Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

– Так вы полагаете, что Бургундец ищет союза с дофином против Монмута? – догадался Рене. – И это теперь, когда сам же заставил его бежать?!

– Именно! – усмехнулся Карл. – И возможно, не так уж он и заставлял… Скорей всего наш дофин испугался слишком рано.

– Но зачем нужно было так нагло захватывать Париж?! Разве нельзя было просто договориться и оставить в живых и графа, и его сторонников, которые могли бы оказаться полезными?

– О, мальчик мой, не спеши. Здесь политика. С одной стороны, усыпить бдительность Монмута – дескать я верен договору. С другой, расправиться с давним врагом. И с третьей, показать дофину, кто в доме хозяин, хорошенько его напугать, подержать какое-то время в изоляции, а потом предложить союз на своих условиях, который тем вернее будет принят, чем сильнее испугается Шарль. Сам подумай, какую силу может он выставить теперь, когда нет графа Арманьякского и большинства его сторонников?! Только войска твоего старшего брата, собственную крошечную гвардию, и такие же крохи от тех, кто остался более-менее верен… Нет, это не войско. Но беда в том, что и сам Бургундец слишком увлёкся. Впереди английский король-победитель, которому уже мало интересен союз с Бургундией – он и сам всё завоюет. Да и брак с принцессой Катрин не может служить таким же сдерживающим фактором, каким он был, скажем, до Азенкура. Будь у власти одна только королева, она бы, не задумываясь, щедрой рукой отдала бы Монмуту всё за собственную спокойную жизнь. Но герцог Жан не таков, терпеть под боком превосходящую силу не сможет. Он хочет править, а не подчиняться. И наверняка уже просчитал, что с помощью хилого дофина сможет призвать под свои знамена тех, кто, как и я, до сих пор в драку не лезли, отогнать Монмута, а потом… Ну, тут я гадать не стану, но рискну предположить, что в условиях союзного договора с дофином обязательно будет хитрая закорючка, которая позволит Бургундцу и дальше удерживать власть, только теперь более законно! Для него это крепкий шанс, Рене. И герцог Жан ухватится за него мертвой хваткой, уж я-то знаю!

Глаза Карла Лотарингского азартно сверкнули. Он поднялся со стула почти без усилий и энергично потёр руки, то ли от холода, то ли от возбуждения.

– Теперь-то ты понимаешь, чего я хочу?

– Кажется, да.

– Мы немного повременим с оглашением и помолвкой, да, мой мальчик? Совсем чуть-чуть.., или столько, сколько потребуется… Я не хочу, чтобы Бургундец узнал заранее… Это, как игра в карты! Я соглашусь на должность коннетабля, дождусь, когда герцог Жан выложит на стол свой расклад, а потом.., только потом, Рене, предъявлю ему собственный козырь – брачный договор между Лотарингским домом и домом Анжу, плюс твоё герцогство! И, поверь, я знаю, что говорю, это будет такой кулак под нос, из которого Бургундия фигу уже не слепит!

Герцог нервно рассмеялся и почесал кончик носа.

– М-да… Как всё, однако, возвращается… Или вращается…

Он уже не чувствовал холода, несмотря на то, что уходящее на покой солнце понемногу подтягивало свои жаркие руки к горизонту. Зато кабинетная сырость кажется, передалась Рене.

– План прекрасный, Карл, и я готов ждать оглашения о помолвке сколько угодно, – проговорил он, ощущая неприятный холодок на спине. – Но, что если мы ошибаемся, и герцог Бургундский никакого союза с дофином не желает, но очень хочет, чтобы так думали вы? А потом, когда подумав, вы согласитесь стать коннетаблем и примете присягу, отступать уже будет поздно и останется только выполнять приказы…

Карл с нежностью посмотрел на юношу.

– Как я рад, что именно ты станешь моим зятем, Рене. Конечно, на этом свете всё возможно, и не я ли тебя учил рассматривать любые обстоятельства, как предмет, в котором скрыты тайники? Хорош был бы учитель, не следующий собственным указаниям. Однако, у меня есть ведь и другой козырь – «шут» без масти, способный бить любую карту, когда его объявляют… Он даст возможность повернуть ситуацию, как нужно, мне, и только мне. Но… Как раз тут без твоей помощи не обойтись, поскольку предъявить его я смогу только с позволения твоей матушки.

– Господи, – охнул Рене, – не хотите же вы рассказать Бургундцу о Жанне?!

– А почему нет? Чего ты так испугался? Тяжелее, чем теперь, положения у Франции не было. Королевство безусловно гибнет, как и предсказано, и слухи о Деве-Спасительнице только ждут своего часа. А Бургундец суеверен. После того, как Жан де Хелли под Никополисом услышал «голоса», предостерегающие от битвы с турками, а пуще того, после поражения, которое тогда случилось, герцог Жан стал очень чувствителен ко всякого рода предсказаниям. Я могу ему конфиденциально сообщить, что Дева уже появилась на моих землях и живет под моей опекой. И добавить, что только в моей власти выпустить её во главе всех в неё верующих, или позволить объединенным силам Франции и Бургундии самим остановить Монмута… Ты понимаешь, о чем я?

Рене, всё ещё испуганный, кивнул.

– Да… Править, а не подчиняться… Он, конечно, выберет второе…

– Но, с другой стороны, – продолжил герцог, – Дева-Спасительница не только моё дело. И мадам Иоланда, твоя матушка, никогда мне такого самоуправства не простит…

– А если Бургундец захочет увидеть Жанну, вы её покажете?

– Нет, конечно.

– Но он может представить это, как условие.

– Тогда я покажу ему ту, другую, с которой возится духовник твоей матери. И, возможно, именно для такого случая. Не рисковать же нам, в самом деле, настоящей!

О другой девочке Рене уже слышал, но мать строго-настрого запретила ему наведываться в Домреми, или что-то самостоятельно выяснять. Сказала, что дело там сложное, и Мигель сам во всем разберётся. Однако, священник уже давно не появлялся в замке, и никаких толковых сведений от него не поступало. Последний раз, перед самой смертью герцога Анжуйского, он вернул Карлу Лотарингскому древний манускрипт, и что-то долго и путано объяснял про девочку, которая «и так все знает и ни в каких иных знаниях не нуждается».

– Она – сама истина! – страстно убеждал Мигель. – И если вы ждете прихода Спасительницы, то возрадуйтесь и дайте вашим душам глаза, чтобы увидели себя изнутри и подготовились, ибо она среди нас!

Рене тогда едва не поверил, но герцог посчитал такую экзальтацию лишь легким душевным расстройством и быстро юношу разубедил.

– Я много видел помешавшихся после чтения манускриптов из моей кладовой, – говорил он. – Жаль. Отец Мигель казался человеком разумным. Он и меня едва не убедил в том, что крестьянка из Домреми какая-то особенная. Говорил, что она предсказала Азенкур… Хотя теперь, задним числом, таких предсказателей объявились сотни, хоть пруд из них пруди… И, знаешь, что ещё, мой мальчик – может и хорошо, что святой отец ошибся… Ей богу, я дал ему манускрипт…, и даже надеялся. Но потом поразмыслил и подумал, что не смогу решить, как с этим управиться, если окажется правдой… Ожидать чудо и получить его – две большие разницы. И я предпочитаю деятельное ожидание растерянному обретению…

Возможно, Рене все равно задумался бы о той девочке, поскольку интерес матери к Домреми не мог быть пустым. Но судьба распорядилась иначе. Молодой человек очень быстро обо всем забыл, сраженный пришедшим известием о смерти отца. И не вспоминал до той минуты, когда слова герцога о странной девочке не воскресили её в памяти, словно прошлогодний призрак.

– Нет, так тоже нельзя! – вырвалось у него.

– Так надо, Рене, – мягко, но с нажимом произнес герцог. – Только так мы заставим Бургундца заключить союз на своих собственных условиях. А уж какими именно они будут, предоставим решать от имени дофина вашей матушке. Или его святейшеству, епископу Лангрскому, который весьма смышлен в словесных хитросплетениях… Я с радостью уступлю им это право, поскольку желаю расплатиться за щедрый дар…

Герцог обнял Рене за плечи и слегка встряхнул.

– Ну, что ты вдруг загрустил? Какой ещё тайник во всем этом тебе мерещится?

– А что, если жажда власти в Бургундце настолько велика, что он подошлёт к девочке убийц, лишь бы не иметь никакой угрозы за спиной? – спросил Рене.

– И что? Пусть подошлёт, – ничуть не обеспокоился герцог. – Они же придут в Домреми, к той, к другой, а она всё равно не настоящая.

– Но и вы потом не сможете предъявить настоящую!

– Почему? – искренне удивился герцог. – Подменами все пользуются. Даже короли надевают корону на голову другого, чтобы обмануть противника. Всё можно, если цель того заслуживает. И запомни – заключая союз с тем, кто только и ждет удобного случая, чтобы воткнуть тебе нож в спину, всегда носи кольчугу, но не упускай шанс эту спину подставить. Пусть неприятель ошибется, сделает неверный ход, и всё! Он уже неправ на веки веков! Зато сам, если захочешь ударить, бей только тогда, когда найдешь все тайники.

Рене посмотрел герцогу в глаза.

– Я запомню, ваша светлость.

И улыбнулся.

«Всё можно, если цель того заслуживает». Почему бы и нет?

Молодой человек глубоко почитал герцога, но никто не говорил, что цели у них всегда должны совпадать. А Жанна, беззаботно скачущая по полю, до сих пор стояла перед глазами Рене странным, пристыживающим видением.

– Полагаю, раз помолвки пока не будет, я должен немедленно ехать к матушке, поддержать Шарля и рассказать им о ваших планах? – спросил он.

– Я рад, что ты всё понимаешь с полуслова.

– Тогда, с вашего позволения…

– Конечно, конечно, иди собирайся, мой мальчик! – Герцог ещё раз встряхнул юношу и отпустил – Бери любого коня и столько охраны, сколько сочтешь нужным. Мне не требуется официальное оглашение, чтобы заботиться о тебе, как о родственнике…

Рене низко поклонился.

Он больше не краснел.

Говорить сейчас о Жанне и о том, насколько убежденно уверовала она в своё предназначение смысла не было. Но, шагая к себе в покои по галерее замка, Рене, безо всяких угрызений прикидывал, как именно он разрушит стройные планы герцога, если появится хоть малейшая угроза для жизни девочки, которую он убедил в высокой, но такой непосильной для неё миссии. Теперь главной своей заботой юноша почитал безопасность Жанны… «Да и той, другой, тоже…», – почему-то подумалось ему.

Бурже

(июнь 1418 года)

– Матушка, за что мне это?! За что, матушка?!!!

Размокшим от слёз лицом Шарль уткнулся в колени мадам Иоланды, неловко скрючившись возле неё на маленькой скамеечке для ног.

– Я только-только начал жить, как принц! Со мной все считались! Граф… Он был заботливей родного отца! Он мог спастись.., бежать и бросить меня…

– Тсс. Не надо, не вспоминайте об этом, Шарль, – погладила его по голове герцогиня.

– Нет, я хочу, чтобы все знали! – упрямо и с новой силой запричитал дофин. – Граф Арманьякский пожертвовал собой, чтобы спасти меня!!! Он отвлёк их… Он оставался на месте до конца, пока дю Шастель не спрятал меня в Бастилии! Встретил врагов лицом к лицу, как воин… И погиб так страшно! Страшно! Я спать не могу, матушка, не то что договариваться с убийцами!

– Всё! Хватит!

Мадам Иоланда решительно встала, почти сбросив голову дофина с колен.

Она не хотела, чтобы Шарль без конца себя казнил вместе с несчастным графом Арманьякским…

Послухам, коннетабля Франции мучили на протяжении трёх дней, кусочками сдирая с него кожу. Вроде бы говорили, что Изабо велела поставить для себя стул в пыточной и упивалась каждым криком и стоном. Но как раз в это многие не верили, считая, что слухи слишком преувеличены. Однако, мадам Иоланда не сомневалась – королева, растерявшая почти всё, что имела и получившая взамен всего лишь иллюзию власти до поры, до времени, способна и не на такое.

– Перестаньте плакать, Шарль, – почти приказала герцогиня. – Вы не сможете воскресить умершего. Для этого надо, чтобы Господь спустился с небес и вмешался в творимые бесчинства. Но пока он не спустился, вы – носитель крови Божьих помазанников – остаетесь единственной надеждой тех, кто здесь собрался! Поэтому вставайте, утирайте слезы и идите за мной к вашим подданным, пока они не начали думать, что на смену королю безумному приходит король безвольный.

В каминном зале замка действительно собралось целое представительство из прежних сторонников Бернара д'Арманьяк, рыцарей, оставшихся без своих сюзеренов после Азенкура, тех, чьи земли находились на севере страны и были уже захвачены, атак же тех, кого победа бургундцев во внутреннем противостоянии, в принципе, не слишком задевала, но кто не мог оставаться безучастным к судьбе гибнущего государства. Были здесь и люди, прибывшие по особому приглашению мадам Иоланды. В ожидании дофина, когда, возбужденно переговариваясь, все разбились на группы «по интересам», они стояли немного особняком – бергамец Бартоломео Баретта и задумчивый Теодоро Вальперга – итальянские наемники на службе Франции, ещё ничего не решившие, но уже понимающие свою нужность. А также капитан Суассона Гишар Бурнель и маршал Лангедока Арно Гийом де Барбазан, имевший прозвище «Рыцарь без упрёка», а потому, без колебаний приведший целый отряд на помощь дофину.

– Противодействие законной власти есть бесчестье! – говорил он, воинственно сжимая рукоять драгоценной «пощады» у себя на боку. – Я никому не позволю обесчестить собственное имя!

– Особенно такому выскочке, как Бургундец! – с готовностью поддерживал его Этьенде Виньоль, горячий, как все гасконцы. За что, вероятно, он и получил своё второе имя – «Ла Ир», которое одни переводили, как «ворчание собаки», а другие, как «ярость». – Я стерпел в четыреста восьмом, когда он убил брата короля, но теперь, когда эта светлость посягнула на сына самого монарха, и посадила на трон Франции эту шлюху Изабо, увольте! Это плевок на всех нас!

Вместе с неразлучным другом Потоном де Ксентралем он явился сам, без приглашения, и тоже привел целый отряд, что позволяло ему выступать резко, с превосходством поглядывая на других. Впрочем, слушавшие рыцари вполне разделяли его точку зрения и согласно кивали.

Чего нельзя было сказать о герцоге Жане Бретонском, единственном человеке в этом зале, который, в отношении Бургундца был настроен весьма лояльно. Его мадам Иоланда пригласила в Бурже при посредничестве молодого Шарля де Бурбона на тот случай, если понадобятся переговоры с Монмутом. В прошлом году герцог уже ездил в Лондон посредником между Англией и Францией и весьма успешно. Именно он подписал договор, по которому обе стороны обещали воздерживаться от ведения военных действий друг против друга, что давало возможность Бернару д'Арманьяк, как коннетаблю, хоть немного восстановить армию, почти погибшую под Азенкуром. Но теперь, после Парижских событий и смерти графа, никто не мог поручиться, что Монмут не нарушит этот договор. Во всяком случае, все военачальники, собравшиеся в Бурже, единодушно считали, что, будь они на месте английского короля, они бы не замедлили воспользоваться ситуацией. Поэтому многие и считали, что переговоры с Монмутом неизбежны, а герцог Бретонский с большой охотой готов был их вести, надеясь попутно решить вопрос об освобождении своего брата – Артюра де Ришемона, попавшего в плен под Азенкуром.

Затянувшиеся споры-беседы в каминном зале то громко взлетали к верхней галерее, эхом разносясь под сводами потолка, то шепотком проползали за спинами собравшихся, ища согласных и огибая колеблющихся. Кто-то, несмотря на малые силы, решительно выступал за ответный захват Парижа и заточение (а то и казнь!) герцога Бургундского и королевы. Кто-то считал, что лучше снова договориться с Монмутом и попросить помощи у него, уступив некоторые спорные территории – не так, чтобы в ущерб себе, но, всё-таки достаточно весомые, чтобы он взял. А потом, когда страсти улягутся, их можно отвоевать и обратно. А кто-то – как раз шёпотом – предлагал подослать убийц к герцогу Бургундскому. Или, если это не удастся сделать тайно, выманить его под предлогом переговоров, и убить открыто! Сам-то он, в конце концов, не сильно гнушается подобными средствами…

Этот шепоток был в заде особенно тихим. Но именно к нему с нескрываемым интересом прислушивался единственный здесь человек, который прибыл в Бурже по соображениям, не столько политического, сколько личного характера.

Мессир Пьер де Жиак, один из богатейших рыцарей Франции, и министр короля Шарля желал смерти Бургундца по той простой причине, что, вот уже года два (а может и больше) его супруга, живущая в Монтеро, состояла в любовной связи с коротышкой. Пользуясь отсутствием мужа, занятого в Париже государственными делами, герцог открыто навещал мадам де Жиак в её замке, прекрасно понимая, что разводиться с супругой или изгонять её мессир Пьер не станет, поскольку значительная часть его богатства состояла из приданого жены. Поэтому единственной возможностью избавить себя от унижающего звания рогоносца господин де Жиак посчитал убийство герцога Бургундского, прикрываясь для безопасности, тем, что поддерживает законные наследственные права дофина.

– В крайнем случае, господа, – шептал он, косясь на прогуливающегося по залу внимательного епископа Лангрского, – если здесь решат обойтись полумерами, мы можем действовать самостоятельно! Тайно отправим в Монтеро несколько отрядов и устроим засады на дороге, возле замка и у Ионнского моста – там есть удобное место. Не получится у одних, получится у других, но убить Бургундца следует незамедлительно!

Сторонники де Жиака тоже кивали и тоже косились по сторонам осторожными короткими взглядами, выдававшими их с головой.

– Если эти господа затеют какие-нибудь глупости, я не возьмусь ни за какие переговоры, – сказал Жан Бретонский, поймав за руку проходившего мимо епископа Лангрского и указывая на группу возле де Жиака. – Ваша светлость должны знать, что английский король терпимо относится ко всем нашим предложениям только до тех пор, пока во Франции существует мощная оппозиция в лице герцога Бургундского. Любое её устранение вызовет ответные меры, которые вся Европа признает законными

– Господи, помоги мне, – перекрестился епископ со вздохом, – в какие странные времена приходится жить. Прежние короли не шли воевать из-за того, что оскорбленный рыцарь смывал с себя оскорбление кровью оскорбителя, кем бы последний ни был.

– Тогда, пускай ваш де Жиак посылает открытый вызов! – прошипел герцог. – Боюсь, правда, что он не будет принят…

– Он не будет послан, – с мягкой улыбкой перебил епископ. – Такой вызов только официально подтвердит то, что до сих пор считалось слухами. А мы не можем подкреплять бесчестье преданных нам людей, как не должны создавать и герцогу Бургундскому славу победителя во всём.

– В таком случае, не создавайте ему и славы мученика его убийством. Сейчас, как никогда, герцога следует беречь, иначе, повторяю, никаких переговоров с Англией не будет.

– Я понял вас, ваша светлость, – наклонил голову епископ. – Если желаете знать моё мнение, то, полагаю, нам даже переговоры следует начать именно с герцогом Жаном, а не с королем Генри…

– И это будет очень разумно, – поджав губы, вставил Жан Бретонский.

– Но, к сожалению, моё мнение здесь мало что решает, – закончил епископ и с поклоном отошёл.

Кружа по залу, он подобрался, наконец, к Рене Анжуйскому, которого до сих пор старательно обходил, и, делая вид, будто показывает ему новые доспехи дофина, заказанные мадам Иоландой и выставленные в зале, тихо прошептал:

– Приготовься, мой мальчик. Сегодня в этом зале должно произойти интереснейшее событие, которое, как мне кажется, достойно места в Истории…

Шаг на сутки назад

Рене прибыл в Бурже буквально накануне.

И городок, и замок показались ему похожими на разворошенный улей, или на военный лагерь, готовящийся к выступлению. Повсюду он замечал настоящие походные шатры, оснащённые, как и положено, арсеналом и походной же кузней; сложенные кострища с подвешенными над ними огромными котлами, в которых уже что-то варилось, и вертелами с уже готовящейся дичью. Отряды, приведённые из Дангедока, Прованса и Гаскони обустраивались деловито и решительно. Всадники с лошадьми терпеливо дожидались своей очереди к местным кузнецам, еле успевавшим сновать от адского пламени своих жаровен к наковальням. Их вспотевшие подмастерья, высунув языки, подтачивали и чистили мечи и кинжалы, а жёны сноровисто приторговывали всевозможной снедью из домашних кладовых. Те, что помоложе, зазывно подмигивали пришлым солдатам, радуясь неожиданному разнообразию, ворвавшемуся в их заведённую раз и навсегда провинциальную жизнь. Их мало заботили политические расчёты герцогов и дофина, и английский король, подобно мифическому дракону, полыхало гнём где-то за лесами, за горами. Но доехав до замка, Рене всё же ощутил разлитый в воздухе всеобщий напряжённый азарт, и сам, ни разу ещё не бывавший в бою, вдруг страстно захотел какого-нибудь сражения, трепета перед боем, ощущения, что рука не держит меч, а заканчивается им, и упоительного, наверняка ни с чем не сравнимого понимания, что рядом с тобой, или против тебя сама смерть!

Мадам Иоланда встретила сына с озабоченно сдерживаемой радостью. Скупо расцеловала и проводила в отведённые ему покои, сетуя, что замок стал похож на постоялый двор, и даже собственного сына она вынуждена размещать, как попало.

– Здесь немного тесно, – констатировала герцогиня, открывая дверь в небольшую, но дорого обставленную комнату. – Что поделать, лучшие покои пришлось отдать Бурбону и герцогу Бретонскому – у меня на них большие планы… Зато из этого окна тебе будет прекрасно виден каждый въезжающий и выезжающий, а это, поверь мне, на сегодняшний день солидное преимущество перед другими…

Рене такому приёму не удивился. Её светлость и в прежние времена не отличалась материнской мягкотелостью. Тем более глупо было ждать от неё чего-либо подобного теперь, когда в государственном масштабе требовалось что-то решать и действовать. Поэтому, едва сняв двухцветную по последней моде, щегольскую шляпу, молодой человек первым делом достал из подшитого внутрь рукава кармана письмо герцога Лотарингского с безусловным согласием на брак его дочери Изабеллы и Рене, и, с лёгким поклоном, протянул его матери.

Герцогиня на письмо еле взглянула – ничего другого она в любом случае не ждала – и сразу спросила:

– А что на словах?

– Многое.

– Тогда отложим разговор.

Она подошла к окну и бросила короткий взгляд во внутренний дворик.

Там бесконечно сновали туда-сюда чьи-то слуги, конюхи и оруженосцы. Переносились, целыми вязанками, простые мечи и деревянные, окованные медью «экю», чинились сёдла и подправлялись гнутые доспехи. Для лошадей, не поместившихся в конюшне, спешно сколачивали на заднем дворе новый навес с яслями, но монотонный стук долетал сюда, и во всем этом грохочущем, хохочущем, лязгающем и неутомимо шевелящемся мужском месиве молочным домотканым пятном выделялась прикрытая чепцом голова сердитой толстой прачки с красными руками и огромной корзиной, которую весело щипали со всех сторон, не давая подобраться к чёрному ходу…

– В замке появилось слишком много ушей, – сказала герцогиня, с неудовольствием отворачиваясь, – и я не уверена, что все они искренне нам преданы… Одним требуется одно, другим – другое, а третьи озабочены только собственными интересами, и всё это нужно как-то увязать в единое целое, не наделав глупостей. А самая большая глупость сейчас – это раскрывать кому бы то ни было свои собственные планы… Вечером, после службы, приходи в сад за часовней, там и поговорим. Его светлость де Бар тоже придёт… Только не вздумай рассыпаться в благодарностях – он это оговорил особо. Лучше будь готов выполнять все его пожелания – нам здесь очень нужны люди, на которых можно положиться. И приготовься рассказать нам обо всём, что делается в Лотарингии…

Она покосилась на возившегося у входа с вещами Жана де Дьёмуара – оруженосца Рене, и, с нажимом, повторила:

– Обо всём… Ты понял?

Ещё бы не понять!

Рене кивнул и низко поклонился уходящей матери.

– Еду я велю принести тебе сюда, – обернулась она в дверях. – И постарайся до вечера ни с кем пока не говорить. К Шарлю тоже не ходи. Он все ещё не пришёл в себя и выглядит довольно жалко. Нельзя, чтобы став королём, в один прекрасный день, он вспомнил бы вдруг, что ты его таким видел. Будет достаточно, если я просто передам от тебя выражения глубокого участия.

Рене ещё раз поклонился. А когда дверь за её светлостью закрылась, приказал Дьёмуару приготовить ему на вечер одежду, позвать каких-нибудь слуг с горячей водой и, сняв с себя только оружие, блаженно рухнул на кровать.

Рассказать обо всём… Извольте, он и сам не против. Вопрос в том, КАК именно рассказать? Беспристрастно выложить всё, что ему велел Карл Лотарингский, или воспользоваться, наконец, приобретёнными знаниями и сместить акценты так, как нужно…

Ох, знать бы ещё, как нужно.

И нужно ли рассказывать о том, что Жанна уверовала?..

Матушка в очередной раз мудро подстраховалась, посоветовав ему ни с кем не говорить до неё. Или опасалась, что кто-то сумеет хитро разговорить Рене прежде времени, или хотела именно беспристрастного изложения фактов. И молодой человек мог бы с лёгкостью предоставить её светлости самой во всем разбираться и решать, насколько приемлем план герцога Карла, не тяготись он обострившимся возле оврага чувством ответственности за Жанну, да ещё и внезапно возникшим интересом к девочке из Домреми.

Кстати, эту загадку он едва не решил, придумав, как ему казалось, отличный план. Но стоило Рене заикнуться о том, что не худо взять с собой к матушке ещё и отца Мигеля, как герцог Лотарингский замахал руками.

– Ни в коем случае! Я не хочу ссориться с герцогиней из-за того, что её духовник сунул нос в тайные бумаги приората и помешался. Возникнет нужда – она сама за ним пришлёт, а ты пока поезжай, не трать время попусту…

Так что пришлось юноше размышлять почти «вслепую». Но, как бы он ни прикидывал, всё равно выходило, что разумнее всего не хитрить с матерью, в руки которой сходились все сведения об обеих девочках, а постараться выяснить у неё всё интересующее и, в случае надобности, что-то ей объяснить и убедить…

Рене прислушался к собственным мыслям, потом запрокинув голову и расхохотался.

Выяснить всё интересующее… Абсурд! Его матушка откровенной не бывает даже, кажется, сама с собой. А уж убедить герцогиню Анжуйскую в чём-либо можно только в том случае, если она и сама решила так же. Впрочем, справедливости ради – решения мадам Иоланды всегда отличались продуманностью и взвешенностью. Но, где гарантия, что обдумав и взвесив, она не признает план герцога Карла вполне приемлемым, не выдаст прежде времени Жанну и не отдаст на заклание маленькую крестьянку из Домреми, так и не прояснив, кем же она на самом деле была?

Рене задумчиво потёр подбородок.

Как, однако, странно получается, что в той же семье, которая растила Жанну, у той же самой кормилицы, растёт и эта, другая девочка… Совпадением это быть не может – слишком явная связь. Но, пожалуй, страннее всего в этом деле то, что он раньше надо всем не задумался, хотя, как сын, хорошо знающий свою мать, должен был бы обязательно это сделать…

– Жан, где моя вода, чёрт побери?! – закричал Рене, услышав в коридоре голос оруженосца.

Дьёмуар тут же просунул голову в дверь.

– Все котлы заняты, господин. Я договорился на кухне, но тоже придётся подождать…

– Неси холодную!

Рене нетерпеливо вскочил на ноги.

Может, дядюшка де Бар поможет?

За своё герцогство он потребовал все сведения о готовящемся чуде, значит догадывался и раньше?.. Домреми находится на его территории, и вряд ли мадам Иоланда смогла поселить там кормилицу с новорожденной Жанной, не поставив в известность дядю. А потом, кто знает, что и с чем он ещё сложил, чтобы догадаться окончательно? Зато теперь знает наверняка, и про тайну происхождения Жанны, и про её миссию, и про то, что делает в Домреми отец Мигель…

Дьёмуар боком протиснулся в дверь, затаскивая вместе с замковыми слугами лохань с водой.

– Извольте раздеваться, сударь. У меня уже всё готово.

Рене уверенно потянул за шнур на камзоле.

Решено, он попробует переговорить с герцогом де Баром! И там, кто знает, возможно именно с ним, с Рене, этот великий хитрец будет откровеннее…

Кое-как ополоснувшись холодной водой, молодой человек, из трёх приготовленных ему костюмов, выбрал самый строгий, наиболее подходящий случаю, и стал одеваться.

– Я тут кое с кем переговорил, сударь, – сообщил ему Дьёмуар, затягивая шнуровку на камзоле. – Со слугой господина де Жиак. Он говорит, что половина собравшихся здесь господ будут завтра требовать убийства герцога Бургундского.

Рене косо усмехнулся.

– Так уж и половина?

– Во всяком случае, сам господин де Жиак хочет срезать свои раскидистые рога толькомечом и никак иначе.

– А остальные? Те, кто не хочет смерти герцогу Бургундскому, они что?

– Трудно сказать наверняка. Но, вроде, склоняются к тому, чтобы договориться с этим чудовищем Монмутом. Хотя, по мне, сударь, уж лучше бы им было поладить с Бургундцем.

– Почему?

– Вот сейчас, когда вы меня позвали, я как раз говорил с кузеном моего отца, который служит у их светлостей герцогов Бурбонских. Недавно он вернулся из Лондона, куда отвозили часть выкупа за мессира Луи, и собственными ушами слышал, как тот рассказывал брату про резню, которую Монмут учинил над пленными рыцарями! Неслыханное злодейство, скажу я вам, сударь. Вот и полагаю – уж лучше герцог Жан…

– Твой Бургундец тоже недалеко ушёл от чудовища, судя по тому, что он устроил в Париже, – пробормотал Рене, продевая руки в прорези на длинных рукавах своего камзола и поворачиваясь спиной к Дьёмуару, чтобы тот по-модному сцепил их сзади. – Интересно, кто-нибудь завтра рискнёт заикнуться о союзе с ним?

– Не слыхал, сударь.

– Ещё бы… Здесь на такое мало кто отважится.

Он прицепил к поясу кинжал, надел шляпу и, велев оруженосцу ужинать без него, отправился к часовне.

Епископа Рене увидел сразу. В светском платье, больше похожий на уставшего от походов рыцаря, чем на священника, тот прогуливался по короткой садовой аллее, с наслаждением вдыхая медовый аромат пышно цветущей липы. На шаги молодого человека епископ лишь слегка повернул голову, но, рассмотрев, кто перед ним, раскинул руки для объятия.

– Мальчик мой, как ты возмужал! Ей Богу, нашему герцогству будет чем гордиться в скором времени, не говоря уж о той поре, когда ты станешь зрелым мужчиной!

– Дожить бы до неё, ваша светлость, – сказал Рене, становясь коленом прямо в золотистую липовую пыльцу, щедро засыпавшую аллею, и целуя епископский перстень.

– Ну, ну, полно! – поднял его де Бар. – Передо мной не опускайся так низко ни в словах, ни в мыслях. Ты ещё слишком молод, чтобы высматривать границы своей жизни. Лучше расскажи об успехах, о планах… Вы уже наметили день свадьбы?