Текст книги "Государственная недостаточность. Сборник интервью"

– Режиссеры, не видя нового материала, говорят о своем новом прочтении классики. Вам легче, чем им, – вы работаете во многих жанрах…

– Как литератор, я всегда старался равняться на классиков. Этого не надо стесняться. Писатель, для того чтобы достичь хотя бы немногого, должен перед собой ставить сверхзадачи. Многожанровость – характерная черта наших классиков. Многожанровость отражает многогранность человека. Перестав быть поэтом, я перешел на прозу. Но есть какие-то вещи, которые лучше ложатся в киносценарий или пьесу, а есть такое, что можно передать только в публицистике. Из-за моих статей печатавшие меня газеты имели неприятности. Значит, попал в цель. К моему пятидесятилетию, которое будет в ноябре, в издательстве «Росмен» выйдет несколько новых книг. В том числе сборник публицистики «Порнократия». Помните, недавно прошел фильм французский под таким названием. Но это греческое слово я в русский политический лексикон ввел раньше, в середине девяностых. Решено также издать сборник моих интервью почти за двадцать лет: 1986–2004. Очень интересный человеческий и общественно-политический документ получается! Ведь честный писатель отражает то, что происходит в обществе. Когда я готовил сборник, сам удивлялся, как извилисты пути общественного сознания.

– Какие еще книги вы издаете к своему юбилею?

– К Московской книжной ярмарке, надеюсь, выйдет собрание сочинений – пятитомник. Скоро появится сборник «Сто дней до приказа», куда вошло все, что я написал об армии: стихи, проза, статьи, так и не поставленный кино-сценарий «Мама в строю». К концу года надеюсь издать новый роман «Грибной царь». Тоже очень острый – о нашем времени. Основная мысль, которая меня волнует, это та нравственная цена, которую приходится платить советскому человеку за успех в постсоветской действительности. Ведь сегодня большинство нашего населения – люди советские по воспитанию. Что произошло с теми же олигархами? Пост-советские способы добывания денег столкнулись с советским менталитетом, который не принимает эти дикие способы. Почему бесятся наши олигархи? Они вдруг поняли: их никто не хочет считать капиталистами – ни бомж, ни президент. Они баблисты, от слова «бабло». Люди, делавшие наши реформы, исторически безграмотны. Они решили, что сломать советский менталитет легко, потому что на кухнях ругали советскую власть. Нет, трудно. А почему? Потому что советский менталитет опирается на менталитет досоветский. Почему жены чуть что бежали в партком жаловаться на мужей? Да они же веками бегали жаловаться к старосте сельской общины. И сход мужика-пьяницу или гулену-жену наказывал. Исчез сход, появились сельсовет и партком. И жена пошла в партком. То, что считалось «совком», оказалось просто национальным архетипом. А вот когда простому человеку фактически некуда пожаловаться, это проблема, чреватая серьезными последствиями. Суд я в расчет не беру, сегодня в судах не правду ищут, а кошельками меряются…

– Вспомним нашу историю. Реформы удавались не всем. Что-то удалось сделать в прошлом веке графу Витте, что-то Столыпину. Но сегодня вокруг нас реформы, а существенных изменений не видно. Не удаются они никак.

– Реформы удавались тогда, когда их делали консерваторы. Люди укорененные. Прежде чем начать свои реформы, Столыпин вырос в той системе – он знал ее досконально, прошел все ступени – от предводителя уездного дворянства до губернатора и премьер-министра. Вы можете себе представить, чтобы император доверил реформы человеку, который был простым журналистом, скажем, в «Ниве»? А обозревателю журнала «Коммунист» Гайдару доверили. Это же, простите, бред пьяного шизофреника! Вот Косыгин мог бы реформировать страну. Он прошел все ступени, руководил во время войны важнейшей отраслью. Но ему не дали…

– Вы продолжаете работать в газете, хотя творческому человеку это тяжело. Меня всегда интересовало: как пишущий человек успевает?

– Я пятнадцать лет сидел дома, прекрасно себя чувствовал во всех отношениях, и в финансовом тоже. Но газета, считаю, это миссия. Когда мне предложили возглавить ЛГ, я понял: появилась возможность на деле доказать, что в нашей прессе, в нашей стране интеллигенция может существовать не только в режиме духовной гражданской войны, но и в режиме диалога. Подумал и согласился. Когда «Известия» брали у меня интервью через неделю после моего назначения и я изложил свою программу, меня подняли на смех. Вы думаете, что у вас будет Распутин спорить с Евтушенко? Тем не менее, так и получилось. Мы возобновили дискуссии, почти исчезнувшие с полос. Дискуссии, посвященные современной прозе, критике, современному языку. В них участвовали люди различных взглядов, которые годами друг другу не то что руки не подавали, а переходили на другую сторону улицы. Мы их свели, заставили спорить. Я убежден, новые глобальные идеи появляются в споре антиподов, а не единомышленников. В споре единомышленников рождаются только нюансы. Режим диалога очень важен для нашей несчастной страны. Кстати, хочу отметить, что акционеры «ЛГ» (а среди них такие серьезные структуры, как АФК «Система» и московское правительство) не вмешиваются в редакционную политику и не навязывают свои точки зрения. Хотите верьте – хотите нет!

– А нужен ли писателю такой практический опыт?

– Да, нужен. Любой серьезный писатель обязательно был или общественным деятелем, или издавал журнал, газету. Традиционно. Как только писатель начинает заниматься только литературой, читать его становится невозможно. Надо все время подпитываться от жизни. Что такое общественная деятельность? Это участие в сложнейших, противоречивых жизненных процессах. Писатель, которому не интересна жизнь, не интересен…

Беседовал Виктор ДЖАНИБЕКЯН

«Тверская, 13», 5 июня 2004 г.

Долой бездержавье!

Известного писателя Юрия Полякова мы оторвали от рукописи нового романа. Будучи ярким публицистом и острым полемистом, он часто поднимает самые насущные проблемы нашей жизни.

– Лет восемь назад у меня была опубликована статья «Бездержавье», в которой речь шла о беспрецедентном ослаблении Российского государства. Полагаю, это ослабление было рукотворным и направленным на то, чтобы определенная, очень небольшая часть населения могла прибрать к рукам то, что строили и копили всем миром не одно столетие. Я знал, что наступит момент, когда это рукотворное ослабление государства станет громадной, а возможно, и кровавой проблемой для основной части населения. Так оно, увы, и случилось… Есть поговорка: пока гром не грянет, мужик не перекрестится, однако гром гремит уже давно – с середины 90-х годов… И вот сейчас мы всерьез занялись укреплением государства российского. На мой взгляд, это очень правильно. И кардинальные меры по укреплению государства, которые вынес на обсуждение президент, – это то, о чем давно говорит огромная часть нашего общества, намеренная жить в России, а не в более спокойных и теплых краях.

– Позволяют ли предложенные меры говорить о новом политическом курсе страны?

– Думаю, позволяют, конечно, если они не останутся на бумаге. А если начнут серьезно воплощаться в жизнь, то потянут за собой немало других мер. Например, президент говорил об ужесточении ответственности за должностные преступления. Если это действительно воплотят в жизнь, то наверняка вновь будет подниматься вопрос о применении в особых случаях смертной казни. Вполне правильной считаю предложенную президентом форму выборов губернаторов. Потому что до этого выборы зачастую превращались в избирательную вакханалию. В нее вкачивались гигантские деньги, а в итоге в кресле руководителя области, края нередко оказывался или эстрадный шутник, или ставленник криминальных структур. То есть народ часто за свои кровные «покупал» заведомо никчемного губернатора – это ли не бред?

– Но в полной ли мере соответствует это предложение действующей Конституции? Не придется ли вносить коррективы в Основной Закон?

– Конституция – это не каноническое Евангелие. Мы отлично помним, как она принималась, в какое время, какие политические и иные интересы, так сказать, витали в воздухе. И если она в чем-то, допустим, устарела, значит, надо ее исправлять. Мы живем действительно в переходных условиях…

– Президент говорил, что корни террора нередко лежат в неэффективной социальной политике, отсталой экономике и, как следствие, безработице, нищете – такую картину мы наблюдаем в Чечне, Ингушетии…

– Это абсолютно верно. Тут мы, помимо прочего, упираемся в проблему распределения финансовых потоков. Например, если большая часть денег в силу жестокого исторического парадокса оказалась сосредоточена в руках нескольких десятков россиян и они тратятся на подъем английского футбола, а не на насущные нужды страны, то что хорошего может быть для экономики?.. Отвечать за происходящее сегодня должны те люди, которым была дана возможность стать, вернее, которые были «назначены» сверхбогатыми. Эту свою «назначенность» или «назначение» они должны сегодня оправдать. В противном случае единства общества не получится.

Еще один момент в выступлении президента был очень важен: во многом терроризм инициирован из-за рубежа. Действительно, надо заканчивать с либеральным прекраснодушием и четко осознать, что друзей – за редким исключением – у России нет, а есть более или менее сильные партнеры по историческому выживанию. А с партнерами надо и обращаться как с партнерами. Одно дело, когда интересы совпадают, а другое – когда партнер стремится явно за наш счет решить свои вопросы. В этом случае его надо ставить на место…

– Не являются ли эти жесткие меры наступлением на демократию, о чем уже заявили политики ультралиберального толка?

– Демократия, на мой взгляд, – не чудотворная икона, а определенная политическая структура, которая позволяет обществу жить лучше, чем, скажем, при автократии. И если при нынешней демократии у нас взрывают самолеты, убивают детей и вообще страну лихорадит, а половина регионов нищенствуют, то такую демократию надо «поправлять». Лично мне судьба моей страны гораздо дороже абстрактно-либеральной идеи.

– Чего вам не хватило в выступлении президента?

– Как всегда, ничего не было сказано о роли многонациональной культуры, духовности… А задачи по укреплению государственности без опоры на наши традиционные духовные ценности, на нашу творческую интеллигенцию решить невозможно. Государство должно поддерживать культуру, а культура должна поддерживать государственность. В нашей традиционно духовной цивилизации укреплять государственность только административными средствами, забывая о могучей консолидирующей силе духовного начала, – это, мне кажется, серьезный просчет.

Беседовали Александр НЕВЕРОВ, Леонид ПАВЛЮЧИК

«Труд», 15 сентября 2004 г.

«Все Минина ждали из нижнего, а выполз какой-то Немцов!»

Известный писатель Юрий Поляков, автор таких романов, как «ЧП районного масштаба», «Апофегей», «Демгородок», «Парижская любовь Кости Гуманкова», «Замыслил я побег…», многие из которых экранизированы, побывал в нашем городе. Он приехал вместе с пианистом Михаилом Плетневым в рамках волжского турне Российского национального оркестра, руководителем которого Плетнев является. Пока музыканты репетировали, Поляков провел мастер-класс для студентов филологического факультета ННГУ и дал эксклюзивное интервью «Комсомолке» в Нижнем».

– Юрий Михайлович, вы у нас в первый раз?

– Нет, уже в третий. И должен сказать, город изменился к лучшему. Я помню его еще времен Немцова. У меня тогда сложилось впечатление, что губернатор ваш занимается не делами, а собственным имиджем. И я сочинил эпиграмму:

 
Знать, мы прогневали Всевышнего:
Нет продыху от стервецов,
Все Минина ждали из Нижнего,
А выполз какой-то Немцов…
 

Стишок начал гулять среди литераторов и журналистов и дошел до Немцова… Потом мы с Борисом Ефимовичем пересеклись на каком-то мероприятии, и он меня спросил: «За что?» Я ответил: я – сатирик и мало кого люблю, кроме жены и детей… Еще мы сталкивались с Немцовым в передаче «Принцип домино», посвященной проблемам армии. Он выступал за профессиональную контрактную армию. А я спросил его: «Где вы были в девяносто четвертом году, когда обладали большой властью и Ельцин подписывал все бумаги, которые вы ему подсовывали? Почему вы тогда не ввели контрактную армию? А я вам отвечу почему: потому что такой шаг в огромной стране означает полный финансовый крах России…»

– В «ЧП районного масштаба», «Парижской любви Кости Гуманкова» вы иронизировали над советскими предрассудками, показали изнанку комсомольской «верхушки»… Но, получается, что и демократы вам не близки?

– При коммунизме я критиковал строй и при капитализме критикую строй. Это не значит, что я «вечный ворчун». Понимаете, в СССР было много чего, за что следовало бы выпороть власть, но тот погром, который ей устроили, – это слишком! Я был за модернизацию социализма. При либералах начались уже не нелепицы, а очень серьезные проблемы. Поэтому четвертого октября тысяча девятьсот девяносто третьего года я выступил в эфире радиостанции «Эхо Москвы» с осуждением действий Ельцина. А позже, седьмого октября, опубликовал (между прочим, в «Комсомольской правде»!) статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!». Понятие свободы сейчас очень умозрительно.

– Как вы оцениваете современный литературный процесс?

– Сегодняшний день – это, несомненно, триумф массовой литературы, к которой я причисляю Маринину, Донцову, Устинову, Акунина… Массовая литература, конечно, была всегда. Даже при Пушкине и при Толстом. У меня к ней нет претензий. Кстати, советским аналогом Донцовой являлся… ее папа Аркадий Васильев, написавший «В час дня, Ваше превосходительство» (о работе советской контрразведки) и работавший парторгом в Московской писательской организации. Вот такое интересное переплетение поколений! Единственное, что меня не устраивает, – это когда подобные авторы начинают претендовать на серьезное место в литературном процессе, а власть и критики пытаются выдать их произведения за лицо эпохи. В этом смысле символический жест сделал бывший министр культуры Михаил Швыдкой. Он пригласил на заседание Правительства, как представителя современной классики, Бориса Акунина!

– А кто из вашего поколения писателей, вы считаете, останется в истории?

– Вопрос сложный… Тот же Сорокин, например, в пятьдесят лет занимается тем, чем мы занимались в двадцать, – я имею в виду все его якобы остроумные пародии на классику в духе: «А не написать ли мне как такой-то?» В семидесятые я с однокурсниками-литфаковцами подобным образом дурака валял. Но ведь потом писатель должен оттачивать мастерство, расти, постигать метафизические смыслы… Пушкин к его годам уже умер, реформировав русскую поэзию, а мы все классиков пародируем… Мне кажется, останется Лимонов… Моя первая встреча с ним произошла очень интересно. Я приехал во Францию, когда там издали «Парижскую любовь Кости Гуманкова». В то же самое время появилось первое иностранное издание «Эдички» в России. И издатель, который был знаком с нами обоими, попросил меня передать ему книгу. И при этом предупредил: «Только ты, общаясь с Лимоновым, грубо говоря, «фильтруй базар»… А то он придет домой и сразу же внесет тебя в свой роман. Напишет что-нибудь в духе: «Встретил я как-то одного, молол он какую-то чепуху, смотрел на меня как идиот…» С Лимоновым мы увиделись, но совету я не последовал. И в роман тем не менее не попал… Мне кажется, Лимонов создал собственный жанр – мемуары быстрого реагирования. Он совершенно не способен выдумывать сюжеты. Он может лишь хорошо описать то, что с ним произошло, поэтому и вынужден провоцировать жизненные коллизии, чтобы их потом отлить в слове. Мне это не понятно, как и его политический экстремизм. За овеществленные в политике писательские фантазии садятся в тюрьмы реальные ребята, которые еще совершенно не разбираются в жизни.

– У вас как у писателя есть свои рецепты? Чему стоит поучиться начинающим авторам?

– Я считаю, что в книге обязательно должен быть интересный сюжет. Занимательность – вежливость писателя. Если не можешь придумать сюжет, а хочешь только учить жизни – пиши философские трактаты. Лично я стараюсь писать книги многослойные, в которых, помимо сюжета, есть «шифровки» для интеллектуалов.

– Как вы отметите свой грядущий юбилей?

– Новым романом. Он называется «Грибной царь» и завершает мою трилогию о семье в переходную эпоху, ранее я сочинил повесть «Возвращение блудного мужа» и роман «Замыслил я побег…». К весне роман должен появиться.

Беседовала Марина БУЛГАКОВА

«Комсомольская правда – Нижний Новгород»,

25 сентября 2004 г.

Слово ради дела

– Интересно, мог бы ты не стать писателем? Уйти в науку или в производство? Стать военным?

– Чтобы понять: твое место только в литературе, надо попробовать другие профессии. Я вырос в обычной московской рабочей семье. У нас считают, если человек из Москвы, то он обязательно из интеллигенции. Совершенно забывают о том, что была и есть огромная рабочая Москва, из которой попасть в литературу не намного легче, чем из вологодской глубинки.

– В чем-то и труднее…

– Может быть, и труднее. Существуют землячества в Москве, определенное романтическое ожидание яркого писателя из недр. А от москвича ничего не ждут. Вроде бы как в столице таланты не рождаются, а завозятся, как продовольствие. Мои стартовые условия были достаточно сложными. И это хорошо. Чем больше социальных слоев писатель прошел на пути в литературу, тем объемнее и многофактурнее его социальное зрение.

– По крайней мере, не надо высасывать сюжеты из пальца и придумывать картонных героев. Как у многих: школа, Литинститут, первая книжка и резкий спад. Не о чем писать.

– Конечно, только самостоятельная жизнь дает тебе героев и знание людской психологии. Но у меня с детства была тяга к литературе. Кого-то Бог награждает музыкальным слухом. Кого-то даром изобретательства. Меня Бог наградил чуткостью к слову. И моя учительница литературы Ирина Анатольевна Осокина почувствовала мою склонность и поддерживала. Уже в школе я писал стихи и сценарии для КВНа. Но я видел, как трудно жили родители, и у меня было здоровое желание социального роста и материальной уверенности в жизни. К тому же я рано женился, надо было содержать семью. Звездной болезни и чувства собственной гениальности у меня никогда не было. Ощущения, что тебе все обязаны, твоя, мол, задача творить, писать нетленное, а поить, кормить и одевать тебя обязаны все остальные: общество, государство, родня – у меня тоже никогда не возникало. Я служил в армии в Германии, в самоходной артиллерии, окончил педагогический институт, преподавал в школе, защитил диссертацию, работал в райкоме комсомола. Был готов ко всему. Кстати, недавно побывал в Германии на месте моей военной службы. Мы стояли у Западного Берлина. Наш 45-й артиллерийский полк противостоял натовской артиллерийской бригаде. У меня даже было стихотворение.

 
Светилось небо голубое,
Летел над плацем птичий щелк.
На пять минут веденья боя
Предполагался наш артполк.
 

И вот обнаружил на месте нашего полка музей советской оккупации. Оказывается, я был оккупантом. Я-то думал, мы солдаты-освободители и моя армия спасла весь мир от фашизма, оказалось – нет. Так меняется время. Возвращаясь к литературе, повторю: у меня не было ощущения избранности, и я «подстраховался» филологией: защитил диплом по поэзии Брюсова, а потом – диссертацию по фронтовой поэзии. Собирался, если не получится с собственным творчеством, заниматься историей литературы, преподавать в высшей школе.

– Кстати. Я тоже до того был с детства влюблен в литературу, что готов был, если бы у меня ничего не получилось со своим творчеством, идти работать в книжный магазин продавцом, в библиотеку, лишь бы жить литературой. Люди, преданные литературе, служили и служат ей в любом качестве. И это никогда не исчезнет. Сегодня они могут быть и издателями, и меценатами. Главное – в мире литературы.

– Расскажу еще один эпизод, связанный со становлением творческого характера. Я занимался с детства изобразительным искусством. В нашем советском детстве мог реализоваться любой. Существовали в любом самом заводском районе всевозможные студии живописи, танца, музыки. И вот в такую студию я ходил. Потом поступил на подготовительные курсы в Архитектурный институт и понял, что не талантлив. Когда мольберты стоят рядом, все понятно; у них на ватмане гипс, а у меня – чугун… Я ушел оттуда. В литературе, к сожалению, мольберты рядом не стоят. Большую роль играют самомнение, первичная начитанность, мысль о том, что тебя недооценивают… Я дал себе слово: если увижу, что в литературе у меня тоже получается чугун, уйду. Стал честно готовить запасной филологический аэродром. Много и бескорыстно мне помогали мои научные руководители Анна Александровна Журавлева и профессор Михаил Васильевич Минокин. Замечательные русские люди в полной широте этого слова, просвещенные патриоты, которые так необходимы России.

В институте я писал стихи, посещал семинар Вадима Сикорского в Литературной студии при Московской писательской организации и МГК ВЛКСМ – руководил ею будущий ельцинский министр культуры Евгений Сидоров. В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году в «Московском комсомольце» опубликовали мое первое стихотворение, позже подборку, где была строчка про «снег цвета довоенных фото» – этот образ всем запомнился. Собственно, молодой поэт и начинается для читателя с запоминающейся метафоры, яркого сравнения. Еще были популярны среди сверстников мои стихи про «двадцать миллионов шапок», которыми мы закидали фашистов. Вспоминаю уже покойного Александра Аронова, он вел в «Московском комсомольце» отдел поэзии и вывел в литературу несколько поколений стихотворцев. Когда у него самого в пятьдесят лет наконец-то вышла первая книжка «Островок безопасности», была опубликована на нее лишь одна рецензия – моя. Остальные как-то о нем забыли, видимо, остальные птенцы гнезда Аронова решили, что переросли своего учителя. На самом деле – не доросли.

– Что же ты, так удачно стартовав, неожиданно свернул на прозу?

– В самом деле, в поэзии у меня все складывалось благополучно. По своему внутреннему состоянию я традиционалист. Многие поэты, будучи от роду модернистами, приспосабливали себя под традиционализм, который в те годы поощрялся. Потом они все хлынули в постмодернизм. Подстраиваясь под господствовавший реализм, они его ненавидели. Я понимаю их обиды. Это примерно то же, как скрывать свою нетипичную сексуальную ориентацию: показательно заводить жену, семью, а мечтать о другом. И вдруг говорят: теперь можно с мужчиной. И гей в ярости: а что же я все эти годы уродовался – изображал из себя натурала!? Такая же обида на советский период у наших постмодернистов. Но мне не надо было подстраиваться, я был традиционалистом сам по себе. И буду им при всех установках и модах. Это мой внутренний склад и ума, и характера. Во-вторых, я был человеком искренним. Я был воспитан советской властью. Я в нее верил. Мне советская власть, в отличие от внуков пламенных революционеров, ничего плохого не сделала. Мне нечего было скрывать. Я служил в армии, далеко от дома, писал стихи об армии:

 
И как-то сразу подобреть душой.
Душой понять однажды утром сизым,
Что пишут слово Родина с большой
Не по орфографическим капризам.
 

Я писал это совершенно искренне. Когда я принес после службы в армии эти стихи в редакцию, выяснилось, что таких искренних стихов у них нет. Или такая воениздатовская поэзия, или отстраненно-скептическая. А в моих стихах заметили и патриотизм, и искренность. Все пошло в печать, у меня вышли книжки, обо мне стали писать…

– Думаю, сказалась и твоя энергетика, то, что Гумилев назвал пассионарностью. Этого тоже от тебя не отнимешь. И мало кому дана такая энергия. Немало талантливых писателей, увы, лишены необходимой энергии таланта.

– Я был лидером с детства. В любой компании. И в школе, и в институте, и в армии. И будучи советским человеком, я свою активность, как сейчас говорят, канализировал в то направление, которое не противоречило существующему порядку. И потому вдруг многие удивились, когда я написал повесть «Сто дней до приказа». А она была написана так же искренне и без всяких стремлений что-то разрушить. Более того, и сейчас считаю, если бы после моих повестей «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа», если бы после прозы так называемых «сорокалетних», если бы после всего искреннего наката критического реализма, власти прислушались бы к нам еще задолго до перестройки и приняли бы меры, никакой перестройки и не было бы. Как нет ее и в Китае.

Все удивились, как секретарь комсомольской организации может писать такую прозу. Но ведь те, кто считал себя оппозиционером, у них в столах после перестройки ничего не оказалось. Они так не любили советскую власть, что даже писать об этом не хотели. Или боялись. Я все писал одинаково искренне. И искренне пронес свои крамольные повести по советским журналам.

Да, я писал стихи, они у меня выходили, но я чувствовал, что в моих стихах есть свойственная прозе структурированность. Обжегшись на гипсе и чугуне в рисунке, я понял, что в моих стихах нет той блоковской вьюги, той блоковской непредсказуемости, которая и образует поэзию. Я понял, что и в моих стихах вместо гипса чугун. Я умею смотреть на свои тексты со стороны. Читать свой текст, как чужой.

– Редкое в литературе качество…

– И я сам отказался от поэзии. Взял и написал в восьмидесятом году первую повесть «Сто дней до приказа». По своим честным армейским переживаниям. Когда я понес повесть по журналам, на меня смотрели, как на идиота. Та же нынешняя либералка Наталья Иванова кричала, что это провокация, что я хочу подорвать журнал «Знамя», что нормальный человек не может принести такую повесть в советский журнал. Она имела в виду, что повесть надо сразу на Запад отправить. Но мне-то это не приходило в голову. Даже потом, когда про мои повести уже прознали и предлагали опубликовать на Западе, я отказался. И больше всего боялся, что их кто-то передаст тайком. В таком случае я бы становился на тропу войны с советской властью. А я этого не хотел.

– Уверен, что не один раз такими публикациями на Западе без разрешения делали нормальных писателей диссидентами. Вышлет кто-нибудь из редакции текст на Запад. И пошел текст гулять по «Граням» и «Континентам». А писатель и не догадывается, что его делают врагом советской власти. Тоже идеологическая работа. Ведь наше с тобой поколение детей Победы уже не участвовало в идеологических боях наших отцов и дедов. И, по сути, мало в чем было ущемлено. Да и уровень жизнь в СССР был тогда не ниже итальянского. И я думаю, противников из нашего поколения делали искусственно совместно КГБ и спецслужбы Запада, то публикацией в «Гранях» смогистов, а затем репрессиями в их адрес. Хотя какой из Леонида Губанова был диссидент? То историей с «Метрополем». И я помню, как усиленно старался Женя Попов вернуться в советскую литературу, восстановиться в Союзе советских писателей. Мы писали свои резкие повести и статьи, отнюдь не думая что-то свергать.

– Я и сейчас уверен абсолютно: наша позиция была правильной. Мы писали свои произведения исходя из того, что нашу жизнь можно было улучшить эволюционно, открыто показывая недостатки. Если говорить об идеологии нашей литературы – это был классический критический реализм. Это позже я пошел в сторону гротеска, гротескного реализма. Конечно, моей личной идеологией было желание улучшить нашу жизнь. То, что меня устраивало в советской власти, было гораздо больше того, что меня не устраивало. В какой бы системе я, парень из заводского общежития, получил высшее образование, защитил диссертацию, объехал всю страну по командировкам ЦК комсомола. В какой бы стране я получил премию Ленинского комсомола за критику комсомола. За критику ельцинской эпохи мне, кроме тумаков, ничего не доставалось. «России верные сыны» – это премия оппозиционная. А единственной моей государственной наградой является премия Ленинского комсомола. Правда, сейчас мне вручили премию московского правительства, но это уже постъельцинское время.

– К тому же московская премия вообще ведет себя достаточно независимо и не подчиняется всем либеральным веяниям. Уровень ее художественной объективности всегда высок.

– Надо отдать должное Сергею Есину, который курирует литературную составляющую этой премии.

– Тебе исполнилось пятьдесят лет. Самые первые предварительные итоги. И что же было главное в твоей жизни? Какие главные события повлияли на нее?

– Это первая моя книга поэтическая. Это, конечно, выход в журнале «Юность» повести «ЧП районного масштаба» в восемьдесят пятом году, когда я проснулся знаменитым. Третье событие – девяносто первый год, который помог мне самоидентифицироваться. До девяносто первого года, живя в стране стабильной и благополучной, я имел к ней множество претензий, но не сомневался в ее жизнеспособности. Да, меня за мои повести вызывали в ЦК, в ГлавПУР, в КГБ. Но на меня не смотрели как на врага. Со мной разговаривали как с ответственным человеком, которому напоминали, что слова писателя России имеют особенность влиять на жизнь. И многие опасения этих людей были абсолютно справедливыми. Когда я смеялся над генералом, который говорил мне: вы понимаете, что повесть могут использовать враги нашей страны, я не верил ему. Но так и произошло. Мои повести были активно использованы для разрушения страны. Вспоминая эти разговоры, я понимаю, среди людей, управлявших страной, было очень много умных и рассудительных. Беда в том, что не они стали реформировать страну. А стал реформировать ее генерал Волкогонов, который и был главный враг моей повести. Он запретил ее публикацию в журнале «Пограничник».

– Если бы вдруг тебе сказали, твои повести никогда не будут опубликованы, зато страна твоя не будет разрушена. Какое бы решение ты выбрал? Наступил бы на горло собственной песне? Или тяга к творчеству выше чувства спасения своей страны? Проза писателя в те советские годы на самом деле могла реально раскачать общественную лодку.

– Мы были реальной признаваемой государством оппозицией. Но были оппозицией конструктивной. И как-то к нам прислушивались государственные мужи. Но по поводу твоего вопроса, наступил бы я на горло собственной песне? Я нынешний говорю: да, наступил бы. Предпочел бы интересы государства. Ради покоя страны и поступательного развития я бы убрал в стол свои повести. Но будем честными, тогда, в молодости, я был другой, хотел печататься, и к тому же не верил, что советская держава может рухнуть. В это мало кто верил даже из наших лютых врагов. Я думал, что даже самое жестко-правдивое слово идет только на пользу.