его.

Беседу вела Анна ГРИГОРЬЕВА

«Тверская, 13», 13 марта 2003 г.

В России есть и литература, и книжный товар

Автор нашумевших в годы перестройки повестей «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», Юрий ПОЛЯКОВ уже два с половиной года руководит «Литературной газетой». Не забывая при этом, разумеется, и литературу. В октябре на Первом канале выйдет восьмисерийный фильм по его роману «Замыслил я побег…», а на НТВ или РТР (пока что каналы воюют за право первой руки) такой же длительности сериал по роману «Козленок в молоке». Впрочем, публицистика все-таки занимает главное место в творчестве известного писателя.

– Юрий Михайлович, вы руководите некогда одним из самых популярных в СССР изданий, даже в те времена весьма свободным в суждениях. Удается ли поддерживать традиции?

– Нам удается, на мой взгляд, возрождать эти традиции. Это было непросто, так как после ухода Чаковского «ЛГ» к началу нового тысячелетия превратилась в заповедник непуганых либералов. Они писали так, будто не было десятилетия краха гайдаровских реформ, чудовищных геополитических катаклизмов, войн и демографической катастрофы. Газета потеряла читателей, авторов.

Сегодня мы отражаем весь духовный спектр общества. Восстановили традицию дискуссии не между единомышленниками, а между людьми, стоящими на противоположных позициях.

– Отвечает ли вызовам времени современная российская литература? Или она все-таки отвечает вызовам рынка?

– Всегда, даже при советской власти, существовали два слоя литературы. Что, в СССР не было рыночной литературы, детективов, военных приключений? Но была и серьезная литература, которая занималась анализом ситуации, нравственной обстановки в обществе, пыталась смоделировать психологический портрет людей своего времени, развивала язык.

Так и сейчас, просто рыночная литература стала шире, потому что рынок стал больше, и она стала менее качественной, потому что нет ни редактуры, ни приличных переводов. А зачем – ведь и так покупают. Но эта литература не занимается формулировкой общественного самосознания, не развивает язык. Это как кроссворд. Он ведь тоже словами написан, но мы это литературой не называем. Это не литература, это книжный товар, который к качественной литературе не имеет никакого отношения.

Параллельно развивается и нормальная духовная литература. И есть очень интересные авторы. И любопытно вот что: «кроссвордная» литература по своей идеологии буржуазна, а серьезная литература практически вся, независимо от того, кто ее пишет, красно-коричневый Проханов или «либеральный» Битов, антибуржуазна.

– Не подавляет ли рынок массовой литературы рынок литературы серьезной?

– Этого не может быть. Маринина и Битов, к примеру, рассчитаны на разного читателя или, если хотите, на читателя в разном состоянии. И всегда так было. Булгаринский «Иван Выжигин» имел тиражи, несопоставимые с тиражами пушкинской прозы. А лубки с Блюхером покупали еще больше, чем «Ивана Выжигина». Но в школе-то мы именно Пушкина изучаем.

Кстати, есть детективисты гораздо лучше Марининой и Донцовой. К примеру, Сергей Устинов или Мария Семенова («Волкодав»). У них от романа до романа не полтора месяца, а полтора-два года. Кто же в них будет вкладывать рекламные деньги? Зато их романы будут читать и перечитывать. Самое трудное – написать перечитываемую книгу.

– Извечный вопрос: «С кем вы, мастера культуры?» Вы, к примеру, недавно вступили в «Единую Россию». Зачем?

– Мы переживаем период, напоминающий «сменовеховские» времена. Часть российской интеллигенции была оскорблена антигосударственной политикой последних лет, вопиющим государственным нигилизмом ельцинского периода, разгромом страны ради сиюминутной выгоды. Я долгое время был в оппозиции. Сегодня «Единая Россия» выступила фактически со «сменовеховской» идеологией. Да, рынок будет, демократия остается, но государство надо восстанавливать. И как только это было сказано, те люди, что стояли в оппозиции, потянулись в «Единую Россию». Я не исключение, хотя кое-что в этой партии меня и настораживает…

– Вы дважды участвовали в избирательных кампаниях, на этот раз тоже пойдете в Госдуму?

– Нет. Тогда я баллотировался, потому что полтора десятка лет сидел дома. Я писал в книгах то, что думаю. Но книга – это оружие длительного пользования. Мне один знакомый говорит: «Я только недавно прочитал «Демгородок». Эх, если бы я его прочитал в 1993 году, когда он вышел, я бы на многие вещи по-другому смотрел!» То есть книга шла к человеку 10 лет. Я надеялся получить через парламент трибуну. Хотелось сделать обществу прямой массаж сердца.

Теперь у меня есть газета, через которую я могу доносить до читателей свои идеи. А материала для сатирического романа о выборах у меня за две кампании набралось с избытком. Наконец, к режиму Ельцина я был в яростной оппозиции. К нынешнему у меня, как у всякого нормального человека, есть претензии, но у меня нет ощущения, что этот режим – антироссийский. И желания все бросить и начать бороться с ним у меня тоже нет.

Уверен, что ревизия приватизации будет. Использование народного достояния для роста личных капиталов, для покупки каких-то клубов в то время, когда в стране, как на днях признано, сверхсмертность, – противоестественно. Такая ситуация не может вечно существовать. Ошибка олигархов в том, что они думают, будто бы с появлением у них сотен миллионов они становятся небожителями. Да нет же!

Когда возник конфликт вокруг Гусинского, я все удивлялся: зачем он решил тягаться с государством. Я его помню, когда он был еще режиссером, ставил в горкоме комсомола массовые действа. Здравый человек, неужели он думал, что сможет победить государство? Да, можно развалить государство, но, так как оно совсем недавно уже было развалено, следующего кризиса нужно ждать десятки лет.

– Вы уверены, что нынешнее российское руководство выведет страну из тупика?

– Когда я был молод, мне довелось работать с руководителями, которые пришли в партийную власть в 20-е годы. Они все были ужасно осторожны. По молодости я все это списывал на сталинизм. И только теперь понял, что дело в жизненном опыте поколения, которое знает, что всего несколько неправильных решений, принятых одним человеком, могут развалить вековую империю, принеся жуткие страдания и моря крови. Сейчас у власти снова поколение людей, которые увидели, как ошибочные исторические решения последнего десятилетия разрушали нашу державу. Путин, на мой взгляд, крайне осторожен именно поэтому. Он же не может, как Борис Николаевич, набедокурить, залить глаза, а из запоя выйти чистым, как младенец. У Путина есть историческая ответственность. Но меня другое беспокоит: есть ли у нашего руководства историческое честолюбие? Без этого такую страну, как наша, на новый цивилизационный виток не вытянуть. Вы знаете, я недавно был в Китае, где мне вручали премию за «Замыслил я побег…» как за лучший зарубежный роман года. И я убедился, что китайцы нас обогнали именно в цивилизационном рывке. Если мы не пойдем этим же путем, нас аннигилируют.

– От политики перейдем к кино. Расскажите о премьерах фильмов по вашим книгам.

– За право экранизировать «Козленка в молоке» впервые в нашей истории судились. Один режиссер, которому я отказал, подделал договор со мной на уступку прав и подал в суд. Год я ходил по судам и пришел к выводу, что с защитой авторских прав у нас в стране что-то неладно. Хотя и выиграл процесс. «Козленка в молоке» снимали Кирилл Мозгалевский и Владимир Нахабцев. Роли исполняют такие звезды, как Ольга Аросева, Спартак Мишулин, Юрий Васильев, Елена Яковлева.

«Замыслил я побег…» снял режиссер Мурад Ибрагимбеков, его покажут на ОРТ. Правда, из фильма по прямому указанию Константина Эрнста вырезали любопытный эпизод о том, как один демократ в 1991 году умоляет танкиста не стрелять по Белому дому, а в 1993 году он же командует: «Огонь!»

Кроме того, Валерий Усков взялся за экранизацию моей повести «Подземный художник». А Ширвиндт ставит в Театре сатиры мою пьесу «Хомо эректус». Это, кстати, не об эрекции – речь идет о «человеке прямоходящем».

– Раз уж речь зашла о телевидении… Что вы думаете о том, что сейчас на российском ТВ практически не осталось телевизионной аналитики, тем более критического плана?

– Я расцениваю это как естественную расплату журналистского корпуса за их предательство принципов свободы слова. Не было информации, была борьба кланов. Все прекрасно понимают, откуда растут ноги у Доренко, у Караулова, у Киселева. И когда эти люди в результате политического проигрыша уходят, это очень напоминает историю борьбы за власть в сталинский период. Тогда все сначала были пламенные революционеры, готовы были врагов ставить к стенке. Но как только проигрывали политическую схватку, тут же вспоминали об общечеловеческих ценностях, о гуманизме, о либерализме, о том, что и другим надо давать слово. Раньше надо было об этом думать. Раньше!

Беседу вел Андрей РИСКИН

«Час», 29 августа 2003 г.