Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Но беды, как всем известно, только и ждут того часа, который называют «своим». Разве может волнующийся из-за чего-либо человек в полной мере оценить свалившееся на него несчастье? И, хотя готовым к беде быть невозможно, все-таки особо страшной она кажется именно в минуты абсолютной уверенности.

Тусклый рассвет уже поднимался над Бурже, сводя к ненужности огонек свечи над законченным письмом, когда двор замка растревожился громкими криками и конским топотом.

Мадам Иоланда, в последний раз пробегающая глазами собственные наставления Мигелю, вздрогнула. Никогда в своей жизни она не оказывалась в местах, подвергающихся захвату, поэтому испугалась не сразу, но сильно. Не хватало ещё, чтобы какой-нибудь шальной отряд подвыпивших бургундцев, желая доставить удовольствие своему герцогу, ворвался бы сюда в надежде захватить дофина и, тем самым, спутал все её планы! Подобный погром без внимания не оставишь, и о каких переговорах тогда может идти речь?!

Схватив со стола короткий кинжал, который всегда лежал у неё наготове, герцогиня бросилась к окну.

– Я немедленно желаю увидеть матушку! – услышала она голос Шарля из темной группы въехавших во двор всадников.

И, почти тут же, из дверей замка, в раздёрганном камзоле, с мечом и «пощадой» выскочил Танги Дю Шастель.

– Что случилось? – громко спросил он, разобравшись, что опасности нет.

Но Шарль, не отвечая, и вообще, кажется, не замечая, кто и что перед ним, пробежал мимо Танги внутрь, и вскоре, его голос раздался перед покоями мадам Иоланды:

– Оставьте нас все! Мне надо поговорить с матушкой один на один!

Мадам Иоланда медленно отложила кинжал и, почти машинально, сложила и спрятала на груди письмо. В её покоях Шарль никогда себе такого тона не позволял. Похоже, случилось что-то из ряда вон, если он скакал сюда всю ночь, да ещё так раскричался…

Огонёк свечи дёрнулся и заметался – это фрейлины распахнули дверь в кабинет, чтобы, хоть как-то, соблюсти приличия перед госпожой и доложить о прибытии дофина.

– Ступайте. Вам же сказали, что его высочество желает говорить наедине, – ровным голосом вела им герцогиня и сдержанно улыбнулась: – Что-то случилось, или ты так сильно соскучился, Шарль?

– Мне не до шуток, матушка!

Дофин, сердито поджав губы, вошёл и плюхнулся на стул, где только что сидела мадам Иоланда.

– Я приехал кое о чём вас расспросить. И очень надеюсь услышать правду.

Такое начало разговора герцогине совсем не понравилось. Но, ничем себя не выдавая, она обошла стол и села на сундук у стены, где было потемнее.

– Я всегда говорю вам правду, мой дорогой.

– Неужели.., – дофин обиженно поджал губы. – Тогда объясните мне, что за чудо вы готовите, и почему о нём знают все, кроме меня?!

Вот когда мадам Иоланда поняла, что есть вещи, к которым нельзя приготовиться. Услышать она ожидала что угодно, но только не то, что услышала. Каждое слово, произнесённое Шарлем было равносильно удару убийцы, неожиданно нанесённому из тёмной подворотни. И будь его высочество больше искушен в придворных интригах, или испытывай меньшее расположение к герцогине, он бы схватил сейчас свечу, поднёс её к лицу мадам Иоланды и, может быть, первым из всех живущих, увидел, как оно побледнело, и как мелко задрожали вцепившиеся друг в друга руки. Но Шарль ничего такого не сделал. Более того, вытянув ноги и растопырив локти по подлокотникам, он продолжил говорить капризным тоном оскорблённого самолюбия:

– На днях меня посетил приехавший из Труа господин де Ла Тремуй. И, полагая, видимо, что я в курсе всех дел при моём дворе, приватно сообщил, что некий благожелатель, пожелавший, естественно, остаться неизвестным, предупреждает нас о том, что герцог Бургундский прекрасно осведомлён о наших делах и намерен в них вмешаться. Вы можете себе представить, мадам, что я чувствовал, слушая и ничего не понимая?! Наверное, последний дурак во Франции не оказывался в подобном положении! Но, возможно, я и есть последний дурак, если поверил, что на этом свете существует кто-то, кому я могу доверять…

– Остановитесь, Шарль! – Мадам Иоланда, кое-как пришла в себя. – Остановитесь и не произносите того, о чем потом будете сожалеть.

– Но я абсолютно растерян, мадам! Я верил вам, как себе!..

– Тогда успокойтесь и объясните, как следует, что конкретно имел в виду Ла Тремуй?

Шарль развернулся к герцогине всем телом и, с преувеличенной дурашливостью, развёл руками.

– А я и сам не знаю! Мне пришлось сделать вид, будто я всё понял, и поскорее его отпустить, чтобы не выдавать своего полного неведения!

– Тогда повторите дословно, что он сказал.

Дофин шумно выдохнул.

– Извольте, я попробую, хотя это довольно сложно, учитывая моё состояние… Он сказал: «Некий друг при дворе королевы.., очень знатный друг, чтобы называть его по имени.., испытывая дружеские чувства к вашему высочеству, равно как и к её светлости герцогине Анжуйской, желает предупредить о том, что герцогу Бургундскому стало известно о некоем чуде, которое готовится при вашем дворе. Сведения герцога настолько достоверны, что он намерен вмешаться, или пригрозить всё расстроить, чтобы добиться на предстоящих переговорах тех результатов, которые угодны ему…» Вот, пожалуй, и всё. Вопросов, как вы понимаете, я не задавал. Просто выслушал, кивнул, сказал, что приму к сведению, а потом помчался сюда, к вам… И теперь жду, что вы, матушка, хоть что-то мне объясните!

Мадам Иоланда встала.

Её трясло от негодования, страха и от мерзкого какого-то недоумения – кто выдал?! Неужели Карл?! Но он не из тех людей, которые поступают подобным образом… И, если всё же, он выдал, то кто тогда этот неизвестный, предупреждающий благожелатель? Вернее всего было бы предположить, что именно Карл и предупреждает, но тогда непонятно, почему посыльным он выбрал Ла Тремуя – человека скользкого, ненадёжного, крайне лицемерного и вообще, едва ли знакомого? И кто, в таком случае, тогда предатель? Вряд ли при королевском дворе был кто-то более посвящённый, чем Карл Лотарингский… Разве что герцог сам догадался? Но, чтобы догадаться, надо начать подозревать… Неужели всё-таки Карл сболтнул лишнее, не ведая, что творит? А потом прислал Ла Тремуя… Нет, кого угодно, но только не этого господина! Или не Карл!

Круг вопросов замкнулся, наглухо перегородив герцогине доступ к каким-либо вразумительным ответам. Ах, как досадно, что её не было в Пуатье, когда приехал этот чертов Ла Тремуй!..

– Что же вы молчите? – как сквозь туман, услышала она голос Шарля. – Я жду…

Ох ты, Господи!

Мадам Иоланда резко повернулась к дофину.

– Я удивляюсь вам, ваше высочество! Как можно быть таким легковерным?! Господин де Ла Тремуй не тот человек, который предан без корысти! Кто знает, может его сообщение всего лишь провокация! Ловкий ход наших врагов, желающих ссоры между мной и вами! И я не поручусь, что услугами этого господина воспользовались именно бургундские сторонники – в равной степени это могли быть и представители английской короны. А вам, вместо того, чтобы слушать, разинув рот, следовало не бросать все на произвол судьбы, не мчаться сюда, а приказать арестовать Ла Тремуя, вызвать меня письмом и дать возможность его как следует допросить!

Подтянув ноги, Шарль испуганно вжался в спинку стула.

– Но, матушка, – пролепетал он, – Ла Тремуй здесь… Я привёз его, как раз затем, чтобы вы расспросили…

Мадам Иоланда едва не поперхнулась.

– Здесь?!

Час от часу не легче!

От растерянности она не сразу сообразила, что теперь делать… Хотя, может это и хорошо, что Ла Тремуй здесь…

– Что ж, сын мой.., – подбирая слова, словно наощупь, проговорила герцогиня, – прошу простить за все те резкости… Вы поступили очень благоразумно… Уверена, ничего страшного не произошло… Идите, умойтесь с дороги и передохните… Я приму этого господина утром… Через час… А пока.., – она потёрла лоб пальцами, потом решительно подошла к двери в кабинет и распахнула её. – Эй, кто-нибудь!

Стражнику входа видимо придремал, потому что вздрогнул и стукнул алебардой об пол сильнее, чем требовалось.

– Позовите фрейлин, – велела ему мадам Иоланда.

Она не хотела больше оставаться с Шарлем наедине, чтобы он снова не начал приставать с расспросами. Ей всё равно нечего сказать до тех пор, пока не наступит хоть какая-то ясность. Да и собственные мысли следовало привести в порядок. Услышанные новости изрядно их перетряхнули, и, Бог весть, что ещё предстояло услышать?!

– Пока отдохните, Шарль, и приготовьтесь к разговору. Уверена, скоро всё прояснится…

Фрейлины появились почти мгновенно, словно поджидали в коридоре. Герцогиня распорядилась, чтобы они занялись его высочеством и приехавшей с ним свитой. А когда Шарль нерешительно и, явно пытаясь что-то сказать, всё же пошёл из её кабинета, тихо попросила свою приближенную госпожу де Трэв Жанну де Мортеме срочно прислать к ней господина Дю Шастель. Потом прикрыла дверь кабинета и, позволив себе, наконец, расслабиться, медленно сползла на пол, на колени и несколько раз вдохнула так глубоко, словно до сих пор обходилась без воздуха вообще.

– Танги! – воскликнула она, когда вошедший с поклоном рыцарь, испуганно бросился её поднимать. – Я ещё не знаю, что именно произошло, но кажется, наши планы вот-вот рухнут!

Шаг назад

Ла Тремуй радостно потирал руки!

Удачи сыпались на него со всех сторон. И в этой череде везений поручение королевы было, хоть и первым, так сказать, отправным, но далеко не самым весомым. Скорее наоборот, туманные намёки на чудо, которое, якобы, готовила герцогиня Анжуйская, только испугали своей неконкретностью. Но вот предложение переговорить об этом с герцогом Бургундским выглядело, хоть и опасным, но интересным, потому что давало простор для интриги. А в интриге Ла Тремуй чувствовал себя, как рыба в воде!

Ему не составило труда догадаться, что королева желает столкнуть лбами мадам Иоланду и Бургундца, в надежде, что один из них уничтожит другого. Без герцога Изабо становится полноправной регентшей, а крах герцогини позволит сломать хребет партии дофина. Как ни крути, её величеству всё на руку. А если эти двое навредят друг другу в равной степени, будет совсем идеально. «Но, прежде чем безоглядно кидаться ей помогать, – думал Ла Тремуй, – следует определиться, что будет выгоднее для меня».

Потому, покидая замок, он не воспользовался тайным ходом, по которому пришёл, а двинулся открыто, по центральной галерее. И не успел ещё дойти до выхода, как был остановлен слугой с бургундским львом на камзоле, который дал ему иное направление – прямиком в покои герцога Жана.

«Отлично! – усмехнулся про себя Ла Тремуй, – Как и ожидалось, крысы-фрейлины уже донесли о моём визите. Что ж, тем лучше! Поговорю с его светлостью не после возвращения, а ДО отъезда! И честь моя, из-за принудительного действия, нисколько не пострадает».

Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, как рискует. Донос фрейлин мог быть спровоцирован и королевой, чтобы подставить его вместо кого-то другого, кого Изабо отправит с более конкретным поручением. Но в ситуации, когда приходится быть сторонником неизвестно кого, без риска не обойтись, поэтому, придав лицу выражение покорного недоумения, Ла Тремуй пересёк приёмную Бургундца и, с низким поклоном, переступил порог его кабинета.

Герцог что-то писал, сидя за столом возле своего прекрасно выполненного портрета. Взгляд, которым он окинул Ла Тремуя, мало чем отличался от высокомерного взгляда его изображения. И только взмах широченной ладони, которым его светлость дал понять, что сначала закончит уже начатое дело, а потом поговорит с посетителем, вносил хоть какое-то, отличие.

Перо неторопливо скрипело в абсолютной тишине. Ла Тремуй переминался с ноги на ногу, не меняя выражения лица и чувствуя стоящего за спиной слугу герцога, как взятый в плен чувствует копьё или меч. Наконец, Бургундец присыпал письмо, отряхнул кое-как сложил и, запечатав своим перстнем по налитому по краю сургучу, протянул слуге.

– Пусть отвезут немедленно, – коротко приказал он.

Потом дождался, когда слуга уйдёт и поднял на Ла Тремуя тяжёлый взгляд.

– О чём она вас просила?

Голос герцога проскрипел, как перо.

«Надо же, – подумал Ла Тремуй, – даже на лицемерие не расщедрился. Видимо, дела между ними совсем плохи…»

– Ваша светлость, – забормотал он, почтительно разводя руки, – я не вправе… Её величество почтило меня…

Громоподобный удар ладони по столу заставил его вздрогнуть.

– Отвечайте на вопрос, сударь!

Ла Тремуй приосанился.

– Я дал слово чести, герцог. Я рыцарь. И даже вы не можете меня заставить.

Бургундец с минуту рассматривал его, потом усмехнулся.

– Ладно. Пусть так. Тогда расскажите мне о вашей службе графу Арманьякскому. Помнится, год назад, когда я допрашивал рыцарей, приносивших ему присягу на верность, вы как-то очень быстро исчезли из Парижа. Так что, полагаю, это большая удача, что мой паж заметил вас сегодня в замке, не так ли?

Ла Тремуй сглотнул.

– Я служил не графу, а их величествам. И служил так же честно, как готов служить и сейчас. Скрывать мне нечего… Если ваша светлость спросит меня от имени короля, я готов ответить, как перед духовником – другой присяги на верность, кроме той, что была принесена когда-то вашему отцу, я не давал. Но, если верность моя потребовалась короне и Франции, я отдал её без остатка под Азенкуром, и потом, в тяжёлые времена, когда королю потребовалось вернуть ко двору последнего дофина… Если её величество сейчас снова об этом вспомнила, мне остается только почтительно исполнить её волю…

В тяжёлом взгляде герцога промелькнуло любопытство.

– Так она отправила вас в Пуатье, к дофину?

Ла Тремуй еле заметно кивнул, но вслух гордо произнёс:

– Вы хотели спросить меня о службе Арманьяку, ваша светлость.

Бургундец поскрёб пятернёй подбородок и обвёл глазами кабинет.

– Вы только предполагаете, что нас здесь подслушивают, или знаете наверняка?

Не снижая ни тона, ни осанки, Ла Тремуй отчеканил:

– Наверняка я знаю только то, что служа сильным мира сего, всегда следует быть осторожным.

Герцог, с кислым выражением, поджал губы.

– Какой вы стали смелый, Ла Тремуй. С чего бы? Тот факт, что королева сегодня в вас нуждается, стоит не больше венка, подаренного на турнире, где у вас и противника серьёзного не было. Завтра он завянет, а за новый нужно будет как следует сразиться, помните это…

Ла Тремуй поклонился.

– Когда вернётесь, извольте прибыть ко двору. У меня остались к вам вопросы, – сурово приказал Бургундец. – И не вздумайте снова ссылаться на болезни. В моём распоряжении целый штат лекарей, которые прекрасно лечат любые раны.

«И целый штат палачей, готовых их нанести», – мысленно продолжил Ла Тремуй.

Он ещё раз поклонился и попятился к двери.

С одной стороны, вопрос прояснился – герцог Бургундский предпочёл забыть обо всех услугах и угрожал. А значит, был совсем не нужен. Теперь надо было прояснить ситуацию с герцогиней…

С целым ворохом охранных грамот, полученных через посыльного королевы, Ла Тремуй кое-как добрался до Пуатье, гадая и так, и этак, почему же всё-таки Бургундец его выпустил так легко? Но уже на месте, когда стало известно, что в Пуатье дофин находится только со своим «игрушечным» парламентом, а главный «кукловод» – герцогиня Анжуйская осталась в Бурже, ответ прояснился сам собой. «Видимо, нашего принца его светлость совсем не боится. Поэтому я и охранные грамоты получил без помех и доехал так же, – рассудил Ла Тремуй. – А вот интересно, что было бы, вздумай я повернуть на Бурже? Несчастный случай по дороге? Грабители? Случайная стрела какого-нибудь бродяги? Но не доехал бы, это точно… А значит… Значит, надо расшаркиваться перед мадам Иоландой на все лады, выпрашивая, как милостыню, и защиту, и службу. Возвращаться в Труа мне никак нельзя… Эх, знать бы, что она на самом деле затевает?»

В Пуатье человека с королевскими охранными грамотами приняли, как очередного посланника по поводу переговоров и пропускали беспрепятственно до самого замка. Но попасть к дофину оказалось намного сложнее, чем до него доехать.

В приёмных, предусмотрительный Ла Тремуй охранными бумагами королевы уже не щеголял, прекрасно понимая, как может себе навредить. Но, объясняя полунамёками, что принца ему нужно видеть «для очень важного разговора», он тоже далеко не продвинулся. Да и не рассчитывал особенно продвинуться, потому что порядки королевских дворов знал прекрасно. Поэтому, попытав счастья всего один раз (и то, проверки ради – насколько тут всё серьёзно), и, не желая привлекать к себе ненужного внимания, Ла Тремуй стал искать среди окружения Шарля того, кто мог бы ему помочь.

Разговоры прислуги – ценнейшая вещь для того, кто умеет собирать информацию. Потолкавшись в приёмной всего полдня ловкий царедворец разобрался в обстановке, как знаток шахматной игры разбирается в положении фигур на доске. То, что без ведома герцогини Анжуйской здесь ничего особо важного не предпринимали, было очевидно. Но то, что в новом парламенте довольно внушительная группа во главе с мессиром де Жиак уверенно наращивала силу влияния на дофина, тоже не вызывало сомнений. Можно было попытаться действовать через них, однако, Ла Тремуй не был уверен, как в крепости этой новой группировки, так и в её желании открыто противодействовать мадам герцогине. «Пожалуй, ещё рановато», – заключил он.

И тут удача улыбнулась в первый раз! Как по заказу, в те же самые дни, в Пуатье приехал вернувшийся из Англии герцог Бретонский. Потихоньку расспросив прислугу и узнав, что переговоры о выкупе из плена брата герцога Артюра де Ришемон снова зашли в тупик, Ла Тремуй вспомнил историю с несчастным Бернаром Арманьякским и напросился на аудиенцию к герцогу, якобы желая помочь и дать некоторые советы. Герцог Бретонский, зная, что Ла Тремуй сам был в английском плену, его охотно принял, ничего нового для себя, конечно же, не узнал, но был покорён страстным желанием помочь, обходительными манерами и состраданием посетителя. Поэтому, когда речь зашла о причинах пребывания Ла Тремуя в Пуатье, туманные намёки на «очень важный разговор, от которого многое зависит», были признаны вполне убедительными, вследствие чего встреча с дофином скоро состоялась. Герцог под свою ответственность провёл посланца из Труа в покои принца и деликатно оставался в стороне, пока шёл разговор.

Ла Тремуй подготовился к этой беседе со всем возможным старанием. Он долго и цветисто объяснял причины, по которым не мог назвать имя доброжелателя, давшего ему поручение, и упирал при этом, в основном, на свою неподкупную преданность. Но, когда заветные слова, ради которых он приехал, были произнесены, стало ясно, что ловкий царедворец не подготовился к тому единственному, что и случилось – дофин, точно так, как и Ла Тремуй, не имел представления о том деле, в которое герцог Бургундский собирался вмешаться, а потому оценить доставленную информацию не только не сумел, он её попросту не понял!

Это обескураживало. Но, видимо, Удача была в те дни в хорошем настроении и, начав улыбаться, продолжала делать это не переставая. Пытаясь «удержать лицо», дофин, как смог, скрыл своё неведение, но приказал Ла Тремую немедленно собираться и ехать, вместе с ним в Бурже, чтобы слово в слово повторить все мадам Иоланде.

«Отлично! – думал Ла Тремуй во время бешеной ночной скачки. – Встреча с герцогиней – это то, что надо! Кажется, со всем своим умом и со всей ловкостью, мадам замахнулась на несколько дел сразу, а это чревато ошибками. Если она действительно что-то затевает и держит Шарля в неведении, значит, это „что-то“ не совсем законно! И слава Богу! Уверен, при таком раскладе я неплохо сумею развернуться!».

Он терпеливо прождал в Бурже целый час, моля Господа только о том, чтобы его предположения о незаконности действий мадам Иоланды оправдались. И они оправдались, судя по слишком сдержанному виду герцогини, по тому, что приняла она его очень приватно, лишь в присутствии дофина и господина Дю Шастель, и по тем беспокойным взглядам, которые этот последний неумело пытался скрыть.

– Вы должны сказать, кто вас послал, сударь. Иначе, согласитесь, весь дальнейший разговор не имеет никакого смысла.

Герцогиня смотрела и говорила холодно. Образ Ла Тремуя, почему-то, плотно ассоциировался у неё со смертью бедного Луи. И, даже если бы она старалась, не смогла быподавить интуитивную антипатию к этому господину. Но она и не старалась.

– То чудо, на которое вы намекаете и, которое я, якобы, готовлю, нам не известно. И предупреждения тайного доброжелателя, в этом случае, выглядят, по меньшей мере, странно, если не сказать – провокационно. Или вы называете имя пославшего вас, или мессир Дю Шастель немедленно арестует вас, как шпиона.

«Ах, как держится!», – невольно восхитился Ла Тремуй.

Вопрос герцогини его нисколько не обескуражил. Напротив, он его ждал. И, разобравшись в положении фигур на этой доске, давно уже продумал единственно возможный для себя ход. Поэтому, скроив на лице покаянную мину, он опустился на одно колено и, низко пригнув голову, словно от стыда, выложил, слово в слово, всю беседу с королевой, последовавший за этим разговор с герцогом Бургундским, а в конце гордо прибавил:

– Как видите, мне нечего скрывать, мадам. Ваше неведение достаточно очевидно показало, что поручение, данное мне, лишь обходной маневр. Вероятно, её величество, желая отвлечь внимание его светлости от каких-то своих дел, выставила меня тайным гонцом, которого не будет жаль, когда его вздёрнут на дыбу, либо сразу же в Труа по приказу герцога, либо здесь у вас по приказу его высочества. Моя роль жалка. Но, устраивая собственные дела, мадам Изабо, судя по всему, вот так изощрённо поквиталась и со мной за помощь в делах покойного графа Арманьякского…

Голос Ла Тремуя обессилено потух, а опущенные, словно под тяжестью воспоминаний, плечи, явили всем, и в первую очередь дофину, великолепно исполненную скорбь по погибшему графу…

Слушая и наблюдая, мадам Иоланда искала и не находила даже маленького намёка на фальшь. Искренность, с которой Ла Тремуй всё им рассказал, сомнений не вызывала, и можно было бы ему поверить, если бы не намёк на чудо… Пусть даже сам он ничего не знает и только повторил ничего не значащие для себя слова, но получалось, что о тайном, тщательно оберегаемом деле знала даже королева! И вставал вопрос – насколько подробно она о нём знала, и насколько искренней была, когда говорила, что не знает ничего?! Не говоря уже о герцоге Бургундском, который определённо что-то знал, и о том факте, что разговоры о чуде вообще смогли возникнуть и обсуждаться при дворе!

Единственным, кто принял всё происходящее за чистую монету, оказался дофин Шарль. Как только Ла Тремуй закончил, он хлопнул себя по клену и раздраженно воскликнул:

– Так я и думал! Вам следовало сразу сказать мне, сударь, что здесь замешана моя, так называемая, мать, чтобы я не имел возможности, даже на мгновение, усомниться в матушке! Почему вы не сказали? Нам бы не пришлось нестись сломя голову в Бурже и пугать всю округу!

Ла Тремуй почтительно развернулся к принцу.

– Вы не задавали никаких вопросов, ваше высочество. А мне, как вы понимаете, трудно было поверить, что поручение обставили так… подло. Особенно, после слов о благе Франции. Грешным делом.., всего на мгновение.., мне тоже показалось, что.., да простит меня герцогиня.., что её светлость что-то от вас скрывает. Но теперь… Теперь я вижу, как ошибался и обманывался. И, если господин Дю Шастель сейчас меня арестует, я приму застенок, как возмездие за собственную глупость.

Сказав это, Ла Тремуй склонился ещё ниже. Ему не нужно было видеть выражение их лиц. Дофин своё сочувствие особенно и не скрывал, а мадам Иоланда и Дю Шастель, думая, что он не видит, переглянулись так выразительно, что Ла Тремую пришлось согнуться, как можно ниже, иначе они, упаси Господь, заметили бы торжество в его глазах.

– Никто вас не арестует, успокойтесь, сударь, – небрежно махнул рукой Шарль. – И, если в Труа всё для вас так плохо, вам следует, пожалуй, поблагодарить нашу королеву за то, что отправила вас сюда, подальше от глаз Бургундского герцога.

Ла Тремуй пылко вскинул голову.

– О, ваше высочество!.. Я не смел даже надеяться… Неужели вы позволите мне остаться и служить вам?!

– Конечно…

– Конечно, его высочество подумает и даст ответ чуть позже, – быстро вмешалась мадам Иоланда.

Она прекрасно знала, как рад бывает Шарль любому, перешедшему на его сторону. Но этот господин не был в её представлении тем человеком, которому следовало раскрывать объятия.

– Для начала, я бы хотела сама переговорить с вами, мессир… Вы прибыли из Труа, и могли бы рассказать нам о настроениях, которые там витают.

– Увы, мадам, – повернулся к ней Ла Тремуй, – я всей душой готов служить вам, но боюсь год, проведённый в деревне, сделал из меня глухого провинциала. Единственное, что откровенно бросается в глаза – это явный разлад между королевой и герцогом.

– С чего вы взяли?

– Но вы же слышали, они шпионят друг за другом, значит, не доверяют…

– Ничего это не значит! – Мадам Иоланда раздражённо дернула плечом. – Они могли всё разыграть, чтобы вернее внести разлад между мной и его высочеством Шарлем. А вы… Вы ведь тоже могли быть в курсе. И, точно так же, могли разыграть свою историю…

Ла Тремуй медленно поднялся с колена.

– Вы совсем не оставляете мне чести, мадам.

– Я пытаюсь разобраться…

Внезапно Шарль поднялся со своего стула.

– А мне уже все ясно. Женщина, которую, по недоразумению, считают моей матерью, вместе с треклятым Бургундским герцогом, никак не могут рассорить нас с вами, матушка. Но они забыли, что я давно не прежний мальчик и не завишу больше от мнения тех, кто меня окружает! Теперь у меня есть двор, парламент и даже собственная армия! И отныне я никогда больше не позволю себе в вас усомниться. А господин Ла Тремуй пускай отправляется со мной обратно. Если он приехал шпионить, Ла Ир не даст ему такой возможности, но честному человеку при моём дворе всегда рады. Особенно, если этим можно позлить королеву…

Лицо Ла Тремуя просияло благодарностью.

– А если вы, матушка, считаете, что я поступаю опрометчиво, – продолжил Шарль, – то позвольте мне так поступить, чтобы доказать всем, и в первую очередь своим врагам, что я никого больше не боюсь…

– Ну, что вы скажете, Танги? – спросила мадам Иоланда, когда дофин и бесконечно кланяющийся Ла Тремуй оставили их наедине.

– Мне всё это не нравится, ваша светлость.

– Мне тоже.

Стоя у окна герцогиня рассеянно ответила на поклон дворян, приехавших с Шарлем из Пуатье. Проходя через двор, они заметили её светлость и почтительно сняли шлемы.

– А больше всего, мне не понравились последние слова Шарля. Я, конечно, желала бы видеть в нем короля, принимающего самостоятельные решения, но пока он не готов. Нынешние времена могут потребовать решений неоднозначных, тень от которых ляжет на его будущее правление. А коль скоро корону на голову Шарля должна возложить Дева, посланная Господом, он просто обязан быть чист и безгрешен. До сих пор мне удавалось следить за этим, но, видимо, в новом парламенте нашлись умники, которым не терпится самим оказывать влияние на будущего короля.

Мадам Иоланда отошла от окна. Её лицо для произносимых слов было слишком спокойно. И Танги, изучивший небезразличным сердцем все оттенки его выражений, понял, что она сосредоточена больше обычного, поэтому не позволяет себе ни гнева, ни страха, ни растерянности.

– Что нам теперь делать, мадам?

– Для начала, я поеду вместе с вами в Пуатье и буду настаивать в парламенте на ускорении переговоров и на необходимости пойти на уступки герцогу…

– Значит, наши планы не изменились?

Мадам Иоланда ответила не сразу. Задумчиво покусывая губу, она стояла перед Дю Шастелем, глядя сквозь него, сквозь стены этой комнаты, как будто рассматривала что-то вне времени и окружающего её пространства. Потом вздохнула, совсем по-женски.

– А что мы можем изменить, Танги, если ничего толком не знаем? В предательство Карла Лотарингского мне не верится. Будь так, королеве ли, герцогу, или им обоим, достаточно было попросить его написать мне и сообщить, что им всё известно, не прибегая к услугам этого скользкого Ла Тремуя. Но они даже не взяли Карла в Труа. Держат подальше и, видимо, под строгим надзором, поэтому от него нет вестей. Так что, нам остаётся только принять, как данность, что герцогу и, может быть, королеве что-то известно, и дожидаться начала переговоров. Всё равно, не пригрозив и не поторговавшись, они никаких решительных шагов не предпримут. А когда станет ясно, чего им надо, мы тоже что-нибудь придумаем. И, может быть, поймём, каким образом наша тайна раскрылась…

Но, увы, та самая Удача, которая без устали улыбалась Ла Тремую, в те же самые дни от мадам Иоланды решительно отвернулась.

За сутки до того, как она была готова выехать в Пуатье, примчался запыленный и встревоженный гонец из Анжу. Он сообщил, что сын герцогини Луи, по её настоятельному требованию продолжавший дело отца в Сицилии и Неаполе, был привезён из очередного похода в тяжёлом состоянии. Охваченный эпидемией Неаполь, отбился от завоевателей заразой. И мадам Иоланда, дав Дю Шастелю подробнейшие наставления и обязав его писать ей, как можно чаще, помчалась в Анжер.

Первое же письмо от Танги пришло в начале лета и содержало подробный отчёт о парламентских заседаниях, (к слову сказать, весьма единодушных), по вопросу возобновления переговоров с герцогом Бургундским. Вслух об уступках никто не говорил, но иносказательно почти все приближённые к дофину министры высказались «за». В результате, уже в июне, дофин Шарль и Жан Бургундский встретились, наконец, в Пуальи де Фор и кое-как заключили формальное перемирие. Ни о каких других делах герцог вопреки ожиданиям даже не заикнулся. Видимо, отсутствие мадам Иоланды заставило его потерпеть. Но, заключая мир, он потребовал таких поправок по некоторым пунктам, что становилось ясно – вторая встреча совершенно необходима.

«Был бы рад преподнести Вам эту новость, как хорошую, – писал Танги, – но что-то в местных настроениях мне не нравится. ещё вчера здесь царило полное единодушие, теперь же спорят и задираются по любому поводу. Его высочество стал крайне раздражителен. Часто уединяется в своих покоях с де Жиаком и, вызывающе откровенно приблизил к себе Ла Тремуя…»

В ответна это встревоженная мадам Иоланда высказала пожелание, чтобы за Ла Тремуем, как за возможным шпионом, присмотрел Ла Ир. И отдельно попросила мессира Дю Шастель добиться переноса второй встречи с герцогом на начало июля. «Надеюсь, к тому времени мой сын окончательно поправится, и я приеду…»