Текст книги "Государственная недостаточность. Сборник интервью"

Вы путаете разные понятия. Писатель существует в двух плоскостях. С одной стороны, он как частное лицо не хочет, чтобы его дети голодали, а жена ходила в обносках. Поэтому он работает, зарабатывает. Это совершенно нормально. И я не понимаю того писателя, который всех заморил голодом, потому что пишет гениальный роман. Уверяю вас, человек, который заморил голодом всю семью, ничего хорошего не напишет.

Приведу интересный пример, сам недавно вычитал. Михаил Булгаков женился последний раз на женщине достаточно сложной и требовательной. В 1938 году он, уже будучи автором «Мастера и Маргариты», принимает участие в конкурсе на лучший учебник по истории для пятых-шестых классов. Он отложил все ради написания этого учебника только потому, что была объявлена премия победителю – тридцать тысяч рублей.

Он не голодал. Он хотел жить так, как он жил в период триумфальной «Зойкиной квартиры», в период «Дней Турбиных». Он хотел жить хорошо. Это совершенно нормально. Но человек ради того, чтобы хорошо жить, должен работать, а не продаваться.

Я следующим образом делю современную интеллигенцию. Одни, чтобы жить хорошо, работают на износ, берутся за любую работу, оставаясь при своих взглядах. Например, я десять лет был убежденным антиельцинистом, за что меня и с телевидения выгоняли.

А есть другие люди, которые тоже терпеть не могли Ельцина, но пошли работать в услужение режиму, говорили то, что они не думают. Они больше зарабатывали, чем я. Зато я сейчас чувствую себя человеком, который за десятилетие поношения и разгрома страны ничего не сделал для поддержки этого человека, а боролся за то, чтобы ельцинизм кончился как можно скорее.

– И что? Ельцин ушел потому, что у него срок кончился.

– Он ушел досрочно. Это важно.

– Но ведь не потому, что вы против него боролись. Он же не испугался вашей борьбы с ним.

– Испугался. Но это не значит, что это сделал именно я. Таких людей было много. Кончилось тем, что он стал самой ненавистной фигурой. Это сделали мы.

– Насколько я заметил, в московской творческой интеллигенции преобладают державники. В провинции ваши коллеги, как мне кажется, больше думают о самом искусстве.

– Знаете, можно думать о державе и писать лирические повести. Меня часто обвиняют, что у меня много эротических мотивов в прозе. Один критик даже назвал мою прозу «вагинальным реализмом». Но гражданское самосознание не обязательно должно быть именно у писателя. Оно может быть у инженера, у врача, а может и не быть. Я встречал врачей, которые были страшными патриотами. И встречал врачей-либералов, которым все равно, где жить: «Да какая разница, где я буду жить: в России, в Канаде, в Китае? Психи и в Китае есть, я же психиатр».

– А с кем вам интереснее общаться – с московскими коллегами или провинциальными?

– Тут все зависит от личности. В Воронеже есть такой прозаик – Вячеслав Дегтев, с ним всегда интересно разговаривать. В Перми есть замечательный поэт Игорь Тюленев. С ним мне тоже интересно общаться.

– И о чем вы общаетесь?

– Обо всем. О литературе, о политике, о женщинах. О чем обычно общаются с человеком, который тебе и духовно, и энергетически близок?

– А вообще, писатели дружат между собой?

– Между творческими людьми дружба всегда сложна. Искусство – это, в общем-то, состязание за кубок вечности. Его все хотят получить. Даже самая нежная дружба предполагает здоровое чувство соперничества. Я в принципе предпочитаю общаться с людьми, профессионализм которых уважаю. Знаете, чем отличается талантливый человек от неталантливого?

– Чем?

– Талантливый человек, получив информацию, совершает с ней очень сложную работу. Она в нем переходит в новое качество. Он как бы выжимает квинтэссенцию. А неталантливые люди просто пропускают ее сквозь себя, как испорченный желудок – пищу. Поэтому они, как правило, многоговорящие и многопишущие. Скажите, как может человек в год по три романа писать? Мне мнения этих людей неинтересны. Они, как правило, эдакие попугаи – то, что говорят в комнате, они потом повторяют на своем попугайском литературном языке. Большая часть современной литературы – это попугайская литература.

– Вы многого добились в жизни. Вы – профессионал, и ваши повести есть в школьной программе. А есть для вас сегодня непререкаемые авторитеты? Те, к чьему мнению вы прислушиваетесь?

– До последнего времени таким авторитетом для меня был Владимир Николаевич Соколов. Помимо того, что он был гениальным лириком, он был еще человеком очень глубокого иронического ума, что мне особенно близко. Он умел одной полузаметной шуткой оценить довольно сложное явление. Таким же серьезным авторитетом для меня был недавно умерший Вадим Валерианович Кожинов.

Я дружу с Владимиром Меньшовым, его мнение о моих вещах тоже много значит. У меня есть друг, с которым я дружу более двадцати лет, Гена Игнатов. Он хороший программист, и его мнение для меня важнее, чем мнение многих критиков, потому что он ни разу не ошибался в оценке моих вещей. Такой вот идеальный читатель. У каждого писателя должен быть идеальный читатель. Я хотел бы, чтобы все мои читатели были такими, как Гена Игнатов.

– Знающие люди утверждают, что для поэтов кризис наступает после сорока лет. А как с кризисом у прозаиков?

– Для поэтов кризис начинается с тридцати. Я где-то года в тридцать три – тридцать четыре заметил, что стихи у меня не пишутся. Известно замечательное высказывание Светлова о том, что стихи должны отделяться не как моча, а как сперма. Как только стихи начинают отделяться, как моча, то надо завязывать. Я и завязал.

Поэзия – это энергетические выбросы. Проза – совершенно другой вид искусства, другая система структурирования текста и вообще всего внутреннего мира. Я бы сказал, что проблемы с прозой начинаются тогда, когда начинаются проблемы со склеротическими бляшками. Как только башка перестает соображать, тут заканчивается и прозаик.

– Юрий Михайлович, вы уже написали то, что вас навсегда оставит в русской литературе?

– Я бы ответил так: у меня есть шанс. Шанс заключается в том, что я пережил смену культурных эпох, а мои книги продолжают интересовать читателя. У меня есть шанс быть интересным потомкам. Писатель остается писателем, если он перечитываем. Перечитываемость книг говорит о наличии в них каких-то непреходящих ценностей. Есть же, наверное, что-то в том, что мои книги постоянно переиздаются, покупаются и перечитываются…

Апрель 2001 г.

Из книги журналиста Андрея МОРОЗОВА

«Интервью 2000–2001»

Интервью 2001-2002

Без ложной скромности

С писателем Юрием Поляковым мы встретились в фойе МХАТа имени Горького после окончания репетиции спектакля «Контрольный выстрел»… Пьеса написана в соавторстве со Станиславом Говорухиным, доверенным лицом которого Юрий Поляков выступал на последних президентских выборах. Вопросы возникли сразу.

– Юрий Михайлович, в последнее время, как мне кажется, вы все меньше занимаетесь собственно писательским делом, но больше смежными искусствами (с периодическими уходами в политику). Так ли?

– Прошедший год, после окончания романа «Замыслил я побег…», у меня оказался театральным и киношным. По себе чувствую, что писатели возвращаются в кино, в театр. Был период, лет 10–12, когда режиссеры, киношно-театральная публика решили, что они могут обойтись без писателей. Плачевное положение, в котором они в большинстве своем оказались, говорит и о том, что без писателей все-таки никак.

В конце 80-х у меня уже был период, когда я отложил прозу и занимался исключительно кино и театром. Тогда вышли экранизации повестей «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», по ним же ставились пьесы – в «Табакерке», в ленинградском ТЮЗе… Потом начались известные события, и у меня, например, в 1992 году на Студии имени Горького и «Мосфильме» были закрыты сразу две экранизации – по повести «Парижская любовь Кости Гуманкова» и бывшему тогда на пике популярности «Апофегею». Особенно жалею о последней. Фильм собирался ставить Сергей Снежкин. Был написан сценарий, начался подбор актеров (то, что теперь называют кастингом), но мгновенная инфляция съела все деньги.

Я снова почти полностью ушел в прозу и публицистику, а кино и театром занимался от случая к случаю. Например, мы несколько раз приступали писать сценарий с Владимиром Меньшовым – и надеюсь, еще напишем.

– А что мешало?

– Мы садились в Доме ветеранов кино на месяц, но всякий раз это заканчивалось бурными спорами о том, что все-таки происходит в искусстве и в Отечестве. Какой уж тут сценарий? Потом в качестве одного из сценаристов я принимал участие в создании говорухинского фильма «Ворошиловский стрелок», работал над инсценировкой «Козленка в молоке», которая идет сейчас в Театре им. Рубена Симонова. Но это были эпизодические вещи.

А сейчас, как я уже сказал, писатели наконец стали возвращаться в те сферы искусства, где они, может быть, и не «главные», но которые без них невозможны.

Недавно в ЦДЛ была премьера фильма «Игра на вылет», поставленного режиссером Константином Одеговым по моей повести «Небо падших». Фильм неплохой. Мне кажется, это своего рода новый жанр, который я бы назвал клип-фильмом. В «Игре на вылет» снялись Любовь Полищук, Александр Домогаров, главную женскую роль – Катерины – сыграла молодая актриса Юлия Рытикова, а главную мужскую – Павла Шарманова – сам Константин Одегов.

– Ваша повесть начинается с того, как некий сценарист возвращается из Северной столицы, со студии «СПб-Фильм», где не приняли его сценарий, да еще и требуют назад аванс… А по дороге, в поезде, попутчик – он же главный герой, новый русский – рассказывает сценаристу свою историю и как бы «заказывает» ее. Этот сюжет сохранился? И, кстати, не на «Ленфильме», часом, его снимали?

– Нет, фильм снят студией «Прессинг», и, поскольку это экранизация «по мотивам», здесь, естественно, все несколько по-иному, чем в книге. Кстати, Константин Одегов написал и сценарий. Результат получился довольно неожиданный, и я им в целом доволен.

Вообще, у меня в жизни было несколько случаев, когда я доверялся дебютантам. Первый – когда дебютант (правда, дебютант не «стопроцентный») Сергей Снежкин снял очень удачный фильм «ЧП районного масштаба», который до сих пор производит впечатление. С него пошла, в частности, слава Игоря Бочкина и самого Сергея Снежкина. Второй раз я доверился дебютанту Хусейну Эркенову, который снял «Сто дней до приказа», и здесь я, что называется, дал маху… После того как Эркенов на материале моей повести занялся самовыражением (я вообще называю этот тип деятелей культуры «самовыраженцами»), я больше десяти лет дебютантам не доверял. Но когда ко мне из Тюмени приехал Константин Одегов, рассказал, что он хочет сделать, понял, что у нас что-то может сложиться.

– У вас в последнее время много и телевизионных, и театральных проектов. В частности, эта новая пьеса во МХАТе имени Горького, которую ставит Говорухин.

– Со Станиславом Говорухиным у нас давние хорошие отношения. Я был его доверенным лицом, когда он баллотировался в президенты. Тогда, если помните, он сломал ребра и попал в больницу, а я в течение двух недель работал в эфире «исполняющим обязанности» Говорухина, и в конце концов это начало приобретать несколько комический характер.

После окончания выборов он сказал мне: «Теперь давай займемся делом!» И предложил написать вместе пьесу. И у Говорухина, и у меня было по сюжету. Что интересно, каждый сюжет выливался в реалистическую семейную трагикомедию. Мы наши замыслы сложили…

– То есть такой взаимообогащенный постмодернизм?

– С человеческим – то есть реалистическим – лицом! Называется «Контрольный выстрел» (а первоначальным, рабочим, было название «К нам едет олигарх»). Пьесу с большим удовольствием взял МХАТ имени Горького, сейчас, как видите, на всех парах идут репетиции – мы уже перешли на основную сцену, – и, я думаю, премьера не за горами. Кстати, это вообще первая театральная работа Говорухина, и мне кажется, она может стать в известной степени знаковым событием в театральной жизни, знаменуя собой возвращение на сцену традиционно-реалистической, социальной, нравствен-но-заостренной драмы, где есть нормальное действие, нормальные герои, прописанные диалоги. Я чувствую, что уже проходит время, когда буйная режиссерская фантазия возмещала отсутствие нормальной пьесы. И потом, людям хочется, как это и было всегда, понять с помощью искусства, что происходит и с ними, и со страной.

– А в чем сюжет?

– Это история профессорской семьи, которая приспосабливается к новым временам. Конфликт строится вокруг того, что внучка академика, который занимался в свое время оборонкой, настоящего рабоче-крестьянского советского профессора, знакомится с неким олигархом и у них намечается брак. Не буду выдавать пружину сюжета, но, уверяю вас, следить за ним интересно.

– Вы активно работаете и с телевидением – в чем специфика этой работы для писателя?

– Для режиссера Леонида Эйдлина я написал новогоднюю, эксцентрическую комедию «Поцелуй на морозе». Она входит в цикл «С новым счастьем!», который начат РТР еще в прошлом году. Снимаются очень хорошие актеры: Ирина Муравьева, Александр Михайлов, Елена Коренева, Светлана Немоляева, Ксения Кутепова и многие другие. Эта вещь написана по мотивам моей пьесы – получилась восьмисерийная новогодняя сказка для взрослых, сейчас вовсю идет монтаж. Фильм должен быть показан на РТР в конце января.

Кроме того, я возглавляю сценарную группу грандиозного стосерийного сериала «Салон красоты», который снимает «НТВ-Телефильм». Показ первых серий начат на канале ТНТ с нового года. Здесь, при таком объеме, действительно проявляется особый телевизионный взгляд на мир. Идея сериала принадлежит Владилену Арсеньеву. Я знаю его много лет – еще с комсомольских времен, и когда этот проект задумывался, как раз вышел мой семейный роман «Замыслил я побег…». Арсеньев его прочитал и попросил меня заняться сценарной работой, поскольку нужна была тоже семейная история, но только рассказанная языком мелодрамы.

– Я еще не посмотрел: в чем там идея?

– Молодая девушка, недавняя выпускница школы, приезжает из Лихославля в Москву и устраивается уборщицей в салон красоты. Дальше начинается ее жизнь в Москве, ее восхождение по социальной лестнице, борьба за свою любовь, за женское достоинство и так далее. То есть история Золушки в нашем постперестроечном варианте… После полугодовых исканий на эту роль пригласили Ольгу Кабо – хотя пересмотрели несколько сот молодых актрис. Интересно еще, что в фильме играет Филипп Киркоров.

– Себя?

– Почти. Но не совсем! Он играет знаменитого певца Славина, очень талантливого, но слабого, как многие талантливые люди; у Славина есть покровительница, которая значительно старше его, но он влюбляется в героиню Ольги Кабо, начинаются сложные отношения, поскольку Золушка бережет свою любовь… Словом, эта работа будет, я думаю, интересна зрителю. А мне, как прозаику, она позволяет расширить представления о мире, о человеческих типажах. И я рассматриваю ее не как меркантильное занятие, а как интересную творческую командировку. Кстати, пользуясь случаем, хочу заверить своих читателей, что в моих будущих прозаических книгах эта «командировка» в мир «мыльных опер», телевидения и кино обязательно найдет отражение. Это особая жизнь, где много забавного и трагического.

Еще из радостных событий буквально последнего времени. Кинокомпания «Три Кита» приступила к съемкам двухсерийного фильма по моей эротико-комической притче «Левая грудь Афродиты». Снимает ее Александр Павловский – режиссер, известный многим, например, по фильму «Зеленый фургон».

Театр Рубена Симонова приступил к репетициям спектакля по моей повести «Парижская любовь Кости Гуманкова». А одна кинокомпания заключила со мной договор на многосерийную экранизацию романа «Козленок в молоке».

– Кто пишет сценарий?

– Я сам. И, по-моему, эта необходимость давно назрела, потому что с 1996 года выходит уже восьмое издание «Козленка…». Общий тираж около 300 тысяч экземпляров. Без ложной скромности, немногие писатели могут сегодня похвастаться такой издаваемостью. Полагаю, общий тираж и количество изданий вышедшего примерно в то же время «Чапаева и Пустоты» Пелевина меньше, а наши самые успешные писатели-детективисты берут не тиражом, а количеством названий.

– У вас так много проектов – как вы вообще все успеваете? И я бы не сказал, что вы выглядите утомленно…

– Дело в том, что некоторые проекты уже завершены, в некоторых использованы ранее написанные вещи. Да, в общем-то, и трудиться мне не привыкать. Человек, который пишет роман, держит при этом в голове десятки героев. Романы я пишу подолгу, со множеством редакций, переделываю – и все это отнимает колоссальную энергию. После романа «Замыслил я побег…» у меня сейчас некоторая передышка. Поэтому вся романная энергия высвободилась – и ее хватает на многое.

– А на публицистику уже нет сил или сейчас не время для публицистики?

– Ну почему же нет? Вообще, по традиции – начиная с Пушкина – отечественные писатели всегда занимались и публицистикой, и издательской деятельностью. Наш литератор – это всегда еще и общественный деятель, а не человек, сидящий в переделкинском подполье и выдающий по три романа в год. И я тут не исключение. Что касается непосредственно вашего вопроса, то у нас в России всегда время публицистики.

Из досье «НГ»

Поляков Юрий Михайлович, писатель, литературовед, публицист.

Родился 12 ноября 1954 года в Москве. В 1976 году окончил МОПИ им. Н. К. Крупской, кандидат филологических наук. Преподавал литературу и русский язык в школе. В 1976–1977 годах служил в рядах Советской армии. После армии работал инструктором школьного отдела Бауманского райкома ВЛКСМ. Был кандидатом в члены ЦК ВЛКСМ.

В 1981 году вступил в Союз писателей СССР. До 1986 года был главным редактором газеты «Московский литератор». В 1991 году напечатался в первом номере газеты «духовной оппозиции» «День». 4 октября 1993 года выступил в эфире радиостанции «Эхо Москвы» с осуждением действий президента РФ Ельцина. Позже, 7 октября, в газете «Комсомольская правда» опубликовал статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!».

В 1993 году подписал вместе с 85 членами Союза писателей России открытое письмо министру культуры РФ Евгению Сидорову против работы Государственной комиссии по реституции культурных ценностей. С 1994 по 1996 год – ведущий программы «Семейный канал» телеканала «Российские университеты», с 1996 по 2000 год – автор и ведущий ряда программ на канале ТВЦ.

С марта 1994 года входил в общественно-политический клуб «Реалисты», был членом его правления. С 1995 по 1997 год – главный редактор общественно-политического журнала «Реалист».

В декабре 1997 года баллотировался в депутаты Московской городской думы. Занял второе место.

Выступает на страницах «Комсомольской правды», «Труда», «Московского комсомольца», «Независимой газеты», «Российской газеты» и др. Автор четырех поэтических сборников, исследований о фронтовой поэзии, более 10 повестей и романов.

Недавно основал писательскую артель «ЛИТРОС».

Женат. Дочь Алина учится на филфаке МГУ.

Александр ВОЗНЕСЕНСКИЙ

«Независимая газета», 25 января 2001 г.

«Я изучал новых русских с внутриутробного периода»

Он не вполне типичный русский писатель. Не гонимый, не оплеванный, не забытый. Более того, популярный, успешный, действительно читаемый, начиная с первой книжки «ЧП районного масштаба» и конечно же последующих: «Козленок в молоке», «Небо падших», «Замыслил я побег…», после которых хочется жить, любить и быть счастливым. А еще хочется с Поляковым поговорить. Тем более и повод есть – только что вышедший в издательстве «Молодая гвардия» четырехтомник.

– В своих книгах, Юрий Михайлович, вы предстаете очень уж симпатичным – ироничным, легким, добродушным. Вы и в жизни такой же пушистый?

– Для литературы, в сущности, не имеет значения, какой человек Поляков. С точки зрения бытового интереса окажется, что Тургенев был трусоват, работал на спецслужбы, вел непонятную личную жизнь… Про Гоголя черт-те что рассказывают, про Достоевского тоже… Серьезное сочинительство – это не только изготовление текстов, это еще и выстраивание своей идеальной личности. Идеальной не в смысле образцовой, а той, в которой доминирует какая-то идея. Эта идеальная личность и отражается в тексте.

И потом, есть два типа писателей. Одни своей задачей ставят концентрацию темного и негативного. Сейчас это огромное направление в литературе: Сорокин, Ерофеев… Такая антиэстетика. Другие считают, что писатель должен максимально концентрировать позитив. На мой же взгляд, литература просто должна быть жизнеемкой.

– Юрий Михайлович, так вы все же сильно отличаетесь от себя-писателя?

– Да в общем-то нет.

– Вы стараетесь быть лучше? Ведь есть люди, которым все равно, что о них скажут и что подумают, – в этом они видят некую независимость.

– Мне не все равно. Когда человеку все равно, что о нем думают, он непременно превратится в хама, не важно – в бытового, политического или литературного…

– То, что ваши герои носят такие почти узнаваемые, всем известные фамилии – тот же Комаревич, счастливый, как кролик… Это хитрость, когда есть соблазн поиронизировать, но, сознавая, что прототипы могут и иск подать, вы прячетесь за якобы вымысел?

– Зачем прятаться? Мои литературные учителя – Гоголь, Салтыков-Щедрин, Чехов, Булгаков, Ильф и Петров… – были до чрезвычайности привязаны к описываемым реалиям. Если взять те же псевдонимы, за которыми Булгаков скрыл бесившую его литературную Москву 20–30-х годов, они прозрачны, и прототипы абсолютно узнаваемы.

Если говорить совсем напрямую, есть вещи, которые меня раздражают чисто по-человечески. Я, как и Макаревич, тесно был связан с комсомолом, так что не нужно задним числом изображать из себя чуть ли не жертву тоталитаризма. Да, советская власть любила подрезать крылья «синим птицам». А кто в таком случае сегодня заставляет певца и композитора заниматься рекламно-кухонной стряпней? Капитализм? В таком случае чем он лучше социализма? Когда человек в песне призывает, что «не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас», а сам прогибается… Почему я должен ему верить? Отсюда и Комаревич – образ собирательный… Кстати, в своей публицистике я никогда не подменял реальные фамилии вымышленными, поэтому со многими политиками, деятелями культуры и телебоссами у меня достаточно сложные отношения…

– Есть люди, которым вы руки не подаете?

– Есть люди, с которыми я стараюсь не общаться…

– До того как вашу фамилию «начали набирать если не жирным, то полужирным шрифтом», вы уже были в писательской тусовке. Кто на вас произвел впечатление?

– Не в тусовке, а в литературном процессе. Он и сейчас есть, просто по телевизору показывают именно тусовку. Я, кстати, никогда не был ни в чьих учениках. Есть такой тип молодых авторов, которые, едва явившись в литературу, пристраиваются к крупному писателю, живут у него на даче, бегают за водкой. Так длится десятилетиями. Потом покровитель помирает, и вчерашний бегатель всю оставшуюся жизнь вспоминает, как бегал за водкой для классика и как они разговаривали о литературе… Даже премии за это получают – Государственные. В этом смысле у меня никогда не было патрона. Но духовные авторитеты, безусловно, были.

Человеком, оказавшим на меня огромное влияние, был замечательный поэт Владимир Николаевич Соколов. Он умер несколько лет назад. Соколов написал предисловие к моей первой стихотворной подборке в «МК». Мы с ним не очень часто встречались. А однажды, когда я ехал к нему за предисловием, то так разволновался, что не рассчитал силы и здорово перебрал в Доме литераторов. Приехал нетрезвый и с бутылкой водки. После этого случая его жена, Марианна Евгеньевна, оберегая покой мужа, на год отлучила меня от Владимира Николаевича. И правильно сделала – надо уважать старших. Соколов учил главному – тайной свободе, умению принимать сложившийся порядок вещей, не пытаясь ему истерически и бессмысленно сопротивляться, но при этом оставаться самим собой в жизни, а главное – в книгах. По моим наблюдениям, писатели, прославившиеся шумным трибунным правдоискательством, в своих сочинениях, как правило, сервильны и скучны.

– В «Козленке…» под фамилией Костожогов, случайно, не Соколов выведен?

– В известной мере… Хотя и этот образ, извините за банальность, тоже собирательный.

– Вот вы всячески подчеркиваете мысль, что человек не должен приспосабливаться. Но эпохи меняются, под их влиянием меняется и человек. Вы-то сами сильно изменились, скажем, за последние десять лет?

– Конечно. Но это мучительный процесс, а не подобие военно-морской команды «Все вдруг!». Те перемены, которые случились в 1991-м, я несколько лет не принимал. Не хотел. Не мог понять, почему будущее непременно нужно строить на обломках. Ведь обломки – ненадежный фундамент. Мне казалось, что люди это скоро поймут и откажутся от революции в пользу эволюции. Это продолжалось до 1994 года. Писал соответствующую прозу, публицистику и соответствующим образом строил свою жизнь, потом понял: надо встраиваться в новый порядок вещей и делать то, что делала русская интеллигенция, которая не погибла и не уехала после Октябрьской революции. Она отвозмущалась, ототчаялась, а потом начала делать то, что Бердяев называл преодолением большевизма. Это преодоление хаоса за счет утверждения духовности, честной оценки происходящего, возвращения незаслуженно поруганного.

Вообще неверно думать, что новое побеждает старое потому, что новое лучше. Старое всегда лучше. Добрее, человечнее, гораздо более приспособлено к человеческой жизни хотя бы уже потому, что люди поколениями обживали это историческое пространство. А новое – всегда агрессивнее, циничнее, аморальнее… Но оно всегда побеждает. В этом тайный, не нами заданный смысл мировой истории.

– Безрадостная картина. Откуда черпать оптимизм? Будут ли у нас когда-нибудь благородные богатые? Типа: не вернул долг или нарушил слово – вышел в соседнюю комнату и застрелился… Я, конечно, утрирую, но новые русские – это же новая общественная формация.

– Оптимизм в том, что новое со временем станет старым. А новые русские – моя тема. Проблему новых русских по моим книгам можно, наверное, даже социологически изучать. Я старался показать процесс их еще внутриутробного развития. Что такое «ЧП районного масштаба»? Это же, в сущности, не о комсомоле, а о том, как вызревал новый Чичиков. Не важно, что у Чичикова был брусничный фрак с искрой, а у них – аппаратная «тройка» с комсомольским значком. Кстати, вызревал он не только в комсомоле, а вообще в Аппарате. Вызрел и обогатился. За чей счет – понятно…

– Как вы считаете, внуки «новых» будут лучше дедов?

– Если нас снова не развернут в обратную сторону… Многое зависит от того, какая духовная доминанта восторжествует у нас в стране. Если сегодняшняя либерально-упадническая, а фактически – колониальная, тогда внуки будут снобами и мерзавцами. Если же мы все-таки придем к идеологии разумного патриотизма и созидательной державности, тогда другое дело. Любить и усиливать свою Родину для человека гораздо естественнее, нежели презирать и обирать ее. Все зависит от того, как наша элита будет воспитывать своих детей.

– Давайте уберем эти «если». Вы же во все это пристально всматриваетесь, изучаете…

– Естественно, от слоя богатых мы никуда не денемся. Они будут и должны быть. Но сейчас у нас чудовищное, превышающее все нормы социологии количество людей бедных, очень бедных и практически нищих. С точки зрения нормальной западной социологии мы страна, где давным-давно должен был произойти социальный взрыв.

– Почему же не произошел?

– Во-первых, в людях, населяющих Россию, на генетическом уровне существует понимание того, что мятеж против государства, его разрушение чревато страшными опасностями и потерями. Тот же Крым мы потеряли в годы новейшей смуты. На протяжении столетий русский человек понял: да, сильное государство давит, но когда оно ослабевает, то начинается такая смута и такие нашествия, по сравнению с которыми гнет государства не так уж и тяжек. Второй момент – наше православное сознание, которое заставляет смиренно переносить невзгоды. И конечно же нельзя не сказать о тотальном предательстве элиты, которая все эти 10 лет фактически осуществляла эмоциональный и интеллектуальный наркоз. Мол, вот сейчас хороший человек соберет ваучеры, купит завод, повысит вам зарплату, и вы будете выпускать на заводе не «Волги», а «Мерседесы»… Ну и где зарплаты и «Мерседесы»?

– Может, они искренне заблуждались?

– Когда человек заблуждается по нескольку раз в году в зависимости от того, кто платит, это называется по-другому. Презрение к интересам Отчизны – вещь постыдная. Когда это войдет в моральный кодекс нового русского, страна изменится. И тут очень многое могут сделать деятели культуры. Люди, независимо от того, сколько у них денег на счете, склонны к подражательству. Просто они сегодня подражают не тем героям и персонажам.

– Среди наших новых русских вы часто встречали людей, которые делают добро не для того, чтобы налогов поменьше платить?..

– Встречал. И среди них много творческих, энергичных людей. Но с самого начала они были поставлены государством в безвыходное положение. В минувшее десятилетие хорошо заработать, не преступив закон, было фактически невозможно. Все оказались преступившими черту: и те, кто занимался рэкетом, и те, кто открывал колбасное производство. Сделано это было специально – чтобы новый класс был в полной зависимости от режима, был управляем. Это очень грамотно использовалось в целях поддержания абсолютно безнравственного ельцинского режима. И таким образом режим, который должен был рухнуть еще в 1993-м, продержался до 2000 года.

– В своей книжке вы написали, что есть только две важные вещи: женщина, которую любишь, и книга, которую пишешь…

– Это не я, это мой герой говорит.

– Вы с ним не согласны?

– Согласен.

– Женщину, которую любите, не настораживает ваш опыт, ведь от привычек так трудно избавляться, а «тему» вы знаете хорошо?

– У меня достаточно редкая в писательских кругах ситуация: 27 лет я женат на одной женщине. Моя жена всякий раз, прочитав новую вещь, смотрит на меня долгим изучающим взглядом, потом вздыхает, вспомнив, что она писательская жена, и, как говорил Фадеев, продолжает жить и делать свое дело.

– Вы редактор «Литературной газеты». Назовите несколько имен, которые, может, и не очень на слуху, но с которыми вы связываете определенные надежды.