Текст книги "Государственная недостаточность. Сборник интервью"

– Ваш последний роман…

– Роман «Козленок в молоке» вышел уже несколькими тиражами, он очень хорошо принят читателями. Хотя многие персонажи романа – а они весьма узнаваемы – на меня обиделись. Демократическая же пресса книгу просто обругала или проигнорировала. Я в принципе привык к этому.

– Спасибо за беседу.

Ее вел Андрей РИСКИН

«Панорама Латвии», 3 февраля 1998 г.

Мой роман многих разозлит

Писатель Юрий Поляков, которого пока можно отнести к молодым, сейчас на слуху и на виду. Выпускаются его книги, он часто выступает на телевидении и в прессе. В общем, человек не растерялся, не опустил руки в эти трудные годы. А начал он с повестей, каждая из которых вызвала большой резонанс. Это «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Апофегей», «Демгородок», «Козленок в молоке». Они переведены на многие языки, экранизированы, стали новой классикой. Я давно и хорошо знаю Юрия Полякова, слежу за его работами и радуюсь успехам.

– Юрий Михайлович, я помню, как ты появился у нас в «большом» Союзе писателей и наши дамы перешептывались: «Юра Поляков пришел, такой молодой, а уже знаменитый…» Скажи, что тебя привело в литературу? Ведь начинал ты, кажется, со стихов и критических статей?

– Я действительно, как часто бывает, начинал со стихов. Ходил в литературные объединения, обивал пороги редакций. Я родился хоть и в Москве, но в рабочей семье – никаких связей в творческой среде у меня не было. Так, мальчик с улицы… Но в ту пору существовала государственная система поддержки творческой молодежи, даже было такое специальное постановление ЦК КПСС и Совмина «Об улучшении работы с творческой молодежью». В экономической сфере подобные постановления действовали не очень, а вот тут сработало. Мне и многим моим товарищам помогли издать первые книги, приняли в Союз писателей. Сейчас о таком молодые литераторы и не мечтают…

Кроме того, я собирал материалы о поэтах, погибших на фронте, в частности о Георгии Суворове, и впоследствии защитил по этим материалам кандидатскую диссертацию, выпустил книгу «Между двумя морями». Наша продвинутая интеллигенция стала стесняться народного подвига в великой войне… Мне до сих пор стыдно за то, как праздновалось 50-летие Победы. Я тогда вел на ТВ «Семейный канал» и приглашал в эфир поэтов-фронтовиков – Н. Старшинова, С. Викулова, Ю. Левитанского, Ю. Разумовского, В. Кочеткова… А меня упрекали: кому, мол, нужны эти старики, «обломки империи». Горько и стыдно вспоминать…

– Когда в миллионной «Юности» появилась твоя повесть «Сто дней до приказа», мудрый и теперь уже покойный Верченко, «писательский министр», изрек со вздохом: «Повесть талантливая, но парня трепать будут!» И как в воду глядел – «полоскали» тебя главпуровцы крепко. А ведь повесть и сейчас актуальна. Как тебе удалось изловить такую тему? Что ты думаешь о современной армии?

– А зачем ее было излавливать? Я был юношей, сформированным тогдашней системой военно-патриотического воспитания, романтическими кинофильмами и книгами про ратный труд. И вот я попадаю в реальную армию – с показухой, с дедовщиной, а журналисты, писатели, режиссеры об этом помалкивают… Я просто не мог не написать об этом по возвращении. Тогда еще существовала прекрасная иллюзия: если зло выставить на свет всеобщего обозрения, оно исчезнет, лопнет, как упырь, задетый солнечным лучом. Наивное время! Сегодня мы владеем самой мрачной информацией даже о тех, кто вершит наши судьбы, а зло от этого нашего знания только жиреет, точно хряк от гормональных добавок.

Я написал «Сто дней» в 1980 году. Опубликовал только в 1987-м. Но повесть не лежала в столе, а ходила по самым высоким инстанциям. В том же ГлавПУРе было немало сторонников ее публикации, но будущий пламенный борец с застоем генерал Волкогонов сказал «нет». Я, кстати, заметил: чем кондовее был человек при советской власти, тем беспощаднее он теперь борется с ее призраком. Мне настойчиво предлагали передать повесть за границу. Но я убежден: о проблемах своего Отечества вещать «из-за бугра» неприлично. Исключение составляют случаи, когда людей насильно выдворяют с Родины.

Наконец повесть вышла, было много шума. Мне даже позвонили из Верховного Совета и предложили возглавить газету «Красная звезда». Говорю в шутку: «Я по званию не подхожу – рядовой запаса, а должность генеральская…» Они отвечают: «Ничего, это наши проблемы. Надо им там, в газете, всем показать!» Разумеется, я посмеялся и отказался. Но ничего в этом смешного не было, потому что именно по такому принципу, «надо им там всем показать!», сформировалась новая кадровая политика. И это одна из причин того бедственного положения, в котором теперь оказалась страна в целом и армия в частности. Дедовщина стала еще страшней, добавилась бескормица, а низкая боеготовность просто вызывает оторопь. В общем, «показали». А «Сто дней до приказа» входят теперь в школьную программу…

– Ты близок к телевидению. Почему там такая серость и предвзятость: иных пущать, а иных не пущать…

– Телевидение нынче идеологизировано не меньше, а может быть, и больше, чем в прежние времена. Просто на смену Главлиту пришли большие деньги, а это цензура похлеще. Заметьте, с экрана почти исчезли все самостоятельно думающие люди, потому что они категорически не согласны с тем, что творится в стране, а «говорящим головам» наплевать на все – лишь бы платили. Об академике Рыбакове вспомнили лишь тогда, когда ему исполнилось 90 лет. Мол, это надо же – дожил! А ведь, наверное, мысли великого историка о современности поинтереснее жизнерадостного лепета Егора Гайдара. А удаление из эфира прозревшего Солженицына? Представьте себе Льва Толстого, которому отказывает в публикации, скажем, журнал «Нива»?

– Меня, например, просто бесит, когда с многомиллионной трибуны искажают русский язык. Ну ладно бы только наши руководители говорили малограмотно, а то ведь и дикторы, ведущие, журналисты…

– Причина та же: главное, чтобы думал по-нашему, а говорит пусть как хочет. После революции культурой целых губерний руководили недоучившиеся гимназисты. Главное – проводить линию партии. Чем закончилось – известно. Да, сейчас церкви восстанавливаются, а не взрываются. Но одновременно взрывается нечто, не менее важное для национального самосознания… Конечно, все это восстановится со временем – ведь отучили же дикторов вещать с англоязычной интонацией и без конца употреблять словосочетание «эта страна». Я сам не одну протестующую статью написал. Но на сегодняшний день, по-моему, телевидение – это не окно в мир, а по большей части – террариум, вмурованный вместо окна в глухую стену…

– Юрий Михайлович, наша беседа будет опубликована в газете МВД России «Щит и меч», поэтому мы просто не можем обойти молчанием такое явление, как преступность. Почему она приобрела столь грозный размах?

– Мое мнение тут не отличается оригинальностью. Гарант законности – государство, именно поэтому оно имеет моральное право спросить за нарушение закона и покарать виновного, вплоть до лишения его жизни. А что делала наша власть в минувшие годы? Она сама совершала преступления. Сильно сказано? Постараюсь доказать. Разве обобрать собственное население в ходе шоковых реформ – это не преступление? Разве расстрелять во имя укрепления демократии законно избранный парламент – это не преступление? Разве сначала вооружить чеченских сепаратистов, а потом развязать бездарную войну на собственной территории – не преступление? Увы, наша сегодняшняя власть не имеет морального авторитета для борьбы с преступностью, а организационные и материальные трудности – это лишь следствие…

– Насколько мне известно, эти проблемы ты затрагиваешь в своей новой книге «Небо падших»?

– О новом классе, формировавшемся зачастую криминальным образом, с молчаливого согласия власти, написано много. Но это в основном «крутые» детективы, где есть энергичные персонажи, но почти нет живых людей. Мне же прежде всего интересна не внешняя атрибутика: дорогой костюм, длинноногая секретарша, роскошный джип, крутые разборки с пальбой. Мне интересно то, что внутри, в душе тех, кого принято называть новыми русскими. Что внутри у человека, который за несколько лет из нищего младшего научного сотрудника превратился в миллиардера? Что внутри у неглупого человека, ведущего свой бизнес между Сциллой недоношенного постсоветского закона и Харибдой крутой уголовщины? Что внутри у человека, который на свои деньги может купить гарем, но любви, как это ни банально, купить все равно не может?

Я считаю, хватит новым русским быть героями развлекательного чтива. Они достаточно интересное и важное явление для серьезной литературы. Уже опубликованы отрывки из моей повести в газетах, и на меня посыпались упреки: «Почему столько сексуальных сцен?», «Почему так неприглядно выведены высокие государственные чиновники?», «Почему у Полякова наша нынешняя жизнь выглядит неким клубком змей?». Что я могу ответить… Я считаю себя писателем-реалистом, и моя задача – как можно достовернее изобразить окружающую нас действительность. Я не виноват в том, что в нашей нынешней жизни столько гнусностей.

– А как определить жанр твоей новой повести?

– Сложно. Скорее всего, это история любви с элементами детектива и политической сатиры. Вещь во многом документальная, и кое-кто из сильных мира сего себя в ней узнает…

– Не боишься?

– Властей бояться – в литературу не ходить. Полностью повесть выйдет в августе в издательстве «ОЛМА-Пресс», недавно выпустившем и собрание моих сочинений в трех томах…

– Юрий Михайлович, сейчас много говорят об угрозе «русского фашизма». Что ты об этом думаешь?

– Я вижу гораздо большую угрозу в резком снижении патриотических чувств у соотечественников. Реформы надо было начинать не с насмешек над патриотизмом, а с укрепления этого святого чувства. Это ради благополучия любимой родины можно потуже затянуть пояса, а ради самого себя можно потуже затянуть удавку на шее конкурента. И там, где есть патриотизм, – «коричневой» угрозы не будет никогда.

– А каковы твои творческие планы?

– Пишу роман. Это большая вещь о моем поколении, события охватывают почти тридцатилетний период. Хочу разобраться в том, что случилось со страной и с нами самими. Предвижу, что роман многих разозлит, ибо либеральную версию последнего десятилетия нашей истории я не приемлю. Либеральные новомученики, вроде оскандалившегося Собчака, мне смешны. Это скорее опереточные персонажи – поэтому, наверное, в романе столько сатирических страниц. Но и чисто «почвеннический» взгляд на случившееся меня полностью не устраивает. Истина, как всегда, где-то посередине. И открывают эту истину с помощью творческого чутья, как правило, художники. Потом ученые, поразмыслив и повозражав, подтверждают их правоту. И, наконец, репортеры приписывают честь этого открытия себе…

Беседу вел Юрий ГРИБОВ

«Щит и меч», 31 июля 1998 г.

Удар по остаткам патриотизма

«Дело Макашова» продолжает оставаться в центре внимания российских СМИ и политической элиты. Да и не только политической. Мы уже давали точку зрения на происходящее известного писателя Эдуарда Лимонова. Сегодня предлагаем читателям «ПЛ» мнение о ситуации вокруг антисемитских высказываний генерала другого писателя, не столь политизированного, но не менее популярного и известного – Юрия Полякова.

Напомним, что Юрий Поляков стал широко известен после издания повестей «ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа» и т. д., включенных ныне, кстати, даже в школьную программу. В последние годы писатель проявил себя и ярким публицистом. Характерный нюанс: один из последних его сборников называется «От империи лжи – к республике вранья». Вот что думает о ситуации последних дней в России Юрий Михайлович:

– Макашов конечно же не прав. Упрощать сложнейшую ситуацию, в которой оказалась страна, до уровня еврейского вопроса по меньшей мере неумно. Все гораздо сложнее и трагичнее. Макашов не только не прав, он и сам выглядит по-дурацки, к тому же подставил под удар КПРФ.

Это с одной стороны. А с другой… Я редко согласен с Лебедем, но вот в данной ситуации он совершенно прав. Причина, а точнее, даже повод совершенно несоразмерны тому «валу», что обрушили на нас СМИ. Во-первых, идет совершенно неприличная ложь на Россию, где антисемитизма, в общем-то, нет, и мы с вами это знаем. Но человек в Америке или Англии, допустим, который видит кадры макашовского выступления, не знает этого, он полагает, что в России генералы с пулеметами охотятся на евреев.

Во-вторых, и это более актуально, на мой взгляд, дело тут вовсе не в Макашове. Дело в том, что правительство Примакова, которое всерьез пытается разобраться в ситуации и исправить положение дел, правительство, в котором собрались действительно серьезные люди, а не выскочки, не имеющие никакого опыта управления, не устраивает очень влиятельные силы, тех, кто украл огромные деньги в процессе перераспределения собственности, приватизации и т. д.

И они отлично понимают: если правительство закрепится, начнет разбираться в истоках этого системного кризиса, очень многим не поздоровится и как минимум многих заставят вернуть награбленное, а как максимум – они могут оказаться за решеткой.

– То есть вы связываете этот самый «вал» с тем, что в правительстве большое представительство КПРФ?

– Без сомнения. Это просто попытка путем раздувания данной проблемы дестабилизировать политическую обстановку, дискредитировать КПРФ и тех членов правительства, которые связаны или с КПРФ, или с советской управленческой элитой. Конечная цель – подтолкнуть абсолютно ничего уже не соображающего Ельцина к смене правительства, тем самым прекратить наметившийся курс на здравое управление государством.

Альфред Кох на этот счет – уж не знаю, пьяным он там в Америке давал интервью или как, – проговорился. Если бывший вице-премьер совершенно спокойно говорит о том, что страна будет расчленена, будет сырьевым придатком, что у нее нет будущего, получается, что идеология предыдущего правительства как раз на этом и строилась. А стратегия Примакова и его правительства базируется на обратном постулате: будущее у России есть.

Дело конечно же не в Макашове. Все эти разговоры о закрытии Коммунистической партии, постоянные аналогии с фашизмом совершенно неприличны в стране, которая победила фашизм и потеряла при этом колоссальное количество людей… Или возьмем проблему наблюдательных советов на телевидении. Это же опять двойная мораль. Когда телевизионщики говорят о том, что им навязывают цензуру, они передергивают карты. Во всех странах наблюдательные советы есть. Более того, в Испании после ухода Франко, когда телевидение стало местом столкновения партийных интересов, был принят специальный согласительный документ, который назывался «О справедливом использовании телевидения». В нем были оговорены все условия: количество часов на телевидении зависело от количества мест, которыми располагали партии в парламенте.

То же самое во Франции. Там, к примеру, обозреватель не может сказать фразу типа: «Во времена сталинского террора в России погибло 40 миллионов человек». Он может сказать следующее: «По статистике, имеющейся в научных источниках, в сталинские времена в результате политического террора погибло столько-то, но лично я считаю, что погибло на порядок больше – 40 миллионов человек…» У нас на телевидении сегодня нет никакой ответственности за слово произнесенное. Да, Макашов должен быть наказан, я в этом уверен, так как нельзя оскорблять ничьи национальные чувства. Но почему тогда к суду не привлекается Сванидзе, который назвал комсомол «гитлерюгендом»? Сванидзе, отец которого, между прочим, был заместителем главного редактора «Политиздата»… Если для Сванидзе комсомол – гитлерюгенд, то это его проблемы, но для большинства людей – это молодежная и, между прочим, интернационалистическая организация. Но почему-то Сванидзе не судят, и коллеги его выходками не возмущаются. По степени клеветы и хамства это ведь равновеликие заявления. То есть двойной стандарт и информационная война, которые выражаются в попытке представить мощные коммунистические силы как угрозу фашизма. В принципе очень похоже на технологию выборов Ельцина в 1996 году. Тогда тоже навязывалось разделение на светлое реформаторское будущее и кошмар возврата к прошлому. И что мы получили? Страшный кризис, отбросивший и без того не процветающую страну назад, и президента, который не в состоянии управлять страной.

– А не приведет ли эта политика к обратному эффекту? Не получится ли так, что в результате борьбы с антисемитами мы получим в стране еврейские погромы?

– Я русский человек, выросший в Москве, и могу совершенно честно сказать, что такой проблемы никогда не было. Были бытовые моменты, и они всегда будут в многонациональном городе. Но глобальной проблемы никогда не было. Однако если человеку с утра до вечера твердят, что ты принадлежишь к народу-антисемиту, в человеке могут проснуться очень нехорошие настроения. И, что самое главное, бороться с любыми проявлениями национализма, фашизма или, как вариант, антисемитизма можно только с помощью государственного патриотизма. Это единственное патентованное средство.

Но как раз по нему сейчас и наносится удар. История страны представляется сплошным кошмаром, ставится знак равенства между СССР и фашистской Германией… Сегодня мы имеем проблему мощнейшего удара по остаткам государственного патриотизма, а чтобы восстановить утерянное, потом понадобятся десятилетия. Если у людей не будет патриотизма, никакие реформы нам не помогут. Ибо любой выход из кризиса связан с какими-то мобилизационными формами, по-другому никто из кризиса еще не выходил. А как можно мобилизовать на что-то людей, которым только что «доказали», что их государство – дерьмо, история – дерьмо и сами они – дерьмо?

– Утверждают также, что после прокола своей фракции, отказавшейся сразу же осудить Макашова, Зюганов потерял немало очков в президентской гонке и даже перестал быть кандидатом № 1. Вы согласны с этим?

– На мой взгляд, КПРФ поступила правильно, когда заявила о необходимости принять постановление по всему комплексу межнациональных проблем. Ведь угнетение по национальному признаку есть не только в России, но и во многих точках СНГ, в странах Балтии. Коммунисты правильно поставили вопрос с точки зрения государственного подхода к этой проблеме, чтобы не раздувать проблему, не будить зверя, надо подходить к решению вопроса системно. Но дело в том, что государственные проблемы сейчас никого не интересуют. У всех другая забота: перехватить власть.

– Вы говорите о перехвате власти. Возможно ли, что это произойдет справа, в результате активизации тех, кто стоит за Чубайсом, Кириенко, Немцовым? Ведь они уже объявили о готовности сформировать правый блок.

– Перспектива такая имеется. Пока у нас Конституция образца «расстрельного» 93-го года, пока у нас у власти президент, не адекватный занимаемой должности, все может быть. Почему он не может утром подписать указ об отстранении Примакова, как сделал раньше в отношении Черномырдина, а потом Кириенко? С точки зрения Основного закона возразить ему нельзя, и силовые структуры будут вынуждены ему подчиняться.

– А президентская власть дотянет до 2000 года? И как вы относитесь к идее досрочных выборов?

– Конечно же нужны досрочные выборы. Дотягивающий до срока президент нужен тем, кто не успел украсть. Руку к карману поднес, а залезть не успел. Вот таким эти два года и нужны. А любому здравомыслящему человеку, который собирается жить в России, а не как некоторые, которые крадут здесь, а жить собираются на Канарах, ясно, что чем скорее в стране установится прочная, разумная, сориентированная на национальные государственные интересы власть, тем лучше. И каждый миг отдаления этой перспективы потом аукнется годами восстановления.

– Спасибо за беседу.

Ее вел Андрей РИСКИН

«Панорама Латвии», 23 ноября 1998 г.

Клонированная литература

Нынешняя элита думает только о себе, даже когда прикидывается оппозицией, утверждает писатель Юрий Поляков.

Автор известных повестей «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Апофегей», Юрий Поляков крепко обосновался в современной литературе – произведения его, независимо от перемен в окружающей жизни, всегда оказываются злободневными, бьют, как говорится, в точку. Выходит его новый роман «Замыслил я побег» (издательство «Молодая гвардия»). Только что вышла из печати повесть «Небо падших» – и мгновенно стала бестселлером.

– Юрий Михайлович, вами пройдены «этапы большого номенклатурного пути» – и в комсомоле, и в армии, и в писательской организации. Слово «конъюнктура» невольно вертится на языке.

– Словечко «конъюнктура» сопровождает меня с самого начала литературной работы. Наша, как выразился Вяземский, «малоголовая критика» обычно называет «конъюнктурщиками» писателей, востребованных читателем без ее, критики, посредничества. В чем, скажите, заключалась конъюнктурность моих повестей «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба»? В том, что первая написана в 80-м и напечатана в 87-м, а вторая сочинена в 81-м, а увидела свет в 85-м? В том, что обе были инсценированы, экранизированы и вызвали всесоюзные дискуссии? От меня, советского в полном смысле этого слова литератора, таких текстов никто не ждал. Ждали от других, много обещавших и оттягивавших свои карманы потайными фигами. Но у них, когда цензура зашаталась, в столах ничего не оказалось – все ушло в свисток кухонных витийств. А в чем «конъюнктурность» моей повести «Апофегей»? В ней я еще в 89-м году сатирически изобразил под именем «БМП» самого Б.Н.Е. Ох, как меня поутюжила тогда либеральная критика! А кто оказался прав в конце концов? «Конъюнктурная» литература, как правило, недолговечна. Все мои ранние вещи переиздаются и расходятся до сих пор. Та же «Парижская любовь Кости Гуманкова», названная критиками «явной неудачей», выдержала двенадцать изданий за восемь лет. А вот где теперь книги, названные в свое время «явными удачами», и кто, кроме букеровского жюри, их читал?

Упрекать писателя в крушении общества, о недостатках которого он пишет, так же нелепо, как упрекать сейсмолога в землетрясении. И теперь, оглядываясь назад, я сам с удивлением обнаруживаю, что писал о тех, как сейчас принято говорить, общественных страхах, через которые прошли самые разрушительные трещины распада. Армия, номенклатура, школа, творческая интеллигенция… И вряд ли стоит меня упрекать в «саркастической усмешке». Да, я отношу себя к «гротескным реалистам», если пользоваться терминологией М. Бахтина. Но даже если бы я был скучно-серьезен, я все равно писал бы об этом же, отвечал бы на те же проклятые вопросы, ибо именно там чувствовал линию будущего разлома. Другой вопрос, читали бы меня тогда?

«Козленок в молоке» – роман сатирический, я с жестокой иронией пишу о своих собратьях по перу, да и о себе самом. Мы, писатели, это заслужили. Заслужили и своими подписями под расстрельными воззваниями, и прекраснодушным воспеванием «реформ», о которых не имели никакого представления, и соплями умиления по поводу «общечеловеческих ценностей», обернувшихся ныне бомбежками Югославии… Именно писатели, интеллектуальная гвардия советской власти, сделали все, чтобы на смену «властителям дум» пришли «манипуляторы сознанием». Нет, не журналисты – они были поденщиками агитпропа. Писатели! Именно в писательской среде зародилась эта метода вдумчиво-вдохновенного вранья, которая стала сегодня основным стилем СМИ с его липовыми рейтингами, бессовестными экспертами, лживыми комментаторами и монтажом, преображающим действительность похлеще любого Гофмана… А ведь доверие к слову в нашей действительно самой читающей стране было огромно.

У меня вызывают усмешку рассуждения о том, что-де литература должна заниматься литературой и забыть о влиянии на общество. Да, мужчина, может, и имеет право испытывать влечение к мужчине. (Хотя, конечно, лучше бы к женщине.) Но если все мужчины поменяют ориентацию, что будет? Ничего не будет, останется одно клонирование. Кстати, когда читаешь толстые журналы, возникает ощущение, что наша сегодняшняя литература существует в основном за счет унылого филологического клонирования.

– «Небо падших» – качественный шаг. Здесь больше, на мой взгляд, сочинительства – в классическом представлении – и эксперимента…

– Я хотел написать вещь, которая, сохранив все атрибуты серьезной литературы – социальную проблематику, психологизм, стиль, работу со словом, – вместе с тем будет конкурировать с коммерческой литературой. В конце концов, многие книги, ставшие классикой, пользовались в момент выхода большим читательским спросом. Полагаю, эксперимент удался, хотя кое-кто снова сочтет это «конъюнктурой», а не большой литературой. Но, честно говоря, «большая литература», усыпляющая на второй странице, всегда вызывала у меня оторопь. Занимательность – вежливость писателя. Если ты настолько умен и образован, что тебе трудно писать интересную прозу, пиши философские трактаты… Собственно, весь наш российский постмодернизм на 90 процентов состоит из таких «элитарных» авторов. Они похожи на композиторов, прекрасно знающих нотную грамоту, готовых, если надо, записать музыку даже древнерусскими «крюками», но слуха у них нет…

– В отличие от других произведений, в которых материал основан на собственном опыте, повесть «Небо падших», как я понимаю, собрана «с миру по нитке». Уж прототипы наверняка были!

– Конечно, прототипы были. Я всегда тщательно изучаю среду, где действуют мои герои. В повести есть эпизоды, настолько близкие к реальным событиям (например, «бордельера» в Париже), что у моих консультантов возникли серьезные неприятности. Интересно, что новые русские очень точно поняли главную драму моего героя. А суть ее проста: сегодня в России предприимчивый человек поставлен в такие условия, что умножать свое благосостояние, не нанося ущерба Отечеству, он не может. Кому-то плевать – нарубил «зелени» и отъехал на ПМЖ за рубеж. А кто-то на этом трагическом разладе надрывает себе сердце и ломает жизнь. На первых мне, как литератору, наплевать и писать про них неинтересно. А вот второй тип, к каковому принадлежит Шарманов, меня волнует и язвит… Это драгоценная пассионарная энергия народа, идущая на разрушение собственного государства. Это настоящая трагедия…

– Кажется, вы однажды пробовали войти в политику, баллотируясь в Московскую городскую думу. Не потому ли, что на одном писательском труде ноги протянешь?

– Писатель сейчас живет трудно. Ведь литература уже не опора режима. Когда-то по коридорам отдела культуры ЦК КПСС шел тревожный ропот: «…Опять Распутин против поворота рек выступил, надо что-то делать!..» А теперь Солженицын бросает власти уничтожающий упрек – и ни один кремлевский клерк даже ухом не поведет! За последние сто лет никогда еще российская власть не была столь глуха к мнению российской литературы. Все забежавшие в литературу, как говорится, с холоду, уже давно перебрались туда, где теперь потеплей. Остались те, для кого литература – призвание. Конечно, издатели платят мало, но российский литератор всегда старался быть ближе к народу. И сейчас он получил полную возможность слиться с народом в бедности. Есть в этом одно преимущество: когда придет пора оплевывания нынешнего времени, писатели будут выглядеть гораздо гигиеничнее сегодняшних журналистов и политологов. Все-таки в эти годы литераторы участвовали в удушении здравого смысла в гораздо меньшей степени, чем прежде…

– Политика вам не надоела?

– Увы, мы еще долго обречены интересоваться политикой, потому что пока не она зависит от нас, а мы от нее. Спросите в автобусе: «Кто за Ельцина?» – и вам дадут в морду. Однако импичмент не прошел, а если бы и прошел, было бы еще хуже, потому что нынешняя элита думает только о себе, даже если прикидывается оппозиционной. Я уже привык к положению оппозиционного литератора и с гордостью могу сообщить, что последнюю литературную премию от власти получил в 86-м году. Оппозиционность, которая проявляется у деятеля культуры между получением орденов и премий, мне непонятна. Недавно я был на встрече одного достойного политического лидера с творческой интеллигенцией. Так вот, он обратился к собравшимся с простой и разумной просьбой: посмотрите как профессионалы раздел моей программы, посвященный культуре, подскажите, чего там нет и что нужно. В зале были не приготовишки – мастера. И что же делали эти мастера в течение трех часов? Они льстили и выпрашивали, льстили и выпрашивали… Боюсь, в другой раз этот политик уже не станет обращаться к ним за советом, а творческая интеллигенция будет сетовать: «Опять у нас совета не спросили! Никому мы не нужны…» Да, самоокупаемость культуры – такая же нелепость, как самоокучиваемость картошки. Да, государство обязано содержать культуру, это одна из важнейших его функций. Но это ужасно, когда на вопрос: «С кем вы, мастера культуры?» – слышен ответ: «С теми, кто больше даст!»

Беседовал Сергей ЛУКОНИН

«Век», № 26 (341), 1999 г.