Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Полшага назад

– Видишь, вот Лотарингия, а сюда, ближе к моей руке, это уже Бургундия. Вот эта лента – это Луара, а здесь Анжу – моя родина.

Рене водил пальцем по большой карте, которую привёз из замка и расстелил прямо на обеденном столе мадемуазель Ализон. Вместе с Жанной, придерживая плотные без конца сворачивающиеся края, они нависли над тонким, в черточках и штришках изображением Франции и теперь, без конца передвигая свечу, изучали расположение всех прилегающих земель, рек, дорог, городов и замков…

– Это Париж, там живет король Шарль. А это Тур, куда недавно заточили злую королеву Изабо. Но она сбежала с помощью герцога Бургундского, и теперь живёт в Амьене… Погоди, я свечку передвину… Вот! Вот это Амьен. Здесь она считает себя правительницей Франции и даже созвала собственный парламент. Ты знаешь, что такое «парламент»?

Жанна кивнула, выпрямилась и произнесла, как заученный урок:

– Это собрание людей, которые помогают королеве править.

– Королю, – поправил Рене. – Тот парламент, который собрала королева, незаконен, а настоящий в Париже. И первый, кто помогает королю там править – граф д'Арманьяк. Он умный человек, но ему сейчас очень трудно. Королева собрала вокруг себя его врагов, и все вместе они очень мешают графу… Вот, посмотри, это Нормандия. Весь её север захватил английский король и продолжает захватывать всё новые и новые земли сюда, на юг. Ещё немного, и он подойдет к Руану…

– И, что тогда?

– Если английский король захватит Руан, откроется дорога на Париж. А Франция очень слаба, у неё почти нет армии. К тому же, вспомни, сколько бургундских бандитов шныряет по нашим лесам. Как только король Монмут нападёт на Руан или на Париж, все они станут ему помогать.

Жанна подняла на Рене испуганные глаза.

– Знаешь, что.., – прошептала тихо, одними губами, – я тебе хочу кое в чем сознаться…

Она обернулась на дверь в комнаты мадемуазель Ализон и, словно нырнула в круг света возле свечи, как будто там, у карты, её было не так слышно.

– Это очень плохо, и все говорят, что ближнего надо любить.., но я.., я их ненавижу, Рене!

Жанна выдохнула слово «ненавижу», как святотатство и даже покраснела, но Рене пока ничего не понял.

– Кого ты ненавидишь?

– Бургундцев!

Жанна чуть не плакала от стыда за свою ненависть.

– На прошлой неделе они почти полностью сожгли Невшатель, а там жила сестра мадемуазель Ализон с мужем и детишками. Их всех убили, и мадемуазель так страшно плакала…

Рене помрачнел.

– Да, я знаю.

Сам он в Невшатель не ездил, но видел беженцев и слышал рассказы очевидцев. Всё было слишком обычно и, поэтому страшно.

– Разве наш герцог не мог заступиться за этих людей?

– Бургундские бандиты не армия, Жанна. Как от них защитишься? Те, кто ходят вразброд и нападают внезапно, когда хотят, всего лишь, пограбить – непредсказуемы. Герцог и так делает всё, что может.

Жанна отчаянно посмотрела на карту.

– А король?

– Он очень болен.

– А господин д'Арманьяк?!

– Он один… Он не может собрать достаточно сильную армию, чтобы воевать на две стороны…

– А кто сможет?

Девочка смотрела с таким отчаянием, что внутри у Рене что-то сжалось и замерло. Неужели… Неужели сейчас?

Его мать в своих письмах строго-настрого запрещала рассказывать Жанне пророчества о Деве. Она считала, что лучше всего это сделать позже, когда девочка, воспринимающая как игру стрельбу из лука и верховую выездку, наконец спросит, а зачем ей всё это? Но момент был слишком хорош! И вряд ли мадам Иоланда не воспользовалась бы им сама, окажись она сейчас в этой комнате.

– Кто сможет? – задумчиво повторил Рене, растягивая паузу.

А потом, точно так же, как и Жанна до него, бросил быстрый взгляд на дверь в комнату мадемуазель и пригнулся к карте.

– Я тоже хочу сказать тебе одну тайную вещь, – зашептал он. – Но обещай, что никому и никогда об этом не расскажешь!

– Обещаю.

– Так вот, давным-давно один мудрец следил за ходом звезд и увидел будущее! То есть, те события, которые произойдут через много лет после его смерти и даже в наши дни!

– Откуда ты это знаешь?

– Прочёл.

– Где?

Рене нетерпеливо мотнул головой.

– Не перебивай! Я потом принесу и тебе почитаю… Он свои видения описал и там было сказано, что государство.., могучее и великое государство, погубленное женщиной, спасёт Дева из Лотарингских земель!

Жанна охнула.

– Погоди, – поднял руку Рене, видя, что сейчас посыпятся новые вопросы, – дай закончить. Я самого главного не сказал. Эту Деву, по словам мудреца, пошлёт сам Господь, и она будет чиста, словно ангел, и поведёт за собой невиданное войско, благословленное небесами!

Глаза Жанны наполнились слезами.

– Где же она, эта Дева? – прозвучал еле слышный вопрос.

Рене выпрямился. Выносить взгляд девочки вдруг оказалось трудно.

– Никто не знает, – ответил он после паузы, сглотнув ком, застрявший в горле.

Пальцы Жанны на карте, беспокойно задвигались. Она разгладила плотный шершавый лист, словно жалея эти исстрадавшиеся земли и глубоко вздохнула. Пламя свечи затрепетало, подгоняя время.

– Она должна быть воином, – тихо добавил Рене, ненавидя сам себя. – Должна многое уметь, чтобы вести за собой целую армию, и знать что-то такое, чего ни один простой человек знать не может.

– Что же это?

Глаза Жанна не поднимала.

– Не знаю, – выдавил из себя Рене. Больше врать он не мог.

Но девочка больше ни о чём и не спрашивала.

Немного помолчав, она тоже вынырнула из светового круга так, что Рене были видны лишь отблески свечи в её глазах, да плотно сжатые губы.

– Спасибо, что рассказал.., – произнесли эти губы мелено и, как будто через силу. – Не бойся, я никому не скажу… А ты научи меня лучше бросать копьё и управляться с мечом. Ладно?

Рене, конечно, пообещал и очень скоро привёз из замка свой старый, выструганный из дерева, меч, с которым, ещё будучи мальчиком, отрабатывал удары, выпады и всякие обманные уловки, применяемые в бою. Копьё для Жанны он смастерил прямо на лугу, обстругав ствол засохшей осинки – и лёгкое, как раз для девчоночьей руки, и сломать не жалко. Лучше бы, конечно, было срубить свежее дерево – из него копьё получилось бы прочнее, но Жанна не дала.

Новых разговоров о Деве между ними не возникало. Однако Рене чувствовал, что к занятиям с ним девочка стала относиться иначе. Раз за разом она заставляла себя повторять то, что не получалось, до тех пор, пока не просто получится, а получится хорошо. Сам же он и подправлял, и обучал, и подсказывал, по-прежнему делая вид, будто всё это только игра.

О разговоре над картой, ни герцогу Карлу, ни матери Рене не сообщил. Это был их с Жанной секрет. Да и о чем сообщать?! Ничего страшного не случилось, стало даже лучше. И то, что девочка тоже помалкивала и делала вид, будто никакого разговора не было, заставляло Рене относиться к ней с особенным уважением. Вот почему, в качестве своеобразной награды, он и упросил сегодня мадемуазель Ализон позволить им съездить, наконец, к вожделенному оврагу, чтобы поучиться прыгать через преграды…

До места Жанна доскакала первой, но остановилась дальше, чем обычно, чтобы иметь место для разгона. Ожидая Рене, она что-то тихо бормотала, поглаживая лошадку по шее, и та кивала головой, будто с чем-то соглашалась. Мадемуазель Ализон сшила Жанне простые мальчишечьи штаны, которые удобно скрывались под юбкой, так что девочка сидела не в женском седле, а уверенно, по-мужски. Сброшенные деревянные башмаки болтались тут же, в мешке, подвязанном к седлу, и босые пятки ласково елозили по бокам лошади, словно успокаивая её перед препятствием и подготавливая к прыжку.

Жанна и сама уже не помнила, с каких пор это место стало вдруг таким притягательным. На Лотарингских равнинах встречались и другие овраги, помягче. Но всякий раз, когда Рене разрешал ей пустить лошадку в галоп, она мчалась именно сюда, и всякий раз восторженно замирала на самом краю каменистого обрыва. Та, другая сторона казалась ей идеальной! Ровный луг, похожий на только что растянутый ковёр, полукружьем обрамляла невысокая, прозрачная рощица, а за ней, сквозь мерцающие голубые просветы, угадывались в ясной дали крепостные стены Вокулёра, шпиль его церкви, и густой, совершенно волшебный лес.

Если бы кто-нибудь спросил, что такого особенного Жанна во всём этом находит, вразумительного ответа он бы не получил. Но место всё равно манило. И казалось, что стоит только перенестись через этот не желающий зарастать никакой травой шрам на земле, как дальше появятся какие-то новые силы! И можно будет лететь до самого Вокулёра, не чувствуя под собой ни этого ровного луга-ковра, ни послушной лошадки – ни-че-го, кроме одного только упоительного полёта сквозь душистый весенний воздух, пропитанный поднимающимся солнцем!

– Ты только ничего не говори, – попросила Жанна, когда Рене подъехал. – Я хочу сама, как умею… Ладно?

Юноша с сомнением осмотрел овраг, прикинул расстояние. Не так уж широко с точки зрения опытного всадника, но для первого раза довольно опасно.

– Может, сначала всё-таки я, – предложил он.

– Нет, нет!

Жанна пятками подтолкнула лошадку на разгон и, уже на полном скаку, крикнула:

– Со мной ничего не случится! Не может…

Она уверенно и в нужный момент пригнулась и подалась вперед. Сжав ногами бока лошади, приподнялась над её спиной, слегка отпустила поводья и на всё время прыжка мгновенно сжалась, подобралась, превратившись в какой-то спинной нарост, неотделимый от лошади. И так же мгновенно потом, когда очутилась на другой стороне, распрямилась, выровнялась, раскинула руки и понеслась по блестящей траве, словно не скакала, а летела, подхваченная невидимыми ладонями воздуха…

Шумно и с облегчением выдохнув, Рене тронул поводья, чтобы прыгнуть следом, но тут ветерок донёс до него счастливый, совсем ещё детский, смех Жанны и молодой человек замер.

Только теперь дошло до него, в какую бездну хотят они отправить эту девочку. Они – благородные господа – направляющие её волю, как стая волков, которая гонит жертву туда, где она вернее всего погибнет. «Ради спасении Франции», – твердила его мать, и Рене соглашался, понимая, что цель слишком огромна и многое оправдывает. Но почему-то солнечный день померк в его глазах. Словно невидимая рука поднимающейся войны вытянулась из-за его спины и накрыла костлявой ладонью и этот мирный луг, и резвящуюся на нём, как мотылек, Жанну.

– Немедленно вернись! – закричал Рене изо всех сил.

Ужас и стыд вдруг превратили обычный овраг в оскаленную ухмылкой пасть. И то, что Жанна послушно развернула лошадку, готовая снова через неё прыгать, усилило ужас до полного оцепенения. Кричать «остановись!» было и поздно, и глупо. Оставалось только смотреть. Но не на Жанну, потому что невозможно, а на копыта её лошади. Так было легче и почти не страшно, если не думать…

– Ну, что?! Видел?!!! Я же говорила!

От радостных воплей зазвенело в ушах.

Жанна подскакала к Рене и завертела у него перед носом ладошками, которые, будто сами по себе, искрились солнцем.

– Ты видел?! Видел? Нет, ты видел, как я перескочила обратно?!!!

Она буквально захлебывалась радостью, и Рене смог, наконец, вздохнуть, чувствуя, как уползает темная костлявая рука, снова давая ему доступ к светлому дню.

– Я же совсем не держалась, Рене!!! Я, как будто перелетела! Сама!.. Ты это видел, а?! Скажи, видел?!

– Ты с ума сошла, – выговорил он.

– Нет! Просто со мной ничего не может случиться, поэтому я всё могу!

Глаза их встретились, и взгляды сцепились, как руки двух путников, идущих с разных сторон к одной и той же цели.

– Рене.., – прошептала Жанна. – А вдруг, это я…

– Нет!

Конь под юношей закрутился и задёргал головой, не понимая, чего хочет всадник, так беспорядочно дергающий за поводья.

– С чего ты взяла?!. Я понял, что хотела сказать.., но нет! Нет!!! Почему, вдруг, ты?!

С поводьями удалось, наконец, разобраться, и Рене, не дожидаясь ответов, поспешил прочь от проклятого оврага.

– Я хорошо стреляю, умею бросать копьё, и меч в моей руке держится крепко, – летело ему в спину.

– Нет!

Господи, слышала бы его сейчас мать! Она бы отреклась, прокляла, не поверила бы, что это говорит он…

– Ты ещё многого не знаешь, Жанна!

– Рене…

Тихий голос удержал его, как накинутая петля. Молодой человек остановился и оглянулся с тоской.

Уже по тону было ясно, что прежней власти старшего над этой девочкой он больше не имеет. С чёртова луга на той стороне к нему вернулась повзрослевшая девушка. И сейчас она скажет то, с чем ему придется жить до конца своих дней, сгорая от стыда…

– Мне не надо много знать, Рене. Только что я поняла главное.

– Что же?

– Если не я, то кто?

Нанси

(весна 1418 года)

Три письма лежали на столе.

Ветерок, веявший из раскрытого для тепла окна, слегка шевелил шнур с обломком печати, свисающий с одного из них. И Карл Лотарингский, который уже около часа задумчиво барабанил пальцами по столу, смотрел на раскачивания этого шнура, как завороженный. Три письма, по нескольку раз перечитанные, свёрнутые и аккуратно разложенные им, как грани треугольника из трактата о магии фигур, где одна грань прошлое, другая – настоящее, а третья – будущее. Все расположены друг к другу под определенным, неизменным углом, и все отражаются друг в друге под этим углом так, что в каждом намешано и от того, и от другого…

Письмо-будущее касалось его дочери, Изабеллы. Оно пришло из Бурже, но подписано было не мадам Иоландой, как можно было ожидать, а её дядюшкой, герцогом де Бар, и новости содержало крайне приятные. Похоже, судьба старшей дочери Карла неплохо устраивается…

Матримониальные планы относительно Рене давно закрадывались в голову Лотарингского герцога, и он бы не колеблясь отступил от данного когда-то слова, не выдавать дочерей за французов, будь молодой человек первым сыном и наследником своего отца. Впрочем, Карл и на это бы глаза закрыл – мальчик проявил недюжинные способности, как в общих науках, так и в делах приората, и, по словам тех, кто его экзаменовал, вполне готов и достоин занять почетную должность в шаге от магистра. Но герцогу требовался преемник, не только посвящённый в тайные мистерии, но и облечённый достаточной светской властью, чтобы отстаивать в нынешние тяжкие времена интересы Лотарингской империи, созданной с таким трудом. И вот, кажется, всё счастливейшим образом разрешалось! Щедрое предложение епископа Лангрского, внешне довольно неожиданное, но, по сути, вполне объяснимое, решило проблему так, что довольными оставались все заинтересованные стороны. Земли де Баров издревле входили в состав Лотарингии, так что теперь, женившись и получив это герцогство, Рене делался лицом имущественно заинтересованным в дальнейшем процветании области, а также владетельным князем с правом набирать собственное войско и заседать в Королевском совете. Таким зятем не погнушались бы даже дяди и кузены короля, желающие укрепить собственные территории, а уж Карлу Лотарингскому, кажется, сам Господь велел немедленно браться за перо и писать в Бурже о своём безусловном согласии.

Но он не спешил.

Не спешил, потому что существовало и два других письма – письмо-«настоящее» и письмо-«прошлое» – и следовало все действия совершать очень осторожно, чтобы без потерь пройти по тонкому лезвию того меча, которое отделит нужное от ненужного.

Письмо-«настоящее», то самое, на котором покачивался гипнотизирующий герцога шнур с обломком печати, было подписано дофином Шарлем.

Скупо и, вроде бы без особых эмоций, Шарль сообщал Карлу Лотарингскому, что войска герцога Бургундского захватили Париж, беспрепятственно войдя в город через ворота, открытые предателями из числа горожан. Резня, которая началась после этого на улицах и в домах, не имела ничего общего с теми, якобы, благородными побуждениями, которыми Бургундец себя оправдывал. Его солдаты так яростно избавляли город от «арманьякской заразы», что под угрозой оказалась жизнь и самого дофина, которого рыцарь Дю Шастель вынес из Лувра, завернутого в одеяло, при посредничестве камергера короля Раймона де Виллара. Рыцарей и горожан, пытавшихся защищаться, либо резали без разбора, как свиней, прямо на улицах, либо выбрасывали из окон их домов под дубины радующейся разбою черни.

С помощью городских старшин дофину удалось скрыться в Бастилии и закрепиться там с несколькими верными людьми. Оттуда, со стен крепости, особенно хорошо было видно, что вторжение герцога Бургундского более всего напоминало военный захват, когда город отдаётся на разграбление и поругание. «Скорей всего, и сама Бастилия подвергнется осаде по всем правилам военного похода, – писал дофин, – но я не теряю надежды выбраться отсюда невредимым, и тогда возмездие не заставит себя ждать. Крики „Долой приспешников Арманьяка!“, которые звучат здесь повсюду, приравнены нами к государственной измене, поскольку наш венценосный отец всегда благоволил графу. А бунт черни, взбудораженной герцогом Бургундским, сродни тому, что случился в годы правления нашего прародителя, Божьей милостию короля Шарля Мудрого…»

Письмо это доставил падающий с ног гонец, который еле смог вырваться из бунтующего Парижа. Ехал он долго, кружным путем, поэтому значительно отстал от шпионов самого герцога Карла. В итоге, читая в письме дофина о разбоях в столице, его светлость уже знал, что безумный король, все равно что в плену у собственной жены и герцога Бургундского, граф Арманьякский брошен в тюрьму и, скорей всего, уже мертв, а самому Шарлю удалось благополучно бежать в Мелен.

Но в целом – и сообщения шпионов, и это письмо – составили довольно объёмную картину, которая позволила определить своё отношение к письму третьему…

Оно пришло последним, уже из захваченного Парижа. Листок, исписанный достаточно небрежно, чтобы не оставалось сомнений – писала сама королева. Лично! И предлагала она Карлу, ни больше, ни меньше, как должность коннетабля при своём новом дворе.

Приди это письмо в другое время и не с первыми двумя, герцог давно бы ответил отказом и думать забыл об этом, в принципе лестном, но лично для него, унизительном предложении. Однако, именно сухость тона более всего убеждала, что королева предлагала высокую должность с чужих слов. И единственным, кто мог ей такое посоветовать, был несомненно Жан Бургундский.

Вот поэтому-то, отослав секретаря уже более часа назад, герцог Карл сидел в своем нетопленном кабинете, размышляя и не отводя глаз от шнура с обломком королевской печати…

В дверь робко просочился слуга, которому велено было незамедлительно сообщить о прибытии Рене. На еле слышный шорох Карл сразу вскинул голову, выбравшись, наконец, из оцепенения.

– Что?!

– Господин Рене прибыл, ваша светлость.

– Хорошо. Зови сюда.

– Слушаюсь, ваша светлость.

Слуга исчез, а герцог поднялся из-за стола, разминая спину и поёживаясь.

От долгого сидения в нетопленном кабинете пробирала дрожь.

Нет, всё-таки, здесь чертовски холодно даже в начале лета!

Карл зябко передернул плечами, ругая себя за то, что опрометчиво не дал слугам растопить камин, а меховую накидку, которую все ещё носил из-за ломоты в пояснице, оставил в спальне. Но, кто же знал, что разбор почты займёт столько времени…

Карл резко взмахнул руками, словно рассекал воздух невидимым мечом, схватился за поясницу, и тут же одернул сам себя. Стареть и разваливаться из-за сырости ему рано! Надо собраться и подготовиться и, ни в коем случае, не упустить ни единого шанса из тех, что даровали эти письма!

Уж и так, как будто предчувствуя нечто важное, он поосторожничал – выслушав своих шпионов, не стал ничего говорить Рене о захвате Парижа. Хотел, чтобы сначала мадам Иоланда сама написала сыну, а уж он бы потом рассказал герцогу о планах Анжуйского семейства. Но судьба распорядилась куда торопливее герцогини, и теперь Карл и сам мог предложить действия, куда весомее любых других.

Он подошёл к окну. Какое великое обновление творится сейчас в природе! Солнце снаружи грело так притягательно, но сюда, в эту комнату, будто боялось заглянуть, поглаживая жаркими руками только края оконной ниши, да её каменное основание, которое углом спускалось внутрь. Хотелось положить ладони на прогретый камень и глубоко вдохнуть тёплый весенний воздух, чтобы впустить обновление и сюда…

«Надо бы приказать, чтобы заменили ткань на стенах, – подумалось Карлу. – Патриотичный голубой с серебром слишком холодит. Пусть набьют что-нибудь тёплое, охристое с золотом, как у девочек в комнатах…»

Да.., девочки…

Пожалуй, Изабелла будет рада выйти за Рене. Да и мальчик её общества не избегает… Интересно, знает ли он уже о предложении де Бара? Наверняка знает. Ведь даже для герцога оно большой неожиданностью не стало…

С месяц назад епископ из Сен-Флур, ехавший по делам в Сарбур, остановился у Карла в замке и, беседуя о том, о сём, вскользь намекнул о возможном отречении епископа Лангрского от наследственных прав на герцогство в пользу среднего сына покойного герцога Анжуйского. Намёк был мимолетный и довольно тонкий, но уж что-что, а подобные вещи герцог Карл понимал с полуслова. Поэтому, проводив говорливого епископа и хорошенько подумав, он первым делом решил замять процесс между Луи де Баром и его бывшим соратником фон Юлихом, который сам же и спровоцировал из-за давней вражды с де Барами. Через подставных лиц, надавил на фон Юлиха, заставив последнего, уже не так рьяно, отстаивать в суде свои наследственные права, и тяжба, грозившая затянуться на годы, фактически завершилась.

Но, если Буржского епископа посвятили в подобные замыслы, то почему же самого Карла так долго держали в неведении? «Надо будет поинтересоваться», – подумал он. «А ещё узнать, что его светлость герцог де Бар попросил у герцогини взамен, потому что вряд ли этот хитрый лис станет утруждать себя такой неслыханной щедростью из одной только любви к родне…»

Карл невольно усмехнулся. В приватных беседах ему нередко приходилось называть де Бара, вместо «святейшества», «хитрейшеством», и теперь, хоть он мог никогда этого не узнать, всё же ужасно интересовало – перехитрил ли дядюшка племянницу, или наоборот…

Сзади послышались шаги, и в кабинет, без стука, как ему давно было позволено, вошёл Рене.

– Что-то случилось, Карл? Слуга сказал, что меня ждут незамедлительно.

Герцог с сожалением убрал руки с тёплого камня, но улыбнулся широко и крайне приветливо. Ему нравилось, что мальчик ходит по замку так, словно уже здесь хозяин. И нравилось, что иногда он позволяет себе называть наставника по имени. Правда, только один на один и очень почтительно, но всё равно, не как отца, а как доброго друга. Сам будучи человеком разумным, Карл ценил проявления ума в других, и общение с ними накоротке делало беседы интимнее и придавало им лёгкий привкус избранности.

– Ох уж эти слуги, – заворчал герцог, возвращаясь к столу. – Это их вечное рабское рвение… Никогда не угадаешь, как они преподнесут твои слова. Я просил незамедлительно сообщить, когда ты появишься, и пригласить сюда, только и всего… Можно было так и не торопиться… Хотя, дело, конечно, того стоило, но я бы подождал…

– Я уже здесь. – улыбнулся Рене.

Многословием и ворчливостью его светлость часто прикрывал начало сложных для себя разговоров. И молодой человек, который тоже планировал переговорить о Жанне и всю обратную дорогу готовил убедительную речь, невольно поддался привычке наставника и насочинял для вступления целый ворох фраз, не относящихся к делу. Теперь же это сходство натур, проявленное со всей очевидностью, его очень позабавило.

– Что ж, тогда, к делу… Я получил письмо, мой мальчик, – торжественно сообщил Карл. – Письмо неожиданное, из Бурже, где сейчас гостит дядюшка твоей матери. И хотя с де Барами у нас давняя соседская вражда, оно меня чрезвычайно порадовало.

Герцог протянул листок юноше, чтобы тот тоже прочел, но Рене спокойно покачал головой.

– Я знаю, о чём там, – сказал он, не отводя глаз. – Матушка мне писала.

– Вот как?..

Карл поднял брови и беззлобно поинтересовался:

– Заранее сговорились за моей спиной?

– Как любой другой на нашем месте, – ответил Рене.

– И, как давно?

– С месяц… Его светлость хотел сначала уладить наследственные дела и завершить тяжбу с фон Юлихом, чтобы вы не подумали, будто в этом деле он имеет какую-то корысть. Теперь дело улажено, и вам тотчас написали… Если желаете, я покажу и письмо от матушки.

– Да нет, не надо…

Герцог первым отвел взгляд, скрывая понимание и довольство собой – всё-таки не ошибся и приструнил фон Юлиха как раз вовремя. А Рене передвинулся в тень и облегченно выдохнул, благодаря всех на свете за то, что его светлость так и не увидел, как покрылись густым румянцем щеки юноши, ещё не научившегося лицемерить не краснея. Согласись Карл взглянуть на письмо мадам Иоланды, он бы узнал, что Буржский епископ из Сен-Флур не случайно заторопился в Сарбур, где и дел-то у него особых не было… Просто мадам Иоланда, не желая иметь никаких затяжных неприятностей в процессе дядюшки де Бара против фон Юлиха, решила таким образом ускорить благоприятный исход дела…

«Я не хочу, чтобы его светлость узнал об этом, – писала она сыну. – Он милейший человек, но именно таких следует оберегать от лишней информации. Пусть просто порадуется. Мне это гораздо приятнее, чем чувствовать себя обязанной за услугу. Уж лучше сделать обязанным его…»

Герцог отбросил подписанный де Баром листок обратно на стол и растянул губы в улыбке. Очень хотелось выглядеть искренним хотя бы теперь, когда повод для радости действительно был. Но, дела требовали иного подхода, поэтому улыбка вышла довольно кислой.

– Сейчас мне следовало раскрыть объятья и сказать, как я счастлив видеть именно тебя своим зятем, мой дорогой. Но есть обстоятельства, Рене… Очень неприятные для нас обстоятельства, из-за которых я сижу над этими письмами целый день, решаю, как поступить.., мёрзну и злюсь… И хотя решение уже почти принято, без твоего согласия и одобрения оно так и останется в стенах этой комнаты, всего лишь неудачным размышлением вслух.

С этими словами герцог подтянул к себе два других письма, взял их в руки и на мгновение замер, словно взвешивая одно и другое.

– Прочти, для начала, вот это.

Он протянул письмо дофина, которое молодой человек пробежал глазами с поразительным хладнокровием, хотя и было видно, что новости застали его врасплох. Только бледнеющее на глазах лицо и крепко сжатые челюсти выдавали степень его обеспокоенности, да ещё в конце, когда под отогнутым краем письма обнаружилась дата, Рене не выдержал, вскинул на герцога испуганные глаза.

– Но, что с Шарлем теперь? – спросил он севшим голосом. – Гонец что-нибудь рассказал?

– Только в общих чертах. Он был сильно измучен, и я отправил его отдыхать… Но, вроде бы, сторонников у нашего дофина ещё хватает, и по словам гонца, на момент его отъезда Шарль уже готовился бежать в Мелен, откуда, надо полагать, отправится в Бурже, к вашей матушке.

Рене ещё раз пробежал письмо глазами.

– Это ужасно! – пробормотал он. – А что же с графом Арманьякским? Шарль ничего о нем не пишет.

Карл ответил многозначительным взглядом.

– Не стоит надеяться, – сказал он, как можно мягче.

Потом потянулся было за третьим письмом, но махнул рукой и вкратце сам изложил Рене его содержание, ничем не выказывая, впрочем, собственного отношения к лестному предложению королевы. Выдержал в конце паузу и спросил:

– Ну, что скажешь?

– Что же вы хотите услышать от меня, ваша светлость? – опустил глаза Рене.

– Твоё мнение.

– А каково ваше?

Карл усмехнулся.

– Ты всё-таки слишком сын своей матери, юноша. Это большой плюс для моего будущего зятя, но минус для друга, которого я хотел бы в тебе видеть.

Герцог потёр поясницу. Потом перетащил стул к источающему тепло окну, тяжело опустился на жёсткое сиденье, и задумчиво забормотал:

– Старею кажется… В моём прошлом было слишком много сквозняков и огорчений, чтобы сохранить прежнюю стройность. Какой из меня коннетабль… Видишь, как скрючило… Но скажу тебе, человек вообще тянется по собственной жизни с такими искажениями, что любой взгляд в прошлое за помощью или за пониманием вынужден пробиваться сквозь повороты всевозможных обстоятельств, превратностей и мелких случайностей. Плохо, что при этом взгляд неизбежно мутнеет и теряет первозданность восприятия. Это мешает.., очень мешает ясно оценить то настоящее, которое требует изогнуться в очередной раз.

Герцог ткнул пальцем в другой стул.

– Сядь, Рене. Я хочу видеть выражение твоих глаз.

Молодой человек послушно присел.

– Письмо королевы заставило меня заглянуть в прошлое. Моё прошлое, в котором герцог Жан был достаточно откровенен и выложил все свои планы… Глупо думать, будто Изабо сама по себе позвала меня на службу. Это сделал Бургундец. И, согласись, что для человека, который стал фактическим правителем Франции, звать на высокий пост меня, который его никогда особенно не одобрял, не совсем логично. Да, мы старые приятели, мы вместе росли и в равной степени уважали герцога Филиппа. Но и раскол между нами длится уже не первый год. Вот и думай теперь, какая корысть честолюбцу, почти достигшему всего, чего он хотел, в том, чтобы коннетаблем при нём стал человек ненадёжный? Или он желает полной своей победы, и этим предложением даёт мне шанс признать его правоту, или понял, наконец, что вынашивать грандиозные планы в одиночку, презирая других, значит заранее обрекать их на провал, и как раз тогда, когда кажется, что всё уже достигнуто…

Холодной ладонью герцог помассировал лоб.

– За один только этот год, и не слишком напрягаясь, Монмут взял Фале, Вир, Шантелу.., совсем недавно пали Бек и Бомон-ле-Роже. Ещё немного и он дойдёт до Руана. Как долго город продержится в осаде, одному Богу известно, но, коль скоро в Париже теперь сидит Бургундец, и королева в скором времени перетащит туда же свой двор, помощи оттуда не будет никакой. И всё! За Руаном падёт Париж, а дальше до самого Орлеана путь фактически открыт. Графу Арманьякскому из его могилы, если конечно ему в этой милости не отказали, армию не собрать. А дофин… Тут не знаю. Вашей матушке, на скорую руку, придётся, видимо, сотворить какое-то новое чудо, чтобы выиграть время. Но всё равно, при живом короле да ещё и при регентше, правящей от его имени, много охотников поддержать последний отросток гибнущей династии не найдётся… Вот и скажи мне, Рене, для чего в такой ситуации нужен коннетабль? Что он сможет сделать?

– Не знаю.

– Так я скажу. Только две вещи – подчиниться или найти доводы в пользу противостояния Монмуту и возможности ему противостоять. И, как мне кажется, именно этих доводов и возможностей Жан Бургундский от меня и ждет. Он знает, что я не отмахнусь и помогу. А ещё, он наверняка догадывается о том, что с твоей матушкой меня связывает кое-что большее, чем только твоё воспитание. Правда, думает, скорей всего, что связано это с теологией и прочими премудростями, но для нас в нашей ситуации, это неважно.