Текст книги "Государственная недостаточность. Сборник интервью"

– В это не верил даже Солженицын, который писал свое «Письмо вождям» с рекомендациями по улучшению советского строя.

– Только сейчас, составляя пятитомник и перечитывая повести, я понял, что написал. Даже не допуская мысли о глубине измены в высших эшелонах советской власти, на самом деле я эту измену в своих повестях и описал на уровне райкомов и горкомов. Страну сдали эти мои карьеристы из «ЧП районного масштаба» и «Апофегея». Сдали за счет в банке, за рукопожатие с Тэтчер. Почему сегодня вновь популярна эта повесть: кроме меня, эмбрионального состояния предательства эшелонов власти в прозе никто не описал. Никто не знал этой жизни. Эмбрионы предательства развивались не в вологодской деревне и не в пивной останкинской, и даже не в научной лаборатории, где наряду с кухонной фрондой продолжали конструировать новые ракеты, подводные лодки и заводы. Эмбрионы предательства развивались в партийном и государственном аппарате, где мне и довелось какое-то время работать.

– Как возникла идея именно пятитомника? К пятидесятилетию – пять томов. Магическая цифра пять. Или случайно так сошлось? Есть некая красота жеста.

– В принципе это получилось стихийно. Мы хотели шесть томов. Если бы я успел дописать роман «Грибной царь», был бы шеститомник. Как всегда у меня получилось так, как надо.

– Кто был у тебя в литературе кумиром? У кого ты учился? Под чьим влиянием находился? Или обошелся без учителей?

– У меня поэтический учитель был. Это Владимир Соколов. Он мне писал предисловие к первой книжке. Его врачующий классический стих мне был близок, я ориентировался на него. У него-то блоковская вьюга, несомненно, была. Он вообще один из крупнейших поэтов нашего двадцатого века. В прозе у меня не было мэтров. Я прозу осваивал сам. Без литинститутов и семинаров. Я всегда много читал. В мировой литературе меня всегда грел западноевропейский реализм. Из отечественных писателей я ценю Ивана Бунина, Михаила Булгакова, Гоголя, конечно. Кстати, Ильфа и Петрова. Напрасно сейчас их стараются записать в либеральную массовую культуру. Это гораздо более сложное явление. И плюс яркие таланты. Из моих современников старших, конечно, мне близок Юрий Трифонов, Валентин Катаев, тоже незаслуженно сейчас отодвинутый на край литературы. Весь наш постмодернизм вышел практически из Катаева.

– Я думаю, Валентина Катаева либералы не могут простить за повесть «Уже написан Вертер». Был с потрохами в рядах либеральной литературы, вскормил всю исповедальную прозу, и вдруг такая сокрушительная антилиберальная русопятская проза. Да и «Алмазный мой венец» нарушал какие-то табу. Вот и потеснили его на край. А в почвенном направлении к нему никогда симпатий не питали. Вот и оказался свой среди чужих, чужой среди своих. Кстати, подобная ситуация, на мой взгляд, близка и тебе. Ты не чувствуешь себя в положении «свой среди чужих, чужой среди своих»? Или сейчас ситуация заметно проясняется, если Валентин Распутин пишет восторженные слова к твоему юбилею.

– Это было почти с самого начала. Одних раздражала моя комсомольская деятельность. Других раздражало то, что при своем комсомольском секретарстве я пишу какие-то запрещенные повести. Иных раздражает до сих пор моя советскость. Когда грянул 1991 год, я напечатал в пилотном номере «Дня» статью «О праве на одиночество», которую ты назвал по-газетному лучше «Из клетки в клетку». Зачем мы, выскочив из большой клетки, разбежались по маленьким. Нежелание входить в какие-то команды было у меня с самого начала. Все кончилось тем, чем должно было закончиться. Я вышел из всех союзов и возглавил «Литературную газету», где всех талантливых писателей пытаюсь собрать вместе. Меня сильно обидели в Союзе писателей России, но это никак не сказывается на моей позиции как главного редактора. Я стараюсь свои личные обиды на редакторскую деятельность не переносить.

– Любого талантливого писателя, увы, в любые времена многие ненавидят и обижают. Причина – зависть бездарности. Даже талантливый враг к своему оппоненту обращается с должным уважением. Бездари и хамят бездарно. Грубо и вульгарно.

– Это по-человечески понятно. Я представляю писателя, у которого давно не выходили книги, которого нигде не печатают, кроме какого-нибудь малотиражного издания. И вот он заходит в книжный магазин, видит, что стоят на полках только в этом году вышедшие восемь отдельных книг и два разных пятитомника. Включает телевизор и видит экранизацию моего романа «Замыслил я побег…», едет по Садовому кольцу и видит на афише Театра Сатиры, что скоро премьера моей новой пьесы. У него в груди начинает набухать ненависть к этому Полякову. Я не оправдываюсь перед своими сотоварищами. Я ничье место не занял. Я буду рад, если у тебя выйдет книга, как «Козленок в молоке», выдержавшая уже двадцать три издания. Буду рад, если твои пьесы поставит столичный театр. Я буду стараться напечатать все, что интересно, в своей газете.

– Говорят, у Полякова хорошие организационные способности. И это так на самом деле?

– Володя, скажем, я благодаря способностям издал книгу или пробил пьесу. Но дальше-то покупать книгу или смотреть спектакль никаких организационных способностей не хватит. Рынок по-настоящему жесток. Он и Маканина, и Крупина оценивает не с точки зрения их идеологических взглядов. А с точки зрения покупаемости книг. Я же не могу коммерческих издателей заставить непрерывно переиздавать мои книги. Извини, дорогой товарищ, но значит, в профессии мне удалось больше, чем тебе.

– За последние лет десять вне массовой культуры есть два писательских феномена – это поляковский и прохановский. Без всякой идеологической либеральной подачи, без мощной денежной раскрутки, будучи в оппозиции к режиму, неожиданно для всех достаточно разные и по стилистике, и по сюжету писатели оказались востребуемы широким читателем. Вы разные, но ваш прорыв схож.

– Знаешь, что общего у Александра Андреевича и у меня при всех наших различиях? Очень точно Басинский подметил у нас в газете синтез социальной остроты и модернизма.

Я более традиционен. Мои новаторства не выходят за планку модификации реализма. Конечно, Проханов – это сложная модернистская форма. Кентавр социального реализма и модернизма. Но что общего? И он и я, минуя критику, вышли на читателя. Наши тексты интересны читателю не потому, что их ему уже разжевала сотня критиков и распропагандировали платные газетные обозреватели. Читатель открывает книгу и, пока не дочитает, не успокоится. В этом и заключается призвание прозаика. Я не могу читать самые умные романы, если на третьей странице я засыпаю.

– Вы с Прохановым не случайно со своей энергетикой не вмещаетесь в одно литературное поле. Вырываетесь и вширь и ввысь, являетесь главными редакторами известных в России еженедельников. Я бы объединил вас еще одним словом, позаимствовав его из словаря концептуалистов, но, придав ему совсем другой смысл, вы пишете актуальную литературу. Актуальную и по своему языку, по сюжетам из современной жизни, и по направленности движения общества. Актуальными писателями я бы назвал тебя, Проханова, Лимонова, Дегтева, Шаргунова, еще нескольких и правых, и левых литераторов. Трагедия современной литературы всех направлений в том, что она боится прикоснуться к действительности, боится пророчествовать, предвидеть, отвергать и приветствовать. Литература боится современных героев и современной жизни. Наше время трагично для народа, но для писателя – это пиршество сюжетов и тем. Жизнь и смерть в самом тесном переплетении.

– Я вспоминаю советского Маканина, который с любовью описывал медленно текущую советскую жизнь, самое большое событие – это пришел новый начальник в лабораторию НИИ. И вот сейчас наша жизнь в разрушенной и не пришедшей в себя стране. С толпой проходимцев с миллионами в кармане, с войнами и «горячими точками». Уходить от этой жизни в какие-то придуманные миры, в беспомощную ностальгию, в мир унылых героев – это поражение литературы.

– Писатель испугался живой жизни. Отвернулся от нее. Потому от писателя и отшатнулся читатель. Я не верю, что интерес к чтению пропал из-за безденежья, в советское время тоже жили небогато. Нынешняя так называемая серьезная литература на девяносто процентов депрессивная литература. Депрессивные герои, депрессивные сюжеты, депрессивные настроения. Кто будет ее читать? Нормальный читатель интуитивно отторгает от себя эту депрессию. Скорее он обратится к детективу и массовой литературе, которая жизнерадостна, описывает современную жизнь и не стесняется яркого героя.

– Может быть, на меня многие обидятся, но я тебе хочу сказать, что советская власть создала такой писательский заповедник. Сверхценностное отношение к литературе у нас, считай, с пушкинских времен. Не было еще телевидения, компьютера, массовых средств развлечения. Была очень мощная идеологическая прослойка в обществе, да и наши лидеры того времени часто были литераторами. И Ленин, и Сталин, в какой-то мере, Брежнев и Андропов. Ценили и боялись литературы. В силу этого и был создан уютный писательский заповедник. Жить в нем было хорошо. В него попасть желающих всегда было очень много. Наряду с одаренными людьми там оказалось достаточно много людей, которые свободно могли бы заниматься и другим. Что они и сделали в годы перестройки, как тот же Михаил Шатров, который ушел в строительный бизнес. Когда этот заповедник обрушили, многие благополучные писатели, не знающие никакого другого дела и ничего в жизни не умеющие, оказались в пустоте и нищете. Бороться с кошмаром, настигнувшим их, они могли разве что своей литературой. Они лечили себя своей литературой, они занялись психоанализом. Выдавливают все свои комплексы на страницы книг. Я их понимаю и уважаю. Но эти книги пишутся для них самих и еще для нескольких людей, занятых тем же самым. А читателю нужна беллетристика в хорошем смысле этого слова. Не в акунинско-дашковском, а в тургеневско-чеховском смысле. Писатель самовыражается, но в адекватных и необходимых читателю формах. Чехов тоже самовыражался, но его читала вся Россия.

– Кто твой читатель?

– Издательство «Росмэн», которое сейчас издает меня, провело исследование на эту тему. Мой читатель – это технический и гуманитарный интеллигент, где-то от тридцати до шестидесяти лет. Процентов шестьдесят – женщины. Есть сравнительно небольшая категория молодежи от двадцати до тридцати лет. По сути, это все еще советский интеллигент. Тех людей, которые действительно пишут книги для чтения, а не для самоизлечения, немного. Я принадлежу к их числу. Степень художественности книги для чтения может быть разная. И Боборыкин был для чтения, и Достоевский был для чтения. Арцыбашев был для чтения и Куприн был для чтения. Кто есть кто из нас, будет ясно через пятьдесят лет.

– Юрий Кузнецов как-то написал: «В поколении я друга не нашел». Я недавно писал статью о твоем поколении, о нашем поколении. В отличие от предшествующего поколения, условно названного мною еще двадцать пять лет назад поколением сорокалетних и успешно осуществившегося в русской литературе, от Иосифа Бродского до Юрия Кузнецова в поэзии, от Александра Проханова до Валентина Распутина в прозе, наше поколение не сумело выделить своих лидеров, не смогло громко заявить о себе своими художественными открытиями. Пожалуй, кроме тебя, Михаила Попова, Юрия Козлова, и назвать некого. Некая пустыня. Ты в полном одиночестве. Есть у тебя друзья в своем поколении? Свое литературное братство?

– Несколько попыток организовать наше литературное поколение у меня было. Сплотку, как говорит Солженицын. Идея сплотки исходила даже не от меня. А от товарищей по поколению. Но итог был плачевен. И товарищи мои оказались крайне ненадежными во всех смыслах, от литературного до человеческого. В сложных ситуациях профессиональная зависть возобладала над интересами поколения. Это для меня был печальный опыт. И с тех пор я в поколенческие сплотки не играю. Выяснилось, что я нужен был для решения каких-то важных финансовых вопросов. А когда дело доходит до серьезного коллективного поступка, они тебя подставляют.

Единственный, пожалуй, человек в моем поколении, с которым мне всегда интересно и приятно по-человечески, он мне близок и по своему мироощущению, это Юрий Козлов. Еще из критиков Юрий Архипов, великолепный германист, страстный полемист, шахматист и просто хороший человек.

– А есть же все-таки круг творческих друзей? Счастлив ли ты в дружбе?

– У меня есть коллеги, к которым я испытываю уважение. Есть соратники по борьбе. Приятели есть. Но друзей у меня в литературном мире нет. Мои друзья совсем из другого мира. Это друзья детства, друзья юности.

– Есть у тебя твое любимое произведение? Книга, которая тебе особенно дорога?

– Мне дороже всего повесть «Апофегей». Там я стал тем, кем я стал. Все-таки ранние повести – это чистый критический реализм, там я разгребатель грязи и разрушитель мифов. Не больше. Тем Поляковым, которого все оценили, автором гротескного реализма я стал в «Апофегее». Не случайно это слово вошло в словари. Как-то Владимир Соколов сказал мне за чашкой чая: «Юра, писатель обретает стиль не тогда, когда он начинает понимать, как он должен писать, а когда он понимает, как он не должен писать».

В «Апофегее» я понял, как я не должен писать. А у читателей моих есть две любимые книги: это «Козленок в молоке» и «Парижская любовь Кости Гуманкова». На всех читательских конференциях про «Парижскую любовь…» обязательно вспомнят.

– Ты считаешь себя счастливым человеком?

– Думаю, да. Я не совершил ошибку, занявшись чугуном вместо гипса. Я выбрал ту профессию, для которой мне Бог дал какие-то способности. Я ведь и политикой занимался, и наукой занимался, два раза руководил газетой. Я понял, что все это для меня не главное. Могу быть главным редактором, но понимая, что прежде всего я писатель.

– А что ты любишь перечитывать из книг других авторов?

– Очень люблю Михаила Булгакова. Пьесы его, «Зойкину квартиру», «Мастера и Маргариту»…

– Я-то считаю, по-настоящему повлиял на тебя именно Булгаков, и в прозе, и в драматургии…

– Безусловно. Люблю перечитывать «Записки Пиквикского клуба». А вот Зощенко для меня далек. Иной юмор. Валентина Катаева люблю перечитывать. Из современников раза два или три перечитывал «Альтиста Данилова» Владимира Орлова, о котором сейчас абсолютно зря забыли. Больше всего ценю в писателях перечитываемость. И сам к этому стремлюсь. Если тебя перечитывают, значит, это уже прочно.

– Зачем ты пошел в «Литературную газету»? Не хватало чувства масштабности?

– Меня возмущало в былой либеральной «Литературной газете» воинствующее, хамское перевирание реальной культурно-эстетической иерархии. Когда полное ничтожество, штукари и проходимцы, выдавались за крупных писателей, когда литераторы, давно впавшие в нечитаемое занудство, типа Маканина и Битова, объявлялись гениями, а действительно талантливые и серьезные писатели отодвигались на периферию и признавались никчемными. Когда мне предложили и все стали уговаривать: иди, иди, я думаю, вот буду там уродоваться, а вы будете печататься. Все радостно закричали: конечно. Ты же активный, ты же это можешь. Сначала меня это разозлило. Значит, Володя Личутин будет писать романы, а я буду уродоваться. Но потом я поразмыслил, но ведь друзья мои правы. Мне действительно это по силам. Могу не только по энергетике, но и по опыту. И я решил сделать газету, где вы все будете рядом, и читатель сможет по-настоящему убедиться, кто чего стоит. Если ты проходимец, ты будешь в этой газете проходимцем. Если ты сильный писатель, независимо от твоих политических пристрастий, от коммунистических до либеральных, это тоже все увидят.

И мне это удается. Хотя сначала подняли вой, Наталья Иванова кричала: как я буду на одной странице с Бондаренко? А так и будешь. Или не будешь. Мало ли кто кому не нравится. И меня будет Наталья Иванова, размахивавшая руками в советское время в страхе, что я принес ей провокационную повесть, учить свободе слова и демократии…

– Ты мог бы назвать десять лучших русских прозаиков двадцатого века?

– Это, конечно, будет мое видение. Если Чехова мы относим к двадцатому веку, то первым идет Чехов. Затем Куприн, Бунин, Шмелев, Булгаков, Шолохов, Леонов, Катаев, конечно, Горький, и Распутин… Конечно, многие не вошли.

– Еще бы. Нет ни Набокова, ни Солженицына, ни Платонова, ни Казакова. Ни Пришвина, ни Ремизова… Вот мы скептически относились и к советской литературе, и к двадцатому веку в целом. В принципе двадцатый век в русской литературе ничем не ниже века девятнадцатого. Такой же золотой.

– Конечно. В десятку никак не помещаются самые достойные. Ты сделал жестокое ограничение. Надо говорить о двадцатке или о тридцатке самых достойных. Назови мне любую западную литературу, где столь плотно с талантами. Это же все создатели своего языка, своего стиля. В этом контексте и нам тяжело работать. Просто лишь тем, кто с себя начинает и собой заканчивает. Но и уровень у них еще тот.

– А зачем обществу нужен писатель? Я уверен, если восстановить литературные передачи по телевидению, вновь будет интерес к литературе у всего общества, вновь возникнет интерес к книжным новинкам.

– Согласен с тобой. Не будем говорить об эстетической функции литературы, о развитии языка. Это аксиома. Любой хороший писатель создает эстетическую норму и развивает родной язык.

В России писатель еще и традиционно указывает путь обществу. Литературное творчество – это постоянное моделирование выбора исторического пути на Руси. Почему серьезного писателя погнали с телевидения? Страну активно загоняли в «зигзаг истории», говоря словами Льва Гумилева. Мы все равно из этого зигзага выйдем и вернемся на свой путь. Но сколько мы потеряем исторического времени? Писатель мешает больному обществу. У любого талантливого писателя есть социальное предвидение. Почему еще так старательно оттесняют литературную молодежь от нашей стержневой литературы, от наших серьезных писателей? Чтобы они ушли в развлекаловку и не обрели дар социального пророчества. Это делается специально. Даже на канале «Культура» нет писателей, кроме такого как Ерофеев. Сейчас культ социально безответственного писателя. Но даже его боятся. Мы его раскрутим, а в нем совесть проснется.

– Литература – это всегда и идеология?

– Конечно. Нельзя развлекаться литературой. Это все равно, что в операционной лихие ребята захотят поиграть в хирурга. Пациент на столе, скальпель в руках, а дальше что?

– Почему ты вдруг увлекся драматургией? Разве мало прозы? Театр мог освоить тебя и как прозаика. Тебе самому захотелось писать пьесы?

– Меня все время уговаривал писать пьесы Владимир Меньшов. «Поверьте мне, у вас такой диалог, что должны получаться пьесы», – говорил он мне. Это первый момент. А второй момент, как с газетой. Когда я видел в театре или же чернуху, где обязательно кого-нибудь насилуют на помойке, или какую-нибудь экспериментальную хренотень, которую пишут современные драматурги в стране, пережившей невиданную катастрофу, социальную, нравственную, историческую, и наш бедный образованный, воспитанный на Чехове зритель вынужден этот бред смотреть, я перед собой поставил задачу: написать такую пьесу, чтобы она была интересна массовому зрителю и в то же время была бы и социальна и нравственна. Сейчас уже пьесы идут в разных городах: и в Москве, и в Ставрополе ставят, и даже в Кишиневе. По просьбе руководителя Театра Сатиры я написал пьесу «Хомо эректус». Назначенный состав актеров переругался между собой на политической почве. Одни говорили: это то, что нам надо. Другие говорили: мы в этой пьесе играть не будем. Это клевета на демократию и либерализм. Они спокойно играли матерщину, всякий разврат на сцене, и вдруг моей пьесы испугались. Спрашиваю одного, отказавшегося играть «совесть русской интеллигенции», он говорит: у постмодернистов все как бы понарошку, а у вас все по-настоящему. Сейчас ставит Житинкин с другим составом актеров, и уже висит афиша о премьере. После трех лет борьбы за спектакль.

– От всей души поздравляю тебя от имени всей газеты «Завтра» с юбилеем. Успехов во всем!

«Завтра», 10 ноября 2004 г.

«Выпивать лучше с друзьями, а спорить – с противниками»

– Вы удачливый писатель, драматург, сценарист, возглавляете «Литературную газету», входите в Президентский совет по культуре. Некоторые могут причислить на этом основании вас к достославному племени «литературных генералов»…

– Бывают удачливые игроки, удачливых писателей не бывает. Когда речь идет о литературе, то правильнее говорить не об удаче, а об успехе. Да, успех иногда бывает случайным и быстро улетучивается вместе с именем недавнего баловня. Мой литературный успех, с вашего позволения, длится уже двадцать лет, с появления в «Юности» повести «ЧП районного масштаба». Полагаю, есть основания для того, чтобы увидеть в этом некоторую закономерность, отличную от выигрыша в литературную лотерею. Кстати, лучшее из написанного мной в эти годы вошло в пятитомник, выпущенный к моему 50-летию издательством «Росмэн».

Что же касается литературного генеральства, то это не ко мне. Я сознательно вышел из всех писательских союзов, которые, по-моему, сейчас только вредят литературному процессу и во многом потому, что зачастую командуют этими союзами «генералы», не сочинившие за свою жизнь ничего достойного даже ефрейторской лычки…

– Было время, вы вели на телевидении несколько передач, сейчас появляетесь только в качестве гостя. Почему? И что вы думаете о нынешнем состоянии «ящика»?

– Ну, прежде всего потому, что «Литературная газета» требует столько времени и усилий, что на телевизионные проекты, честно говоря, сил пока не остается. Впрочем, недавно мне предложили вместе с моей дочерью Алиной выступить в качестве ведущих в новом проекте РТР «Семейная летопись», которая будет рассказывать о знаменитых кланах и семьях. Я сначала отказался, сославшись на занятость и на то, что Алина уже вполне очевидно ждет второго ребенка, но как раз последнее обстоятельство привело авторов проекта в бурный восторг, и они меня уговорили. Сняли восемь пилотных передач. Надеюсь, до эфира они дойдут, если, конечно, не помешает то обстоятельство, что «ЛГ» жестко критикует нынешнее ТВ, включая и «вторую кнопку».

По моему глубокому убеждению, не изменившемуся с тех времен, когда я был телеэкспертом «Труда», нынешнее ТВ не только не способствует консолидации и оздоровлению общества, а, наоборот, насаждает депрессивность и деструктивность. Это, прежде всего, постоянное глумление над советским периодом нашей истории, который дорог большей части населения. Это отсутствие сколько-нибудь внятной информации о том, чем живет подлинная Россия. Про жизнь Америки, Европы и Израиля мы узнаем сегодня из ящика гораздо больше, чем про жизнь Смоленщины, Поволжья или Сибири. Да, в этих странах живет много наших бывших соотечественников, но в России-то их живет гораздо больше – и не бывших. Согласитесь, ведь это не что иное, как информационное расчленение страны, которое может стать когда-нибудь и политико-географическим! Наконец, меня абсолютно не устраивает то, что с телевидения сегодня изгнан думающий человек, прежде всего писатель. Изгнаны настоящие, а не назначенные таланты. Где Распутин, где Леонид Бородин, где Кара-Мурза, где Погудин, где Смолянинова, где Татьяна Петрова? Когда о смысле жизни и разных высоких материях в эфире бормочет Бари Алибасов, Петросян острит, а Ефим Шифрин поет, мне хочется выкинуть телевизор в окно!

– Вы утверждаете, что для писателя самое важное «сказать не вовремя», то есть задолго до того, как это стало общим местом. Какими из своих пророчеств, предвосхищений вы особенно гордитесь?

– В самом деле, писатели обладают какой-то особой социально-нравственной сейсмочувствительностью. В «ЧП районного масштаба» (1981) я показал молодых чиновников, готовых за очередной шаг по аппаратной лестнице пожертвовать чем угодно – любовью, честью, долгом. Так и получилось в девяносто первом… В «Апофегее» (1989) я старался предупредить о том, какую страшную угрозу несет обществу набиравший силу Ельцин. В итоге, оказался прав, но получил пожизненный ярлык «антидемократа». В повести-памфлете «Демгородок» (1993) вывел адмирала, взявшего власть в России и наведшего в стране порядок, приструнив «врагоугодников и отчизнопродавцев». Что исполнилось, а что нет – судить читателям…

– В прозе и публицистике вы затрагиваете самые острые проблемы общественной жизни. Какие из них представляются сегодня наиболее актуальными?

– Таких проблем много, но есть одна, не решив которую мы не выйдем из цивилизационного кризиса. Сегодняшнее российское общество несправедливо. Скажите: «Вот уж удивил – так удивил!» Конечно, абсолютно справедливых социумов вообще не бывает. Но мы живем в чудовищно, саморазрушительно несправедливом обществе, где ветераны войны, честные труженики, рискующие жизнью офицеры еле сводят концы с концами, а откровенное жулье вкладывает шальные деньги в развитие мирового спорта. Чтобы жить, а не вымирать, люди должны верить в возможность справедливости. Мы же сегодня верим в невозможность справедливости. Это очень опасно, очень! Это страшно, в том числе и для тех, кто сегодня благополучен.

– Вы всегда говорили о необходимости преодоления раскола в писательской среде. Удается ли решать эту задачу на страницах «Литературной газеты»?

– В газете – да. В жизни – нет. Придя в «ЛГ», я прежде всего предложил отказаться от либеральной моноидеологии, доведшей газету почти до потери здравого смысла и читателя. И тираж за три года вырос в три раза. Мы представляем на своих страницах весь спектр мнений, бытующий в обществе, все основные художественные веянья, за исключением откровенного хулиганства или прохиндейства. Увы, чаще всего литературные проходимцы выдают себя за литературных первопроходцев, а некоторые издания, даже «толстые», помогают им морочить доверчивого читателя. Дошло до того, что выходят тома энциклопедий, где широко представлены откровенные шарлатаны, а серьезные, крупные писатели вообще не упомянуты.

«ЛГ» делает все возможное, чтобы преодолеть психологию гражданской войны, укоренившуюся в отечественной литературе с конца восьмидесятых, вернуть творческую интеллигенцию в режим диалога, без чего невозможно духовное оздоровление общества и развитие отечественной словесности. После пятнадцатилетнего перерыва мы провели дискуссии о прозе, критике, поэзии, состоянии русского языка и гуманитарного образования. В эти споры были вовлечены литераторы, ученые, политики, годами не подававшие друг другу руки. По-моему глубокому убеждению, пить лучше с единомышленником, а спорить лучше с противником твоих взглядов. Полезнее – и для тебя, и для литературы…

– В последнее время названия ваших книг и произведений становятся все раскованнее: «Плотские повести», «Порнократия», «Хомо эректус». Неужто права пословица: седина в бороду – бес в ребро…

– В середине восьмидесятых у меня еще не было ни бороды, ни седины, а я уже опубликовал в «Иностранке» эссе «Об эротическом ликбезе», а также в «Юности» – «Апофегей», ставший символом возвращения эротики в советскую литературу. Так что возраст тут ни при чем. «Хомо эректус», к вашему сведению, означает не то, что вы подумали, а «человека прямоходящего». Так называется моя пьеса, которую я написал для Театра Сатиры, но должен сознаться, что первый актерский состав переругался из-за морально-политической остроты пьесы, и Александр Ширвиндт вынужден был его полностью поменять. Сейчас над спектаклем работает Андрей Житинкин, и я с трепетом жду премьеру.

«Порнократия» – это книга, в которой собраны мои статьи, написанные с восемьдесят седьмого по две тысячи четвертый год, в том числе и те, что публиковались в «Труде». В Древней Греции «порнократией» называлась власть мужчин, попавших под влияние непристойных женщин. Я же вкладываю в это слово иной смысл: власть, непристойно ведущая себя по отношению к народу. Между прочим, статью с таким заголовком я опубликовал еще в девяносто восьмом, поэтому французский фильм «Порнократия», недавно показанный в России, никак не мог повлиять на выбор моего названия.

Но что правда, то правда: во всех моих сочинениях я большое внимание уделяю личной, даже интимной жизни героев, без чего, по-моему, невозможно глубоко раскрыть их внутренний мир. Но заметьте: ведя разговор с читателем о самом сокровенном, я всегда остаюсь в рамках приличий и художественной необходимости. Мой принцип: о плотском без пошлости и сквернословия. Сегодня, когда литературу захлестнула подзаборная матерщина и помоечный физиологизм, «достойная эротика» стала для меня, если хотите, чем-то программным… И в моем новом романе «Грибной царь» личной жизни героев, порой достаточно насыщенной, посвящено немало страниц…

– Поговорим о вашем новом романе. Почему «Грибной царь» и когда его можно будет прочитать полностью?

– Полностью роман можно будет прочесть в будущем году, когда он выйдет в журнале «Наш современник» и в издательстве «Росмэн», с которым я теперь сотрудничаю. Тогда-то и станет понятен смысл этого достаточно сложного, аллегорического названия. Вообще, в известной степени «Грибной царь» – последняя, завершающая часть трилогии, в которую входят еще роман «Замыслил я побег…» (1999) и повесть «Возвращение блудного мужа» (2001). Это попытка взглянуть на судьбу страны через историю семьи. Наверное, именно семья, семейные устои спасли русскую цивилизацию и во время большевистских экспериментов начала века, и во время необольшевистских экспериментов конца века. Кому-то из критиков, может быть, снова покажется, что это взгляд на современную историю из постели. Но тут уж ничего не поделаешь…

Беседовали Леонид ПАВЛЮЧИК и Александр НЕВЕРОВ

«Труд», 11 ноября 2004 г.