Текст книги "Государственная недостаточность. Сборник интервью"

«Я смолоду – традиционалист…»

– Все знают писателя Юрия Полякова, но никто не знает, как он пишет свои нашумевшие повести и романы?

– У меня ничего не получалось с первого раза. Ни «Сто дней до приказа», ни аспирантура, ни фильмы, ни пьесы. «Козленка в молоке» мы второй год не можем показать по центральным каналам: клевета на демократию. А говорят, что у Полякова все получается. Я лбом ткнулся. Разбежался. Еще раз ткнулся. И так до победы.

Пишу я так же трудно. Может быть, есть гениальные писатели, которые сразу пишут набело, я к ним не отношусь. У меня меньше десяти редакций текста не бывает. Я все-таки поэт, а поэты пишут прозу словами. Это прозаики пишут абзацами. Поэты чувствуют семантическую радугу слов, о чем писал Соссюр. Они чувствуют отношения между словами в предложении. Читаешь и чувствуешь: вот тут у меня резонансик в предложении, слово надо заменить. Конечно, так писать тяжело, зато потом эти вещи переиздаются десятки раз.

– Тебе никогда не хотелось написать исторический роман?

– Хотелось. Я несколько раз даже начинал собирать материал. Если Бог даст времени и здоровья, я, конечно, напишу историческое произведение.

– В России нет традиции литературы «Трех мушкетеров». Если и есть, она идет где-то по касательной: Загоскин, Лажечников, Пикуль… При всем величии отечественной литературы, Россия к традиции «Трех мушкетеров» относилась чуть свысока, считала ересью. У тебя достаточно редкий дар в русской литературе. Новые поляковские «Три мушкетера» будут всем интересны.

– Мне всегда хотелось написать историческую вещь, и всегда хотелось написать сказку. Хорошую сказку для уровня средней школы.

– Пожалуй, после «Трех толстяков» Олеши таких сказок тоже не писалось. Разве что Юрий Коваль…

– Современную русскую сказку. С одной стороны, уходя в русский фольклор, с другой стороны, с современным сюжетом. Я же испорчен филологией. Прежде чем начинать что-то писать, я читаю уйму всяких исследований. Я знаю одного писателя, который пишет исторические романы. Он никогда не читает своих предшественников. «А зачем, это мне помешало бы». Я так не могу. Я перечитываю все написанное на данную тему. Поэтому я понимаю, что для меня исторический роман, это по меньшей мере несколько лет. Год-два я только буду читать все исторические версии. Когда я перестану быть редактором «Литературной газеты», тогда, может быть, и напишу.

– А какая историческая эпоха в России тебе наиболее интересна?

– Меня очень интересует раннеславянская история. Бусово время, шестой-седьмой век нашей эры. Когда мы только начинали выделяться из славянского единства. Когда Шварценеггер играет своего Конана, это же киммериец. Вдруг американский писатель заинтересовался Киммерией. А это наши предки. Это ушло в фэнтези. Но ведь это может стать нашей героической историей, как у Иванова в «Руси изначальной». У меня дома достаточно большой подбор литературы по этому периоду.

– Ты читал фоменковскую версию новой хронологии?

– Я думаю, что как глобальная альтернативная модель истории это бред. Но то, что в истории могут быть какие-то периоды, где действительно восторжествовали, в силу некорректного прочтения источников, ложные версии, – я в этом убежден.

– Это полезно, чтобы прочищали залежи непроверенных или политически ангажированных версий.

– Когда я писал книжку о фронтовом поэте Георгии Суворове, я нашел массу исторических несуразиц и недостоверностей. Вряд ли здесь были идеологические промахи. У каждого историка – свое видение военных событий. Хотя это наше время, могли бы быть и поточнее. А если прошла тысяча лет? Ошибка плюс-минус сто лет неизбежна. Поэтому попытка уточнить хронологию сама по себе полезна. Но создавать новую хронологию в стиле фэнтези не надо.

– Что ты пишешь сейчас?

– Я заканчиваю роман «Грибной царь». Это большой роман. Это завершение моей трилогии. «Замыслил я побег…», «Возвращение блудного мужа» и «Грибной царь». Русская семья на сломе эпох. По семье жестко прошел разлом эпохи. Нарушение нравственных табу. Это как бы семейная сага. Но если в центре первой части судьба человека, которого время надломило, то здесь, в «Грибном царе», тоже история семьи, но глазами человека, который это время оседлал. Стал хозяином этого времени. Она гораздо более трагичная, более жестокая, чем история героя романа «Замыслил я побег». Нравственная расплата за торжество на руинах державы, на руинах нравственности. Это бизнес на крови. Поэтому, думаю, роман вызовет негодование в кругах «новых русских». К тому же он и печатается в «Нашем современнике». Не знаю, как они вынесут мои эротические страницы? Но буду настаивать. Моя эротика совсем иная, нежели эротика постмодернистов. Я учился эротике у Бунина, у Сомова, это все в рамках литературы. Думаю, к лету начнут печатать. Мне еще надо два-три раза пройтись по тексту. Как электрик прозванивает электросеть на предмет разрыва, так и мне надо прозвонить весь роман.

– Есть время для чтения? Что ты сейчас читаешь?

– Слежу и за нашей, и за западной литературой. Но, извини, западная современная литература абсолютно не задевает. Мне неинтересно то, о чем они пишут. Прочитал того же Зюскинда – да, любопытно, но не более того. Буковского попытался читать, неинтересно.

– Великая литература Запада кончилась. Нет ни Бёлля, ни Фолкнера. Сплошная патология или депрессняк, суициды и инцесты. Будто нет ни нормальной жизни, ни великих событий. Если где и пишут, то в Латинской Америке. Но при этом современная русская литература не допускается, ни левая, ни правая, что бы здесь ни врал Виктор Ерофеев о своих успехах. Хотя для меня тот же Владимир Личутин ничуть не ниже Фаулза или Зюскинда ни по языку, ни по плотности текста. ни по глубине характеров. И те же «Скитальцы» смело поспорят с «Парфюмером». Да и Проханов, конечно, ярче Бегбедера. Но их не хотят знать на Западе. И тебя не хотят знать. Ни на Западе, ни в нашей литературной элите. В писательской элите ты как бы изгой, и в правой, и в левой. Кто и за что тебя ненавидит?

– Ненавидят меня, конечно, прежде всего те люди, которые ненавидят Россию. В моем лице они видят русского традиционалиста, государственника, который противостоит попыткам разрушения русской государственности. Те, кого я в своей статье назвал «геростраты». Реакция на эту статью у «геростратов» была очень болезненная. Когда зло называется точным именем, их это бесит.

Есть, конечно, и коллеги, которые ко мне относятся плохо. Но это уже идет от раздражения, нищеты, злобы, зависти. Подозревают меня в какой-то двойной или тройной игре. Но это все наши обычные писательские междусобойчики. Настоящая ненависть идет от «геростратов».

– Если бы ты был американцем, за кого бы ты голосовал, за Буша или за Керри?

– Думаю, что за Буша. Не за его внешнюю политику. А за его защиту моральных ценностей. Я смолоду был традиционалистом, таким и останусь. На Украине я бы голосовал за Януковича. И не понимаю местных коммунистов, отказавших ему в поддержке. Если президентом станет Ющенко, для Украины это будет национальная катастрофа. И что будут делать русские люди, которые там живут?

– А что будут делать миллионы украинцев, работающих в России, если введут визовый режим, а Украина устремится в НАТО?

– Начнется кратковременный галицийский кошмар. Дивизия «Галичина» промарширует по всей Украине. Когда похожая на гоголевскую панночку Юлия Тимошенко говорит, чтобы все оппоненты пришли с веревками на шее, о чем это свидетельствует? Мне давно уже жаль всех тех русских, которые остались в странах, где начались мощные этнические чистки. Как человеку, для которого родной русский язык и родная – русская культура, переходить на язык культуры, которая на порядок ниже? Это как если бы англичанин приехал в африканскую страну и перешел бы на местный язык.

– Украина – региональная страна, лишенная имперского мышления, и на беду себе украинцы захватили огромные русскоязычные территории, которые не смогут переварить. Которые, наоборот, задавят их самих. Я бы на месте украинских патриотов сам бы отдал поскорее русским и Крым, и иные чисто русские территории для того, чтобы сформировалось чисто украинское государство с украинским менталитетом. Они же, не будучи имперским народом, но воспользовавшись слабостью ельцинской России, прихватили себе от жадности все, что плохо лежало. И сегодня большая часть Украины говорит на русском языке, мыслит по-русски. Эти присоединенные русские колонии рано или поздно раздавят саму метрополию.

– Я не против украинской культуры, не против украинского языка. Горячо за. Но, дорогие друзья, если вы в силу трагического геополитического недоразумения получили в свои государственные границы исконно русские территории, заселенные людьми русской культуры, извольте делать федеративное государство. У вас будет западная республика, которой и не нужно никакой русификации. Но должна быть и юго-восточная русскоязычная республика. С какой стати русские люди, вовлеченные в игру исторического зигзага, должны становиться украинцами? Бывали случаи, когда ассимилировал более культурный, более пассионарный, более имперский народ в иные малые народы с малой культурой и малой энергией. Но вы сначала станьте таким народом. А потом уже пытайтесь ассимилировать. Насильная украинизация более чудовищна, чем русификация. По крайней мере, русская культура была выше украинской.

– Твое отношение к Владимиру Путину? Сумеет он перевернуть ход развития России?

– Думаю, сумеет. Не буду много говорить о самом Путине, важнее – о его плане восстановления России. Не надо забывать, какое гиблое наследие он получил из рук Ельцина. Фактически Путин получил ярлык на улус американской империи. Это же Ельцин довел Россию до положения улуса американской империи. Слово «патриот» с экранов телевидения никогда не звучало. Разве что в крайне отрицательном смысле. Прошло пять лет – и мы видим, как меняется политика, что обнаглевшие олигархи, захватившие недра и решившие таким же путем скупить парламент, поставлены на место. Все-таки появилась своя внешняя политика. Появилась государственная державная идеология, саботируемая телевидением. Не надо очень торопить события. От торопливости мы и получили вместо перестройки катастройку.

– Пишешь ли ты по-прежнему стихи?

– Пишу стихи за своих героев, которые входят в романы. А их там много. Пишу стихи на случай. И все. Те обломки поэта, которые остались во мне на дне души, реализуются через прозу.

– Рисуешь ли сейчас?

– Только на полях страниц, чертей всяких, героев иногда, чтобы уточнить образ. Коллекционирую альбомы живописи: и русской, и мировой.

– Каков твой образ жизни?

– Самый традиционный. Живем мы в Переделкине, в доме, который я выстроил на пепелище. Женат я один раз, скоро будем отмечать тридцать лет. У меня дочь, она вышла замуж. Дочь живет со мной. Родила уже сына Егора. Сейчас она ждет, судя по всему, дочку. Еще у нас кошка и собака. Ричбек. Чисто писательская собака, деликатная, воспитанная, очень красивая. Не вмешивается, не отвлекает от мыслей.

– Получается, что ты, кроме литературы, кроме газеты, тянешь еще и по-патриархальному весь семейный воз.

– Я начал свою жизнь в общежитии и вступаю в зрелость в таком семейном общежитии.

– Удачи тебе во всех твоих ипостасях: и государственной, и литературной, и газетной, и семейной.

Беседовал Владимир БОНДАРЕНКО

«День литературы», № 12, декабрь 2004 г.

Интервью 2005

Праздник по средам

Юрий Михайлович Поляков – прежде всего большой писатель. Уже двадцать лет выходят в свет все новые его романы, повести, ставятся в театрах пьесы, снимаются фильмы по его киносценариям. И ничто не остается незамеченным, все получает в российском обществе резонанс. Поляков, безусловно, один из самых издаваемых и самых читаемых сегодня писателей. Но он и один из самых известных журналистов страны, почти четыре года является главным редактором «Литературной газеты». За это время ее тираж увеличился в два с половиной раза.

Сегодня с Ю. М. Поляковым беседует специальный корреспондент портала печатных СМИ Witrina.ru Юрий Казарин.

– Юрий Михайлович, давайте с вами поговорим не о литературе, не о писательских проблемах, а о делах журналистских. Но один «литературный» вопрос все же хочется задать. Не хотите ли как-нибудь прокомментировать заявление министра обороны Сергея Иванова на недавнем заседании правительства России, на котором обсуждались вопросы культуры и которое транслировалось по нескольким телеканалам?

– На том заседании, я помню, министр сказал, что в одной воинской части просмотрели библиотечные формуляры военнослужащих и увидели, что читают-то они всяческую, к тому же совсем не безобидную белиберду, вроде книжки «Убей мента». Но прежде чем обвинять современных писателей, как это сделал министр, я бы разобрался с теми, кто занимается комплектацией армейских библиотек, а это структуры самого Министерства обороны. Сейчас, после ухода государства из книгопечатания, выпускается масса всякой ерунды. Почему именно эти дешевые, издающиеся большими тиражами книги закупаются для армейских библиотек? Ведь выходит и много хорошего. Но к военнослужащим не попадают, к примеру, ни Распутин, ни Белов, ни Крупин. Уверен, что для армейских библиотек не выписываются книги замечательной серии «Жизнь замечательных людей». Видимо, в военное ведомство протоптали дорожки издатели совсем другой литературы. Писатели тут ни при чем.

– Традиционный вопрос: как вы сочетаете писательское творчество и журналистскую работу? Многие писатели принципиально не хотят заниматься публицистикой, журналистской «поденщиной» – мол, это мешает, портит стиль и т. п. Некоторые, напротив, утверждают даже, что журналистика помогает им и в литературных делах. Как у вас получается? Ведь вы практически всю свою писательскую жизнь сотрудничаете в газетах и журналах.

– Считаю, что профессиональный литератор должен уметь все – писать прозу, стихи, пьесы, сценарии. Что-то, конечно, может быть для него любимым, для меня сейчас это проза. Смело говорю: я умею все. Должен писатель владеть и публицистическим жанром. Бывают такие события, на которые нужно реагировать мгновенно. Когда-то там будет написан роман или повесть, киносценарий или пьеса! А откликнуться необходимо сегодня, завтра! В трудное для страны, для нашей литературы время на рубеже восьмидесятых-девяностых годов я освоил, скажем так, профессию колумниста и регулярно публиковал в газетах свои колонки. Таких публицистических материалов за все годы у меня набралось на целую книжку, и в прошлом году она вышла в свет, хорошо продается, отпечатан уже третий тираж.

Когда, готовя книгу к печати, я просмотрел свои старые работы, то увидел: ни за одну из них мне не стыдно сегодня. Честная публицистика не та, что работает на очередного олигарха, очередного политического проходимца, а та, что работает на державу, на непреходящие нравственные принципы, – она не устаревает. Это неправда, что живет она недолго, до выхода следующего номера газеты, журнала. Если написано искренне, честно, талантливо, то публицистика становится таким же документом эпохи, как повесть или роман. А какие-то движения, проявления духовной жизни страны, народа гораздо лучше можно понять, читая публицистику, нежели «фикшн».

Думаю, не каждый может сделать, как я: собрать все свои статьи за многие-многие годы и издать их сегодня. Я это сделал, потому что всегда писал то, что думал, что чувствовал, и если заблуждался, ошибался, то честно, искренне. По моим тогдашним заблуждениям, например, видно, как пятнадцать лет назад манипулировали сознанием всего народа. Понятно, почему мы до сих пор выпутываемся из создавшегося в стране положения.

– Если говорить о сегодняшней российской журналистике, то она по принципиальной сути своей совсем не та, что была лет двадцать назад. Что вы о ней думаете?

– На мой взгляд, наша журналистика сыграла роковую роль в судьбе российской государственности в конце двадцатого века. Это вовсе не обвинение. Просто советская журналистика в силу ряда причин оказалась не готова к глубокому анализу серьезных процессов в жизни страны, которые пошли после перестройки. Она не увидела и не смогла раскрыть обществу действительные механизмы, пружины, движущие силы этих процессов. Те же люди, что занимались созданием и поддержанием советского мифа, занялись созданием другого мифа – антисоветского. Повторяю: обвинять нашу журналистику за это нельзя – просто она была так воспитана. Воспитана как мифологическая журналистика, и просто поменяла идеологический знак с коммунистического на антикоммунистический, вот и все. В этом и заключалось ее обновление в новых условиях.

Лишь благодаря отдельным талантливым людям, благодаря Богом данному им интеллекту она прорывалась изредка сквозь туман современности, провидела, что грядет. Но мало кто к этому тогда прислушивался. В те годы, помню, в одной газете была такая рубрика «Гранды гласности». Сейчас прямо-таки стыдно перечитывать, что писали под этой рубрикой «гранды» перестроечной журналистики. Стыдно, что взрослые люди, подчас с немалым жизненным опытом, несли такую, прямо скажем, ахинею.

И все же полбеды, если бы только эта ошибка была допущена, весь народ тогда ошибся, попавшись на лукавые посулы. Журналистика в известной степени подтолкнула народ именно к революционной ломке сложившегося в стране уклада, государственных и общественных структур, хотя можно было пойти эволюционным путем, постепенно, секторами перестраивая экономику и все остальное, не разрушая, не подрывая научный, военный, экономический, культурный потенциал, не теряя международный авторитет, не отталкивая союзников… Выбрали же китайцы такой путь. Наша страна пошла революционной дорогой, а революция – это взрыв, когда ломается, теряется почти все, что создано за прошлые годы. Да, наша журналистика была сформирована в советском обществе, где считалось, что революция – это благо, что поступательное развитие общества, прогресс, пусть и не так быстро, как хочется, всегда ведет к улучшению жизни людей, к процветанию страны. Нам и в голову не приходило, что развитие может пойти вспять, к резкому ухудшению жизни. Но, снова говорю, если бы только этой ошибкой все ограничилось, то претензии предъявлять было бы нелепо. Ошибались-то всем народом.

К сожалению, значительная часть журналистов в девяностых годах беззастенчиво, откровенно продалась разным политическим силам, ельцинской группе, олигархам. Многие журналисты, не скрывая, похвалялись до дефолта девяносто восьмого, какие деньги «имеют» и за что. Они превратились в идеологическую обслугу олигархических и политических кланов. Где уж тут думать о судьбе народа, участи страны! В газетной журналистике это было, может быть, не очень заметно, но на телевидении доходило до смешного: человек, вещавший с одного канала, переходил на другой канал и начинал утверждать подчас прямо противоположное тому, что говорил буквально вчера. Люди служили не делу, а лицам, кланам, мамоне. Говорить, что свобода слова была чуть ли не единственным нашим достижением в годы перестройки и становления демократии, – глупо. Мы воспользовались этой свободой слова, как ломом, а не как скальпелем.

– Выступая в Центральном доме журналиста на собрании в честь 175-летия «Литературной газеты», вы сказали, что вы лично и газета не играют во всякого рода мифологемы, вроде «свободы слова»…

– В самом деле, не играем. Свободы слова – в том смысле, которое вкладывали в это понятие лучшие умы России, – у нас никогда не было. Ни при советской власти, ни в 90-е годы. Я под свободой слова понимаю честное выполнение своего профессионального долга. А профессиональный долг журналиста заключается в том, чтобы разобраться в сути явления и объяснить читателям. Честно все проанализировать и честно про все написать. При советской власти сказать на страницах государственной прессы, что ты на самом деле думаешь, если это идет вразрез с партийной линией, тебе никто бы не дал. И многие шли на конфликт, шли в диссиденты, печатались на Западе. Они рисковали практически всем. И вот все стало по-другому: сказать неугодное власть или деньги имущим ты можешь, но тебе за это просто не заплатят, в худшем случае попросят уйти из издания. И многие этого не выдержали, сломались. В девяностые годы всегда можно было сказать, что ты думаешь о чем-то или о ком-то, в неангажированных изданиях, но у них были маленькие тиражи, маленькие гонорары. Как ни странно, люди, которые раньше готовы были бодаться с КГБ, становиться диссидентами, в новых условиях ломались, покорялись…

Сейчас, наконец, повели речь о том, что пора бы начать выстраивать нормальную постсоветскую журналистику – со своим кодексом чести, со своей профессиональной ответственностью за сказанное слово, с пониманием того, что если ты сегодня наврешь, то завтра будешь отвечать за это. Отвечать публично. У нас нет элементарных основ ни журналистской этики, ни корпоративной чести, нет журналистики, которая идейно стоит на стороне общества, государственности – подчеркиваю: государственности, а не государства. Всегда будут стрингеры, будут продажные журналисты, но, надеюсь, будет и честная, принципиальная журналистика. Она должна задавать тон в обществе. Как в литературе: написал честную книгу – тебя будут уважать, написал халтуру – руки не подадут. В журналистике нет такого сейчас – критерии размыты, все смешалось. Мы находимся пока в самом начале пути. А обвинять государство в наступлении на свободу слова – по меньшей мере, смешно, потому что наступать не на что.

Пока только начинает выстраиваться диалог между властью и прессой, между прессой и обществом. Своя правда есть у власти, своя правда – у общества, своя – у прессы. И здесь должен быть достигнут именно консенсус (хотя я и не люблю это слово). Власть, чтобы достичь своих целей, всегда готова использовать насилие. Общество само по себе склонно к анархии. Пресса склонна «ради красного словца» манипулировать фактами, смыслами, здравым смыслом… Как сопрячь все это? Не знаю…

– Не дают ли вам как главному редактору такого, к примеру, совета: чтобы повысить тираж, добавить газете желтизны, немножко писать, скажем, об интимной жизни писателей? Многие менеджеры почему-то считают, что желтизна привлекает любого читателя.

– Таких советов, слава богу, не дают. Они ведь бесполезны. Еще до моего прихода в газету была попытка за счет желтизны поднять тираж, но ничего не получилось. Наш читатель всегда был интеллигентным человеком. Если кто хочет почитать клубничку, есть множество по-настоящему желтых изданий, они доступны. А нашему читателю больше интересна аналитика, причем аналитика не моноидеологическая. Почему так упал тираж «Литературной газеты» в девяностых годах? Она на смену коммунистической моноидеологии принесла такую же моноидеологию, только либеральную. А хрен редьки не слаще. И читатель отвернулся. Сегодня в нашей газете представлены абсолютно все точки зрения, от правых до левых. Одно время меня за это сильно критиковали: с одной стороны, обзывали черносотенцем, с другой – человеком, продавшимся либералам. Но, как говорится, собака лает, а караван идет. Благодаря такой политике, за четыре года мы увеличили тираж газеты в два с половиной раза. Мы сделали ее открытой для людей всех взглядов, вернули на страницы столкновения мнений, диалог. И читатель к нам пошел. Ему ведь не много нужно – чтобы за дурака не держали и давали спектр мнений, а не единственно правильное решение…

– А вас не смущает такой бескрайний диапазон, когда на страницах одного издания может быть предоставлено место и оголтелому сталинисту, и суперультралибералу?

– Нет, не смущает. Я могу не разделять чьих-то взглядов, меня может искренне возмущать чья-либо точка зрения, но это вовсе не повод, не основание для того, чтобы закрывать материалу дорогу на страницы газеты. Надо иметь в стране хотя бы одну газету, которая бы отражала весь спектр нашей духовной жизни. Я, как писатель, по профессии призван понимать всех. Понимаю, например, позицию сталиниста, семью которого никак не задели репрессии и прочие ужасы «той» жизни, – а таких в стране было все-таки большинство. Для такого человека прошлая жизнь представляется ярким солнечным днем, и он никогда не поймет человека, в чьей семье есть расстрелянные, прошедшие лагеря, высланные и т. д. Но мы же один народ, одна страна – и что нам, снова воевать друг с другом? Несмотря ни на что, надо выслушивать друг друга, понять. Газета ни в коем случае, я убежден, не должна разжигать взаимонепонимание. Духовное развитие невозможно без переплетения различных идей, взглядов, судеб людей.

И еще одна сторона дела. Я филолог и представляю, как через сорок-пятьдесят лет какой-нибудь студент или аспирант будет по страницам «Литературной газеты» пытаться составить представление о нашей духовной жизни. И не сможет понять, куда после девяносто первого года на десять лет исчезли имена Шолохова, Распутина, Белова. Я сам, к примеру, на пять лет был отлучен от «ЛГ» за протест против расстрела Белого дома. Это ведь все похоже на то, как если бы в девятнадцатом веке со страниц газет и журналов пропало имя Лескова – его ведь прогрессисты тоже не любили.

– Недавно по телеканалу «Культура» в цикле «Линия жизни» показывали вашу встречу с читателями. Одна из участниц встречи спросила вас, будет ли снова по средам, когда выходит «Литературная газета», праздник для читателей. Будет ли? И мешает или помогает вам в работе былая слава и невиданная всесоюзная популярность «Литературной газеты»?

– Раз такой вопрос был задан, значит, пока еще праздника нет. Но я уверен, что он будет. Мне кажется, мы вывели газету на верный путь. А что касается славы, то, конечно, помогает. Ведь именно «Литературная газета» и «Известия» сохранились как мировые бренды. А могли бы кануть, как журнал «Юность» после ухода Андрея Дементьева.

– Скажите, подпиской, розничной продажей газеты занимаетесь вы как главный редактор или это обязанность и ответственность генерального директора? Я знаю, что очень часто за недостаточный рост тиражей снимают с работы как раз главных редакторов, не трогая генеральных директоров.

– Конечно, это обязанность генерального директора. Но и я не остаюсь в стороне, это ведь обратная связь с читателями. Ну, а насчет снятия с работы, то могут главного снять за что угодно. Тиражи, как правило, – лишь повод.

– Вам как главному редактору нужен новый Закон о средствах массовой информации или достаточно действующего? В нем ведь многое не прописано, например, существование владельцев печатных СМИ, отношения с ними.

– Я пока не чувствовал потребности в Законе. Может быть, потому, что мы пока ни с кем не судились и к защите со стороны Закона не прибегали. Говорят, он нужен для защиты от давления властей – меня власти не давят. Говорят, нужен для защиты от давления владельцев, хозяев. Но тут уж, если мы живем в условиях рынка, какого-то давления не избежать. Иначе зачем хозяину содержать газету, если она живет сама по себе? Это же не аквариум с рыбками! Нужно находить с владельцем общий язык, понимать, что он хочет, что требует, если, конечно, он не олигархический отморозок.

Когда я пришел в газету четыре года назад, многие в редакции выражали недовольство создавшимся к тому времени положением вещей. Я прямо сказал: «Вы боролись за капитализм, я – за усовершенствованный социализм. Вы победили. Но теперь хотите, чтобы вам в редакции оставили немножко социализма для внутреннего пользования. Но так не бывает. И давайте будем работать так, как положено при капитализме».

– Так теперь и работаете?

– Так и работаем…

– И последний вопрос. Уже несколько лет по инициативе Союза издателей и распространителей печатной продукции ежегодно проводятся конгрессы в поддержку чтения. У общественности они встречают поддержку. Но их эффективность так просто определить невозможно. А как вы лично относитесь к этим конгрессам?

– В одном из конгрессов я участвовал, выступал там. Считаю, что дело очень нужное, очень полезное. Воспитание интереса к чтению, общественной потребности к чтению должно стать заботой общегосударственной. Государство, я думаю, рано или поздно спохватится, что упускает такое важное дело. Конгрессы же способствуют тому, чтобы спохватились поскорее. Надеюсь, и ТВ начнет пропагандировать книги, чтение. Пока же писателей под разными предлогами фактически выжили с телевидения.

– Знаете, чем мне показалась необычной наша беседа? Зачастую, когда берешь у кого-либо интервью, примерно знаешь, каким будет ответ на твой вопрос. Будут, конечно, приведены незнакомые тебе, а то и вообще новые цифры, факты, примеры, но направленность ответов, суть их как бы предвосхищаешь. Ваши ответы во многом были просто неожиданными. Спасибо.

Witrina.ru, 18 февраля 2005 г.