Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

– Боюсь, со свадьбой придётся подождать, – забросил наживку Рене.

– Что так? – удивился епископ. – Неужели Лотарингца задели, наконец, за живое наши французские дела?

– Его светлость ими весьма озабочен. Но об этом в двух словах не расскажешь.

Юноша приготовился к тому, что сейчас последует предложение не стесняться временем и рассказать. Он даже передвинулся так, чтобы удобней было наблюдать за лицом де Бара. Но тот всего лишь легко пожал плечами.

– Тогда, оставим пока любезного герцога в покое… Всё равно, твоя матушка взяла с меня обещание, что без неё мы ни слова не скажем о делах. Так что, повернись, милый юноша и дай-ка мне рассмотреть тебя получше… Чёрт побери, какой прекрасный костюм! Это французский портной, или итальянский?..

Разочарованный Рене послушно раскинул руки и медленно повернулся перед епископом, со смесью восхищения и недовольства думая о матери, которая подстраховалась и здесь. Интересно, чего она так опасается? Или кого?..

В течение почти что часа они подробно беседовали ни о чём, пока в саду не сгустились сумерки и не появилась, наконец, сама мадам Иоланда. Словно компенсируя не самый материнский приём утром, она, первым делом, ласково погладила сына по волосам. Но, уже в следующее мгновение, решительно уселась на скамью и потребовала, как можно подробнее рассказать обо всех Лотарингских делах и о том, что герцог Карл просил передать на словах.

– И можешь не опасаться лишних ушей, – добавила герцогиня, видя, что её сын с сомнением поглядывает на заросли густого кустарника. – В этом саду хороший смотритель, а у него толковые подмастерья. И в их преданности я не сомневаюсь…

Рассказ Рене много времени не занял. Очень коротко он упомянул о том, что Жанна делает успехи в занятиях, обошёл молчанием всё, что касалось их последней встречи и поведал про заботы Карла Лотарингского, вызванные предложением королевы занять должность коннетабля при её дворе. При этом, особо выделил, что желание герцога это предложение принять вызвано только суровой необходимостью и беспокойством об их общем будущем. А потом упомянул и про надежды Карла на то, что именно брачный договор между Лотарингией и Анжу станет солидным перевесом в пользу дофина, и не даст герцогу Бургундскому слишком уж заноситься, составляя условия будущего союза.

Мадам Иоланда слушала очень внимательно, не перебивая. С епископом она не переглядывалась, словно того здесь и не было. Однако, когда Рене закончил, сразу же вопросительно посмотрела на дядю.

– Ну, что вы думаете, ваша светлость?

– Резон в этом есть, – сказал епископ после короткого обдумывания. – Но нам придётся очень постараться, чтобы уладить это дело здесь, со стороны дофина.

Мадам Иоланда вздохнула.

– Я тоже согласна со всеми доводами герцога Карла, но, что он сделает если Бургундцу уже известно наше желание породниться с Лотарингией? Ни я, ни вы особой тайны из этого не делали. И, хотя на каждом углу об этом тоже не трубили, достаточно лёгкого слуха, чтобы новость разлетелась быстрее английских стрел ко всем, кто в ней заинтересован… Боюсь, его светлость на своей новой должности легко может оказаться заложником, которого придётся потом «выкупать» ценой унизительных условий будущего договора…

– Да, такое может быть, – согласился де Бар, – но, возможно, у герцога Карла есть в запасе ещё какие-то доводы, не так ли, Рене?

Потупившись, молодой человек отбросил носком сапога мелкий камешек из-под ноги и тихо произнёс:

– Да, есть…

Потом, не глядя в лицо матери, раздельно и очень весомо выговорил:

– Его светлости известно о суеверии Бургундца, поэтому, на крайний случай, он просит у вас дозволения рассказать ему о Деве, которая, согласно пророчеству, уже растёт на Лотарингской земле.

Рене был уверен, что сейчас последует взрыв негодования и возмущённый категорический отказ, который бы его успокоил, но мадам Иоланда только откинулась на спинку скамьи и задумчиво повела бровями.

– Рассказать о девочке?.. Но зачем? Это ему ничего не даст… Да, согласна, все знают, что после турецкого похода герцог Жан стал очень чуток к пророчествам. Но нельзя забывать, что он ещё и большой прагматик, и человек крайне нетерпеливый. От любого действия ему требуется мгновенный результат, пусть даже и кратковременный. Сейчас Бургундец вряд ли примет в расчёт, что за Девой поднимется такая мощная сила, как рабы и мастеровые. Опасности в ней он не увидит, потому что сам только что поднял такую силу в Париже и с лёгкостью её усмирил. А различие между чернью, поднятой для разбоя и рабами, идущими насмерть за веру, выше понимания его светлости. Скорее он посмеется над Карлом, изобразив ему, какие лица будут у всех наших герцогов, если во главе их поставить простую крестьянку…

– Ну, положим, крестьянка не совсем простая, – с усмешкой заметил епископ.

– Кем на самом деле является эта девочка нашим высокородным рыцарям мы сообщим сами, позднее, да и то, если действительно будут «делать лица», – ответила герцогиня. – Но Жану Бургундскому говорить об этом ни в коем случае нельзя! Как только он, или королева узнают… Не хочу этого даже представлять, но они избавятся от девочки, не задумываясь. В известном смысле, любой бастард с каплей королевской крови может оказаться ещё одним опасным претендентом на престол. А у нас их итак избыток. Вы согласны, дядя?

– Да, конечно.

– А ты, Рене?

Обрадованный тем, что появилась возможность прояснить для себя хотя бы часть тайны юноша придал лицу самое простодушное выражение и доверительно сообщил:

– Я почти то же самое сказал герцогу Карлу, матушка. Но он считает, что именно для такого случая отец Мигель воспитывает в Домреми другую девочку, как двойника…

– ЧТО?!!!

От вырвавшегося у герцогини крика, стало не по себе даже епископу. Но многолетняя привычка держать себя в руках не дала мадам Иоланде полностью поддаться гневу. Она только широко распахнула глаза, приложила руку к груди и глубоко втянула воздух. Однако Рене больше всего поразила не столько эта мгновенная ярость, сколько выражение страха, которое он даже вообразить не мог на лице матери.

– Карл с ума сошёл?! – всё ещё взволнованно выдавила из себя герцогиня. – Ему немедленно надо написать, чтобы даже думать забыл об этой девочке! Пускай соглашается на должность, пускай выкручивается там, как хочет, но без упоминаний о Деве, иначе никакого брачного договора и никакой поддержки с моей стороны!

– Виоланта, успокойся, – осторожно тронул её за плечо епископ. – Ничего страшного ещё не произошло. Напишем герцогу, и он никому ничего не скажет.

– Когда произойдет, волноваться будет поздно! – снова чуть не взорвалась гневом герцогиня. – Если Карл считает, что союз с Бургундцем это то, что нам сегодня необходимо – пускай! По крайней мере, хоть на первых порах, его светлость, герцог Жан обманется, полагая, что всё предусмотрел, и всё в его планах сработало. Нам какое-никакое время на этом можно выгадать. Но лучше я здесь попытаюсь уговорить дофина сделать первый шаг к примирению, чем герцог Карл там будет строить хитроумные ловушки, в которых мало что смыслит! Уж и так, благодаря ему, придется теперь думать, как побыстрее убрать первую девочку из Нанси и потратить уйму драгоценного времени, убеждая собравшихся здесь, что Лотарингия наш союзник, несмотря на то, что её герцог собирается служить королеве…

– Но зачем убирать из Нанси девочку? – удивился епископ.

– Затем, что ПОКА ничего страшного не случилось… Я не имею права рисковать, даже если появляется хотя бы намёк на опасность

– И, как ты собираешься это сделать, Виоланта? Всё было подготовлено слишком тщательно, чтобы вот так, в одночасье, это ломать… Где ты намерена её теперь прятать?

– Надо подумать…

Герцогиня потёрла лоб рукой.

– Кажется, года три назад, мы заменили коменданта Вокулёра, не так ли?

– Да, – кивнул епископ. – Там теперь Робер де Бодрикур – сын Льебо, моего камергера.

– Очень хорошо… А этот.., муж кормилицы де Вутон.., Арк, кажется?

– Да. Жак.

– Он ведь дворянин?

– Был когда-то, но лишен дворянства из-за крайней нищеты.

– Неважно… А есть ли там поблизости какое-нибудь поместье или замок, которые можно выставить на торги?

Епископ пожал плечами.

– Есть поместье в Грю… и замок Шато д'Иль. Если тебе надо, я готов их предоставить…

Герцогиня мгновение думала, что-то прикидывая в уме. Наконец, сказала:

– Да… Я хочу, чтобы замок, как можно скорее, был выставлен на торги, а господин Арк внезапно получил наследство и купил его. Затем, пусть этот ваш Бодрикур даст ему какую-нибудь должность – дуайена, генерального откупщика, командира местных лучников… Одним словом, что угодно, лишь бы семейство Арк стало жить обособленно, не на виду у всей деревни… Глаза крестьян слишком остры, а мне надо, незаметнее чем когда-либо продолжать готовить девочку к её миссии. Теперь она станет жить у прежней кормилицы, но под строжайшим секретом… Может быть, даже под видом мальчика.

Мадам Иоланда вздохнула и прибавила совсем тихо, обращаясь не столько к дяде и сыну, сколько к самой себе:

– Видимо пришла пора объединить душу и тело…

Той ночью Рене не спалось.

Деловитая озабоченность матери и епископа не позволила ему настаивать на объяснениях. А робкий вопрос о том, кем же всё-таки являлась девочка из Домреми, остался без ответа.

– Не сейчас, Рене, – почти огрызнулась мадам Иоланда. – Со временем, ты всё узнаешь, а пока будь здесь и наблюдай. В Лотарингию не возвращайся.., во всяком случае, в ближайшее время. И держи язык за зубами. Если мы не сумеем быть убедительными, завтра ряды наших сторонников значительно поредеют, поэтому, лучше пока молчком всё хорошенько обдумать.

Она очень быстро ушла из сада, попросив епископа составить письмо для герцога Лотарингского, которое потом подпишет.

– А мне, видимо, придётся всю ночь убеждать Шарля в необходимости союза с Бургундским убийцей. Он его теперь иначе не называет, – добавила она на прощание.

Рене с епископом остались вдвоём. Но, в ответ на вопросительный взгляд юноши, Де Бар сразу поднял руку и предупредил:

– Не спрашивай ни о чём. В этом деле я только подмастерье твоей матушки. Но, поверь, она прекрасно знает, что делает…

Пришлось снова размышлять самостоятельно. Только теперь, прорвавшийся на мгновение гневи страх матери позволили делать это уже не настолько вслепую, как раньше. Версий в голове у юноши они породили достаточно, но, после обдумывания, все были отвергнуты, как недостойные волнений мадам Иоланды, кроме одной-единственной. Той, по которой девочка из Домреми выходила Девой Спасительницей, напророченной давным-давно незабвенным Мерлином и Бедой Достопочтенным.

Впервые подумав об этом, Рене недоверчиво усмехнулся. После всех премудростей, вычитанных в рукописях герцога Лотарингского в чудеса он, конечно, верил, но не в такие. К примеру, история о короле Артуре, выдернувшем меч из камня, не казалась ему сказочным вымыслом, как и другие подобные легенды. Достаточно должным образом укрепить дух и сознание, чтобы совершать действия, несовместимые, казалось бы с человеческой слабостью. И, чем глубже в древность уходили легенды, тем охотнее Рене верил в их правдивость, потому что ни минуты не сомневался – древние ЗНАЛИ! Твёрдо знали про то, что человек, созданный по высшему образу и подобию, тоже триедин. Дух, Сознание и Тело должны развиваться в нём в равной степени, переплетаясь, словно пряди длинных волос в тугой косе. С самого рождения, когда высший Разум, (подаренный в момент величайшего таинства появления новой жизни в чреве матери), ещё сохраняется в ребенке, достаточно всего нескольких посвящённых рядом, чтобы начать «плести» эту косу, превращая человека в земное подобие Создателя. И тогда, в абсолютном триединстве, словно ветер, заворачивающийся воронкой в чаше холмов, появляются невиданной силы возможности. И Дух может покинуть израненное Тело на три дня, и вознестись в самые высокие сферы за исцелением и знанием, которое передаст Разуму для нового возрождения. Человек воскреснет, а раны на нём затянутся. Только для этого нужно полное уединение в замкнутом пространстве, о чем тоже знали посвященные древнейших времен, выдалбливая в скалах пещерки с узким отверстием, или вытёсывая из огромных каменных монолитов ящики-саркофаги. При этом и «пробки» для пещер, и каменные же крышки для саркофагов весили ровно столько, чтобы сдвинуть с места и поднять их могло определенное количество людей. И, разумеется, не случайных…

Юноша искренне восхищался тем, что узнавал. Но, к великому сожалению Рене, после трагедии древнего Массада и поголовного истребления катаров триста лет назад, часть знания была утеряна, количество посвященных сократилось до единиц, а всё, что касалось тайных мистерий древности было объявлено вреднейшей ересью, которую, опасаясь даже говорить о ней, выжигали повсеместно кострами, обкладывая еретика мокрой соломой, чтобы мучениями Тела нарушить гармонию триединства.

Рене часто размышлял о том, почему всё стало именно так? И однажды в голове его появилась совершенно крамольная мысль. Что если царство дьявола на земле установилось именно с приходом нынешней, воинствующей и непримиримой церкви, со всеми её крестовыми походами, расколами и многочисленными, растекающимися в разные стороны, словно мутные ручьи, толкованиями священных писаний. Да и сами эти священные писания стали таковыми по воле людей, тщательно их когда-то отобравших из богатого наследия древних, и подправивших по собственному разумению. Теперь Дух был посажен на цепь убеждений о собственной ничтожной заземлённости, Разум заперт в клетке раз и навсегда установленных канонов, а Тело следовало умерщвлять, отказывая ему в любых удовольствиях. Этому последнему пункту одни предавались с фанатичной убеждённостью, что только таких бессмертный дух сможет подняться к высшему озарению. А другие, так же фанатично стремились ублажать только тело, находя особую сладость в запретном. Между ними, как между жерновами, перетирались сомнениями ищущие и мыслящие, а совсем в стороне, если, конечно, они ещё оставались, стояли единицы посвящённых.

Ни себя, ни герцога Карла, ни кого-либо ещё из известных ему членов приората, Рене истинно посвящёнными не считал. Слишком зависимы все они были от своего времени, войн, и политики. Но зато твердо верил, что если на этом свете требовалось Чудо, то создавать его следовало собственными руками, как раз так, как делала мать, герцогиня Анжуйская. Само же по себе это Чудо на головы свалиться не могло именно потому, что слишком плотные шоры надели на всех время, война и политика. И, уж конечно, совсем глупо было думать, что где-то в обычной деревне, в семье, хоть и не крестьянской, но вряд ли озабоченной чем-то, кроме земных, насущных дел, могла появиться девочка, которая, если верить отцу Мигелю, от рождения пребывает в состоянии абсолютной, триединой гармонии, сравнимой с той, что была на этом свете, разве что у Спасителя…

Оруженосец, спавший на сундуке у двери, сладко всхрапнул. И Рене невольно позавидовал. «Воистину, многие знания рождают многие печали, – подумал он. – В том числе и бессонницу от раздумий. Но матушка так испугалась за безвестную девочку из Домреми, что поневоле задумаешься…»

Он откинул полог кровати и посмотрел в окно. Темнота за ажурным переплетением уже наливалась молочным перламутром, гася звёзды. Значит, скоро рассвет. И скоро снова задышит, завозится всё это людское скопище, оторванное от привычной жизни расчётливой политикой.

– Как мы все глупы, – пробормотал Рене, снова откидываясь на подушки.

Ему безумно захотелось спать. Но за закрытыми глазами, в шаге от сладкого провала во временное небытие, благодарный мозг вытолкнул на поверхность подсказку. «Чем сложнее кажется задача, тем проще её надо решать. А что может быть проще, чем поехать и посмотреть самому?!». Матушка, правда, не велела пока возвращаться в Лотарингию. Но девочки теперь будут жить вместе, и, значит, надо просто-напросто убедить мадам Иоланду в необходимости его присутствия возле Жанны. Для этого и веский аргумент имелся – ведь именно ему удалось к развивающемуся Телу девочки «подплести» новый уровень её Разума… Правда, совесть внутри возмущённо попыталась поднять голос, но Рене, поколебавшись, велел ей замолчать.

«Всё допустимо, если цель того стоит»…

Бурже

(июнь 1418 года, продолжение)

Дофин вошёл в переполненный людьми каминный зал высоко подняв голову, с глазами покрасневшими, но сухими и одетый, как и все остальные, по-походному – в лёгкий панцирь, укрывавший его от шеи до бёдер, с надетым поверх нагрудником и прикреплёнными нарамниками. Такой воинственный и решительный вид произвёл на собравшихся благоприятное впечатление. Все они, уверенные, что сейчас их призовут к ответным решительным действиям против Бургундца, на которые каждый был готов со дня захвата Парижа, склонились и попятились от двери, чтобы освободить дофину проход к специально приготовленному помосту.

Шарль прошёл по этому коридору медленно, оглядывая склонённые перед ним головы и бормоча приветственные слова особо именитым рыцарям в первых рядах. Перед самым помостом он замер, коротко оглянулся на идущую позади герцогиню Анжуйскую, но тут же отвёл взгляд, нервно и глубоко вздохнул и резко повернулся лицом к залу.

– Мессиры, – голос дофина прозвучал тихо, но твёрдо, – я счастлив видеть в вас не столько подданных, сколько друзей, оставшихся со мной в эти трудные дни. И твёрдо уверен – если Господь даровал мне вашу дружбу, он даровал мне и жизнь…

Одобрительный гул был ему ответом.

– На сегодня мы имеем двух врагов, – слегка повысив голос продолжил дофин. – Двух.., с каждым из которых в одиночку не управиться. Я знаю, что многие из вас готовы, хоть сегодня, двинуться на Париж, безо всяких шансов на успех. Но я так же знаю, что не в праве рисковать людьми, доказавшими свою верность. Знаю, что некоторые надеются на новый договор с английским королём, хотя, в этом случае, риску подвергается сама корона Франции, на что я тоже права не имею, ни перед вами, ни перед Господом…

Шарль перевёл дух, избегая напряжённого взгляда мадам Иоланды, потом заговорил снова, с явным усилием разжимая сведённые челюсти.

– Известно мне и то, что никому из вас не пришла в голову идея договориться с герцогом Бургундским, так подло нас предавшим. И за это я всем глубоко признателен. Но сегодня, руководствуясь теми соображениями, что из двух зол надо выбирать меньшее, сам хочу предложить рассмотреть возможность такого договора.

Сказав это, дофин неловко повернулся, взошёл, наконец, на помост и сел, хмурясь и покусывая губу, предоставляя собравшимся хорошенько осмыслить его слова.

Зал перед ним словно онемел. Только Жан Бретонский, прокашлявшись, осторожно спросил:

– Ваше высочество действительно полагает это зло меньшим?

– Нет, – почти выкрикнул в ответ Шарль, – если вы сумеете предложить мне такой договор с Монмутом, по которому он откажется от любых военных действий на французской территории и от собственных притязаний на трон моего отца!

В зале загудели.

– Но Бургунцу нельзя доверять! – перекрыл нарастающий гул голос «Ла Ира». – Об этом мог бы хорошо рассказать герцог Луи Орлеанский, который тоже пытался заключить с ним договор… Жаль только, что герцога убили!

– Он договора подписывает секирами! – тут же подхватил Аршамбо де Вийяр, чей воспитанник, граф Дюнуа, бастард герцога Орлеанского, уехавший в Париж вместе с дофином, был захвачен бургундцами и, хотя по слухам был ещё жив, тем не менее, содержался в тюрьме, как какой-то преступник.

В зале загудели сильнее.

Молчаливое изумление после слов дофина быстро сменялось негодованием. Никто не ожидал ничего подобного, особенно после военных приготовлений, которые велись в Бурже все последние дни. Сильнее всех возмущались рыцари, окружившие Пьера де Жиак, асам он только лихорадочно сверкал глазами, и вертел во все стороны головой, чутко улавливая общее настроение и высматривая тех, кого можно будет привлечь в оппозицию.

– Констанцский собор недавно избрал единого папу, можно пригласить его легата третейским судьей, – попытался вставить слово Теодоро Вальперга.

Но его предложение только подлило масла в огонь – всем было известно, что новый папа благоволит герцогу Бургундскому. Итальянец замолчал и отступил, переглянувшись с Бареттой, который хмуро наблюдал за происходящим, не произнося ни слова. Молчали и герцоги. Они, словно заранее зная обо всем, столпились возле мадам Иоланды и непроницаемо ждали, когда страсти улягутся.

Шарль на своем помосте побагровел. Голова его втянулась в плечи, как в прежние времена, когда ещё были живы более любимые двором братья, а от него никто ничего не ждал, кроме неуклюжих глупостей. Набычившись и замерев, он стал похож на собственное изваяние, все чувства которого собрались в одних только глазах, страдальчески перебегающих с лица на лицо. И Рене, так и стоявший с епископом возле выставленных доспехов, подумал, что ещё чуть-чуть, и дофин совсем сгорит со стыда, дрогнет и закричит на весь зал, что тоже не хочет никакого союза с «Бургундским убийцей».

– Почему матушка ничего не сделает? – обеспокоенно спросил он.

– Потому что сейчас мой выход, – ответил епископ.

Смиренно сложив руки, он протиснулся сквозь негодующую толпу в центр зала и встал прямо против «рыцаря без упрека», мессира де Барбазана, к которому в основном и обращался, когда, заинтригованный его выходом зал слегка притих.

– Позвольте мне, господа, сказать несколько слов. Это наше единодушное негодование воистину прекрасно, потому что лишний раз доказывает и нашу решимость, и преданность закону и престолу. Но, отдав дань поверхностному чувству, давайте уже обратимся к голосу разума… Или к трезвому расчёту, что несомненно более подходит к такому шагу, как договор с герцогом Бургундским.

Епископ помолчал, убеждаясь, что все слушают его достаточно внимательно и продолжил:

– Представим на минуту последствия других наших шагов. Предположим, что союз с Бургундцем будет сегодня отвергнут, и уважаемое собрание решит обратиться за помощью к английскому королю. Предположим даже, что его светлости, – поклон в сторону герцога Бретонского, – удастся снова получить от Монмута отсрочку в военных действиях, а возможно и реальную поддержку в отвоевании Парижа. Но, что нам это даст? Кратковременную победу, за которую потом придется отдать втрое больше, чем мы получим сейчас!

– Мы освободим короля, – сдвинул брови мессир де Барбазан. – Пускай он болен, но жив, и до сих пор ни в каких регентах не нуждался. Покойные герцог Филипп, Луи Орлеанский и граф Арманьякский, упокой Господь его душу, конечно, имели определённые, скажем так, «полномочия», но никогда не забывались настолько, чтобы, превышая их, создавать собственный двор и править страной, узурпируя власть…

– Только Арманьяк казнил всех без разбора, поэтому весь Париж так жаждал его смерти, – громко хмыкнул «Ла Ир».

– Чернь, поднятая для разбоя, ещё не Париж! – взвился «рыцарь без упрека».

Но епископ успокаивающе поднял обе руки.

– Не стоит тревожить души усопших обвинениями, которые нам не принадлежат. Граф действовал, как лекарь, который причиняет боль, чтобы, вскрыв язвы, их прочистить. Поэтому и не был популярен. Но лучше ли поступает сейчас королева?!Словно хитрая лиса она зализывает эти язвы, разнося заразу по всему телу, а тело это, не что иное, как Франция! Объявив себя регентшей и созвав собственный парламент, её величество всему миру показала, что намерена править сама, притом, что законный государь, её муж, жив! К величайшей общей радости католического мира, закрывшийся в апреле Констанцский собор положил конец великому расколу нашей церкви и дал нам единого папу, который мог бы выступить против подобного произвола. Но с другой стороны, к величайшему нашему огорчению, его святейшество, Мартин Пятый, получил в свои руки отнюдь не землю обетованную, но, покрытое трещинами раздоров поле боя, где пока празднует победу английский король. В такой ситуации глупо ждать от понтифика, только-только вступившего на свой, ещё непрочный, тяжёлый путь, что он пойдёт против сильнейшего. А Монмут регентство королевы принял, полагая, что женитьбой на принцессе Катрин обеспечит себе право наследования французского престола в обход дофина Шарля. Поэтому, господа, легко может получиться так, что, одной рукой помогая нам в борьбе с герцогом Бургундским, он другой рукой схватит нас за шиворот, как изменников и заговорщиков, поскольку, все здесь прекрасно понимают, что выступая против герцога, мы выступаем и против королевы тоже.

Епископ снова помолчал, ожидая, когда смысл его слов окончательно до всех дойдёт, и с удовлетворением отметил про себя, что многие уже не фыркают с негодованием через каждое слово, а молчат, хоть и сердито, но задумчиво.

– Что же в такой ситуации может предложить ваша светлость? – спросил де Барбазан. – Если вы видите какой-то выход, то поделитесь с нами. А то я начинаю думать, что положение совсем безвыходное.

– Почему я?! – едва ли не возмущенно изумился епископ. – Господь велик, и в своей мудрости послал нам наследника престола, вполне способного принимать решения. А если я позволил себе сейчас вмешаться, и на минуту отвлёк ваше внимание, то лишь для того, чтобы страсти в этом зале поскорее улеглись. А ещё потому, что вчера вечером, как исповедник его высочества, имел высокую честь видеть, как тяжело далось нашему дофину его решение. Этот тяжкий крест, подобно Спасителю, он принёс сюда, к нам, и ожидает только понимания, как помощи…

Казалось, что молчание в зале можно резать мечом, таким плотным и напряженными оно стало. Потом еле слышно вздохнула мадам Иоланда. А следом за ней Гийом де Барбазан первым повернулся к помосту, где сидел дофин и, опустившись на одно колено, произнёс:

– Я готов выслушать всё, что скажет ваше высочество.

За маршалом последовали все ленгедокские рыцари. И тут же, словно в ответ, громыхнув оружием, преклонил колено «Ла Ир» со своими гасконцами, чем подал пример остальным собравшимся. В конце концов, стоять остались только де Жиак и его окружение, итальянские наемники, мадам Иоланда и Жан Бретонский, который с неудовольствием поглядывал вокруг

Всё ещё красный Шарль исподлобья осмотрел склонившихся перед ним.

– Я рад, мессиры, что вы готовы выслушать меня без раздражения, – выдавил он. – И сразу хочу заявить, что договор с Бургундским изменником мы намерены заключить не как подданные королевы-регентши, а как правительство законного наследника и будущего короля. Для этого, прямо сейчас следует избрать новый парламент – мой собственный – представительство которого заключит с Бургундцем такой договор, который король обычно заключает со своенравным вассалом, если стране угрожает опасность.

– Но два правительства, это неизбежный раскол! – тут же подал голос Жан Бретонский.

– Конечно, раскол, – холодно произнесла мадам Иоланда. – Но вина за него должна будет лечь на королеву. Это она всему миру показала, что его величество недееспособен. Значит, по всем законам, управление страной переходит к дофину, который уже давно не ребёнок, и мы, принимая его правление, действуем по правилам общепринятого порядка. В любой европейской стране поступили бы так, включая Англию. И Чёрный Принц Эдуард тому подтверждение…

– Но у нас сейчас другая ситуация!

– Закон ситуацию в расчёт не берёт.

Герцогиня вздернула подбородок и присела перед дофином, словно извиняясь за то, что осмелилась его прервать.

Шарль бросил на неё затравленный взгляд. Он боялся того, что делал. Боялся и не принимал. Но продолжал говорить уже начатое, цепко держа в памяти разговор, состоявшийся ночью и продолжавшийся почти половину сегодняшнего дня.

– Путь любого властителя – это путь компромиссов, – втолковывала ему мадам Иоланда. – Достоинство не в том, чтобы пробивать закрывающиеся пути собственным лбом, теряя при этом корону, а может и жизнь – оставьте это воинам и рыцарям на турнирах – но в том, чтобы находить достойную дверь там, где другие, как раз и колотятся лбами! Учитесь соглашаться с врагами, не теряя чести…

– Соглашаться?! – дофин сверкал на неё глазами белыми от бешенства. – Когда-то выучили меня совсем другому, матушка!

– Я всегда учила вас одному – сохранять свое достоинство даже перед лицом смертельной опасности. И сейчас призываю к тому же! Договор с Бургундцем так же опасен, как договор с английским королем, а может, и опаснее. Но у него есть одно преимущество – время. Вы можете тянуть его, не соглашаясь на условия, которые сочтёте неприемлемыми, можете выдвигать свои, которые сочтёт неприемлемыми он, но время, убывающее для него, даст вам возможность собраться с мыслями и, может быть, с новыми силами…

– Но время будет убывать и для меня! Вместе с людьми, потому что обязательно найдутся недовольные!

А это уже моя забота, Шарль, – улыбнулась мадам Иоланда, подавая ему лист бумаги. – Сейчас мы наметим ваш будущий парламент с учётом любого возможного недовольства…

И вот теперь, стараясь, чтобы голос его звучал, как можно увереннее, Шарль называл имена будущих министров перед затаившим дыхание залом.

– А известно ли вам, мадам, кого прочат в коннетабли при враждебном вам дворе? – тихо спросил Жан Бретонский, пользуясь тем, что внимание всех было приковано к дофину.

– Известно. Это Карл Лотарингский.

Бретонец придвинулся ближе, и ещё больше понизил голос:

– И, как это понимать? Стратегия, или просчёт?

– О чем вы?

– Судя по слухам, вы собирались с ним породниться… Вот я и задаюсь вопросом, состоится ли ТЕПЕРЬ эта свадьба?

– Время покажет, – пожала плечами мадам Иоланда.

– Я охотно подожду, – задумчиво проговорил герцог. – Но, позвольте узнать, что нас ждёт дальше?

– О чем вы?

– О том времени, когда союз с Бургундцем себя исчерпает, и войска Монмута, с Божьей помощью, может быть, будут остановлены…

– Откуда мне знать?

Герцог опустил голову и еле слышно прошептал:

– Подозреваю, мадам, что в этом зале только вы это и знаете…

В этот момент дофин произнёс:

– …В числе своих министров хотел бы видеть и вас, мессир де Жиак. Я очень надеюсь на вашу помощь.., и сейчас, и в будущем…

Все обернулись, а сам будущий министр, на глазах, сначала глупея, а затем озаряясь пониманием, задрожал от радости так же, как совсем недавно дрожал от негодования.

– Можете располагать мной, ваше высочество! Не ручаюсь за остальных, но я вас не подведу!

Герцог Бретонский, со странным выражением на лице, поджал губы.

– Кажется, я ошибся, ваша светлость. Судя по всему, наш дофин тоже знает, что будет дальше.