Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Так продолжалось на протяжении всего пути, где бы они ни останавливались, из-за чего, в конце его, когда показались обновлённые стены Анжера, Шарлю они показались стенами райского сада, в который его, каким-то чудом, пускают пожить!

– Вот ваш дом, сын мой, – сказала герцогиня, едва их карета прокатилась под поднятой решёткой главных ворот. – И здесь, отныне, ваша семья, готовая принять вас с радостью.

Она сама помогла мальчику выбраться из кареты и, взяв его за руку, повела в замок.

– Вот эти три комнаты ваши, Шарль.

Мадам Иоланда распахнула красиво окованную деревянную дверь, за которой открылись покои в несколько раз превышающие те, что были у мальчика в Лувре.

– Здесь вы вольны делать всё, что угодно, даже запираться ото всех, если пожелаете.

Никогда не имевший полной личной свободы Шарль, уже не столько с изумлением, сколько с любопытством, озирался по сторонам. В чудесном раю всё должно быть чудесным! И здесь, Господи помилуй, ничто не обманывало его ожиданий! Даже у отца не видел он такой роскоши – огромные окна в приёмной, с цветными стёклами, словно в большом соборе, дорогие ковры на стенах, мебель итальянской работы… Да и комната в Лувре у Шарля была всего одна. Возможно, так могла жить его мать, но к ней в покои его никогда не звали.

– А это ваши слуги, – продолжала герцогиня, указывая, как показалось мальчику, на целую толпу согнувшихся в поклоне людей. – Если вдруг кто-то из них вам не понравится, скажите мне, и его немедленно заменят.

Шарль еле переводил дух, но чудеса никак не кончались.

– А вот здесь, – поманила его за собой мадам Иоланда, – ваш новый молитвенник и книги, которые вам будут читать и пояснять.

На пюпитре, сделанном точно под рост мальчика, лежала развёрнутая книга, с картинкой на одной стороне разворота и затейливо выписанным текстом на другой. Картинка была дивно хороша! Яркая, с позолоченными кое-где деталями, прорисованная на совесть, со всеми подробностями, и изображала она мытарства святого Иосифа. Оторвать глаза от этого совершенства было невозможно! Но мадам Иоланда уже разворачивала перед ним новую книгу, взятую со стола, где лежали ещё несколько.

– Я заказала их в Италии и в Германии специально для вас, сын мой, потому что до сих пор должного внимания вам никто не уделял, и пробелы в вашем образовании нужно заполнить, как можно скорее.

– Меня будут учить наукам, мадам? – спросил Шарль, заметив, что в книге, которую раскрыла герцогиня, нарисована часть географической карты.

– Да. Вы должны будете узнать экономику, юридическое право, схоластику, теологию, историю и даже алхимию. – Герцогиня смягчила устрашающий перечень добродушной улыбкой. – И всякий раз, когда узнаете что-то новое, вы будете мне об этом рассказывать, хорошо?

– Хорошо.

– А теперь умывайтесь, приводите себя в порядок и отдыхайте. Вечером я познакомлю вас с будущей супругой.

Герцогиня ушла, а вокруг Шарля тут же засуетились почтительные слуги. И он, поворачиваясь из стороны в сторону и только поднимая и опуская руки, мысленно пообещал всему белому свету: «Клянусь, я полюблю свою будущую жену!».

– Как вы доехали, душенька? – спросил герцог Анжуйский, заходя в покои жены

– Без вашей заботы все это было бы куда утомительней.

Мадам Иоланда с благодарностью поцеловала мужа.

Всякий раз, когда дела её хорошо устраивались, она находила, что и супруг ей был послан провидением именно такой, какой и был нужен. В самом деле, окажись он похожим на своего жестокого отца, или обладай характером, вроде такого, каким Господь наградил Жана Бургундского, все её замыслы утратили бы стройность из-за жёсткого в них вмешательства, если вообще реализовались бы. А с милым любящим Луи, который искренне считал политику «разбавленным винцом» против хорошей вооруженной схватки, мадам Иоланда словно поднималась по лестнице, опираясь на крепкие надёжные перила.

– Много ли писем пришло в моё отсутствие?

– Как обычно.

Герцог кликнул слугу, велел принести вина и послать за секретарём герцогини.

– Пара писем из Лотарингии, одно от епископа, вашего дядюшки, и одно для меня, из Англии…

Мадам Иоланда живо обернулась.

– Из Англии?!

– Да, мессир де Рубэ поехал туда по делам Бургундского дома и был очень любезен, отписав мне по старой дружбе, о том, что за король достался англичанам.

– И, что же?

– Боюсь, ничего хорошего…

Вернулся посланный слуга, и герцог замолчал, дожидаясь, когда его кубок наполнят вином. Затем, сделал приличный глоток, нахмурился и продолжил:

– Воля ваша, мадам, но от человека, который примеряет корону ещё не умершего отца, хорошего ждать не приходится.

– Это Рубэ так считает?

– Нет, конечно. Рубэ бургундец, а для них сейчас хорошо всё, что плохо для французов. Но своё мнение он имеет, и такую поспешность одобрять не склонен. Хотя, кое какие достоинства всё же описывает. К примеру, ходит этот юнец по-королевски величественно, медлительно, и на коронации держался с большим достоинством Взгляд у него, не по возрасту жёсткий, а суждения резки. Поговаривают, что его трения с Йорками могут завершиться казнями, до которых не дошли руки прежнего короля, и, если так, то многие в Лондоне напрягутся… А ещё Рубэ особо отмечает то, что новый английский король просто помешан на законности своих прав.

– Так я и знала, – пробормотала герцогиня, огорченно опускаясь в кресло. – Теперь войны не избежать… А я ещё так мало успела сделать.

Герцог посмотрел на жену с сочувствием и приосанился.

– Не волнуйтесь, мадам, в этом доме найдется кому за вас постоять.

Мадам Иоланда ответила грустной улыбкой. Да, когда дела идут гладко, её супругу цены нет, но при серьёзных проблемах от этого вояки, к сожалению, толку мало.

– Как дети? – спросила она, меняя тему. – Я их ещё не успела повидать. Маленький Шарль не болеет?

– Все здоровы, слава Богу. – Герцог допил вино и отставил кубок. – Как вы и велели, я сказал им, что с Шарлем следует обращаться по-дружески, но, ей-богу, этот малый так неуклюж, что детям будет трудно удержаться от смеха.

– И всё-таки, им придется. Надеюсь, никаких неприятностей сегодня не произойдет?

– О, тут можете быть спокойны, дорогая, наши дети хорошо воспитаны. Особенно Луи…

Рука герцога, при этих словах сжалась в кулак, словно демонстрируя увесистость отцовских аргументов в пользу неуклюжего Шарля, и мадам Иоланда засмеялась.

– Что бы я без вас делала, – сказала она, раскрывая объятья. – Лучшего помощника в делах, чем вы, мой дорогой, не сыскать…

Вечером в столовой с огромным камином всё Анжуйское семейство собралось, чтобы приветствовать будущего супруга восьмилетней Мари.

Нарядно одетый и привлекающий к себе всеобщее внимание Шарль, снова едва не ощутил себя объектом для насмешек, когда увидел гордого, как принц, младшего Луи Анжуйского и другого, незнакомого юношу, который стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как казалось, с откровенным вызовом. Третий мальчик, совсем маленький, дергал за юбку свою няньку, явно что-то требовал и на Шарля внимания не обращал, тогда как несколько рыцарей и придворных дам герцогини рассматривали герцогского зятя, хоть и без насмешки, но достаточно пристально, чтобы вызвать в мальчике неловкость.

Самих герцога и герцогини Анжуйских ещё не было, и единственным близким лицом в этом зале было лицо Танги дю Шастеля. Но к этому спасительному берегу прибиваться-то как раз было и нельзя. И Шарль чувствовал, как с каждой минутой убывает его уверенность в себе, накопленная за время поездки.

Наконец, стоящий у входа управляющий двора возвестил о прибытии герцогской четы. Все в зале низко склонились, и даже малыш оставил в покое нянькину юбку.

Герцогиня вошла первой, ведя за руку девочку с золотой сеткой на волосах. Их появление выглядело очень внушительно, благодаря мощной фигуре герцога и ослепительным парадным одеждам, но впечатление смазал малыш, с радостным визгом бросившийся к матери.

– Тихо, тихо, мой дорогой, – ласково погрозила ему пальцем герцогиня. – Сейчас мы должны сделать одно очень важное дело, а потом уделим внимание и тебе.

Она жестом велела няньке забрать малыша и подвела девочку к Шарлю.

– Вот невеста вашего высочества. Подойдите же, познакомьтесь с ней.

Девочка на вид была самая обыкновенная. Не красавица, но и не дурнушка. Не косая, не хромая, а самое главное, не было у неё того чопорного вида, который так не понравился Шарлю на портрете.

– Здравствуйте, сударь, – слегка присела девочка. – Меня зовут Мари.

– А меня Шарль, – буркнул в ответ мальчик, хмуря брови, как делал всегда, когда смущался.

– Можно ли мне вас поцеловать? – Девочка сложила руки перед собой и посмотрела очень ласково.

– Я сам вас поцелую, – выпалил вдруг Шарль.

Нагнувшись, он неумело ткнулся губами в мягкую щеку девочки и густо покраснел, уверенный, что все вокруг сейчас засмеются.

Мари, не готовая к такому обороту, испуганно покосилась на мать, но уже в следующее мгновение опустила ресницы и мило зарумянилась. А все вокруг действительно заулыбались, но так, как и следовало улыбаться при виде двух целомудренно поцеловавшихся детей.

– Я же говорил, хлипковат у нас зятёк, – шепнул герцог Анжуйский супруге. – Я в его годы, уже ого-го как целовался…

– Ничего, он наверстает, – шепнула в ответ герцогиня. – Хорошо уже то, что перестал дичиться.

Улыбаясь, она подошла к Шарлю, обняла его за плечи и повела знакомиться с остальными детьми.

– Это – мой старший сын Луи, будущий герцог Анжуйский, король Сицилийский и Неаполитанский… Это – самый маленький, Шарль, – она обернулась к малышу, которого нянька взяла на руки. – Когда подрастет, он станет для вас добрым другом и помощником, как и мой средний сын, Рене, который живет сейчас в Лотарингии.

Мадам Иоланда подошла к незнакомому юноше, взгляд которого показался Шарлю вызывающим.

– А это – ваш кузен, Жан Орлеанский. Он бастард, но признан официально, и с пяти лет, с любезного соизволения мадам Валентины Миланской, навещает Анжер так часто и подолгу, что я с гордостью могу назвать его и своим воспитанником тоже. Хотя, главным его наставником является, конечно же, мессир де Вийер…

Мужчина, стоявший за спиной Жана Орлеанского, низко поклонился.

– Рад знакомству с вашим высочеством, – сказал юноша, быстро окинув глазами фигуру Шарля и слегка кивнув головой

– Я тоже рад, – ответил Шарль и гордо выпрямился.

Юноша был выше и старше его и, казалось, нисколько не смущался положением бастарда. Скорее наоборот, здесь, среди людей, принадлежавших одному из могущественнейших семейств Франции, этот, с позволения сказать, кузен выглядел, как равный, и только лишь потому, что вид имел независимый, смотрел гордо, не ожидая насмешек и не пытаясь провалиться сквозь землю. И, наверное, именно присутствие Орлеанского бастарда стало тем последним щелчком, который окончательно отрезвил юного Шарля.

С достоинством, удивившим его самого, приветствовал мальчик рыцарей, которые подходили к нему представиться. А когда одна из придворных дам герцогини присела перед ним в нижайшем поклоне, Шарль вдруг почувствовал, что улыбается ей не застенчиво, через силу, как вынужден был улыбаться всем и каждому в Лувре, а высокомерно и снисходительно, как и положено господину… Стараясь не растерять это опьяняющее ощущение, он повернулся к герцогине и, заметив явное одобрение в её глазах, произнес громко и уверенно:

– Мадам, сегодня я обрел семью лучше той, что была у меня раньше. Этим счастьем я обязан вам и потому сейчас, при всех, прошу дозволения всю оставшуюся жизнь называть «матушкой» вас одну!

Азенкур
Глава, которую можно не читать

Английский король Генри Монмут стоял на коленях в дырявом шатре перед косо спиленным деревянным чурбаном и, положив на него сцепленные руки, молился.

Но молитва не шла.

Сосредоточиться мешал вопрос «Почему?», который, как монотонный колокол, раскачивался в голове короля весь последний месяц.

Два года он готовился.

Два года, за которые было сделано так много! И армия собрана лучше, чем когда-либо, и вооружение мощнее. И ситуация, как внутри страны, так и вне неё, создана максимально выгодная…

Сначала, будучи ещё принцем, он раззадорил французскую междоусобицу, помогая то арманьякам, то бургильонам, а потом, короновавшись, бросил их на произвол судьбы и послал безумному королю французов письмо, крайне оскорбительное, но несомненно возвышающее короля английского в глазах его соотечественников. «Благородному принцу Шарлю, нашему кузену и противнику во Франции – Генри, божьей милостью король Англии и Франции…» Вот так вот! И дальше, почти слово в слово все то, о чём говорил в парламенте, когда встал и объявил, и друзьям, и недругам, что готов.., нет – обязан, во имя справедливости, восстановить права своих предшественников-королей!

Теперь, кто бы ни раскрыл рот, чтобы напомнить о незаконности прав Генри Монмута на английский престол, тот мгновенно становился изменником перед лицом всей страны.

И, между прочим, за примерами для острастки тоже далеко ходить не пришлось. Йорки – эти давние враги – громче всех кричали об узурпации власти, поэтому никому и в голову не пришло засомневаться, что именно они состряпали заговор против своего короля. А дальше, как по маслу – заговорщиков призвали к ответу, при полном, единодушном порицании их устремлений и казнь главнейшего недруга, Ричарда, графа Кембриджа уже никого не возмутила… Зато, при первом же подвернувшемся случае, так великодушно и милостиво, был приближен, уже наказанный когда-то отцом и сильно присмиревший, Эдуард Йоркский… А тут и герцог Бургундский порадовал – заявил дофину Франции, что не намерен защищать ни его, ни страну. А следом за ним и граф Арманьякский прислал парламентеров и, от имени короля, предложил, вместо войны, брачный союз с дочерью Шарля Безумного. Так что, со всех сторон выходило, что воспринимают его не просто всерьёз, а очень и очень всерьёз… Куда серьёзнее, чем его отца…

Монмут вздохнул.

Да, пожалуй, следовало бы призадуматься уже тогда. Давно известно – коль всё так хорошо, жди беды и готовься принять удар со стороны самой неожиданной.

Его высадка на французском побережье, в устье Сены, была почти триумфальной. Монмут не сомневался, что с налёта возьмёт Арфлёр, который, словно ключ, откроет ему всю Нормандию. Но слабенький гарнизон Арфлёра, нежданно-негаданно, оказал мощное сопротивление. Монмут две недели обстреливал стены города, пытаясь одну за другой разрушить все его двадцать шесть башен, но пушки и требюше, хоть и нанесли постройкам значительный урон, все же не пробили брешей достаточных для проникновения в город.

Пришлось становиться в непредвиденную, долговременную осаду.

И тут случилась первая беда! От августовской жары и осадных условий в английской армии началась эпидемия. Солдат буквально выворачивало наизнанку кровавой рвотой и поносом, и они умирали сначала десятками, а потом и сотнями, устилая могилами поле вокруг Арфлёра.

Затем, предвестником ещё одной беды стала попытка де Гокура – командующего осажденным гарнизоном – вырваться за пределы города. Сама по себе эта вылазка, конечно же, никого не испугала, и бравый Джон Холланд сумел загнать французских крыс обратно, едва не ворвавшись в Арфлёр следом за ними. Но сам факт говорил о многом! Чуть раньше, от перехваченных французских шпионов стало известно, что безумный король Шарль принял орифламму в аббатстве Сен-Дени, а это могло означать только одно – военный вызов Генри Монмута принят, и под священную хоругвь собирается огромное войско, которое уже двинулось навстречу английскому королю, грохоча боевыми доспехами. Если это войско дойдёт сюда прежде чем рухнет сопротивление Арфлёра, беды не миновать!

Правда, собственные шпионы доносили, что движется войско крайне медленно из-за разногласий внутри него и между двумя командующими – Жаном ле Менгром, маршалом Бусико и коннетаблем Шарлем д'Альбре. Но это было слабым утешением для мучающейся поносом армии, поэтому на военном совете постановили восемнадцатого сентября идти на Арфлёр решительным штурмом, пока, как выразился Хэмфри Глостер, «армия не затонула в собственном говне»…

Может, именно это и следовало сделать? Или оставить проклятый город в покое и сразу двигаться на зимние квартиры в Кале?

Король Генри сжал ладони так, что побелели переплетенные пальцы.

Нет! Он пришёл сюда, как король, и пришёл завоевывать! Кто виноват, что получилось иначе? Его ли собственный рок, или провидение, легкомысленное, как и французы, которым оно решило вдруг благоволить? Кто? Зачем? Почему? Чего теперь спрашивать? Даже если ответы на все вопросы загорятся сейчас перед ним, подобно огненным письменам на пиру у Валтасара, изменить всё равно уже ничего нельзя. И всё случилось именно так, как случилось, потому что на всё воля Божья, и иначе быть не могло…

А как хотелось бы, чтобы было иначе!

Тогда, после военного совета, будто подслушав его решение, Рауль де Гокур вдруг решил вступить в переговоры. С печальной свитой всего из двух всадников, бледный, изможденный и еле-еле держащийся на ногах, командующий арфлерским гарнизоном попросил дать ему ещё четыре дня.

– У нас кончилось продовольствие, нет воды, – почти шептал де Гокур, – люди не могут больше заделывать бреши в стенах… И оборонять их тоже не могут. Если за четыре дня помощь не придёт, клянусь собственной честью, двадцать второго числа гарнизон откроет ворота Арфлёра без боя.

Что тут было делать? Рыцарское достоинство не позволяло Монмуту ответить отказом. Да и кто бы на его месте отказал? Идти против людей, которые сами сообщили о своей слабости.., идти, заранее зная, что победа станет лёгкой, и покрыть себя позором такой победы?! Последний рыцарь на провинциальном турнире не позволил бы себе поступить подобным образом. А король Англии рыцарь не последний во всей Европе!

И соглашение было заключено.

Тут, к слову сказать, Генри Монмут мало что терял. По его подсчетам, помощь Арфлёру не пришла бы и за месяц, так зачем попусту гнать собственных измученных солдат на штурм, где, даже при самом слабом сопротивлении, кто-то обязательно погибнет. А так, и армия сохранена, и честь, и побеждённый заранее противник, не лишился последней надежды.

Де Гокур слово сдержал. Двадцать второго сентября ворота Арфлёра, не спасённого собственной армией, открылись, впуская победителей.

Вошли они, правда, не так торжественно, как собирались, и многие выглядели чуть лучше изголодавшихся в осаде горожан. Но победителей, ещё со времен Горациев, не судят – судят они сами, и судят так, как считают нужным…

Английский король кровавой расправы ещё не жаждал. Всех рыцарей не самого знатного происхождения, защищавших город, он велел отпустить под обязательство не брать в руки оружия до полной выплаты назначенного им выкупа. Рыцарей знатных, в том числе и Рауля де Гокур объявил пленными, передав их под почётное внимание герцога Бедфорда. А горожанам предложил присягнуть ему, как королю, единственно законному… И очень удивился, узнав, что желающих присягать не нашлось.

Что ж, законы военного времени, в первую очередь, касаются побеждённых. С реверансами рыцарских турниров у них общего мало, поэтому непокорных горожан попросту изгнали, а город был объявлен новым английским форпостом, наподобие Кале.

Теперь следовало, как можно скорее отступить на зимовку и, собравшись с новыми силами, продолжить начатое. Собственные шпионы доносили, что французская армия, узнав о сдаче Арфлёра, изменила маршрут и теперь будет пытаться отрезать путь английскому войску, взяв под контроль все броды и переправы через Сомме. Но Генри Монмут очень надеялся успеть дойти до удобного брода под Бланш-Таке раньше.

Увы… Пострадавшая от эпидемии его армия восстанавливалась не так скоро, как хотелось бы, разомлев после осадных бивуаков в городских жилищах. Срочно прибывший из Англии обоз с провиантом и лекарями принес некоторое воодушевление и облегчение, но и задержал изрядно. Поэтому, только в начале октября, оставив в Арфлёре укрепленный гарнизон и, имея за собой около тысячи тяжелых конников и пять тысяч лучников, Генри Монмут ускоренным маршем двинулся на Кале. Он рассчитывал, что доберётся туда дней за восемь, не позже, потому распорядился всю артиллерию, а также удобный, но медлительный обоз за собой не тащить. Оставил при себе только драгоценности короны, и, в первую очередь, её саму. Этот золотой венец стал уже чем-то вроде амулета, и должен был увенчать его голову в славе, а тем более, в смерти. Генри Монмут и жить, и умирать жаждал только королём… Но, Господи, Боже! Почему?! Почему именно умирать? Почему так скоро?! И так позорно?!

Они, конечно же, не успели. Маршал Бусико уже ждал у переправы под Бланш-Таке, забив её дно острыми кольями и заставив двигаться дальше и дальше вдоль реки, не переходя на нужный берег. А тут ещё полили дожди, дорога раскисла, превращаясь местами в грязевое болото и замедляя их движение, как во сне, когда бежишь, бежишь к желанной цели, и она, вроде бы, на месте, но, как ни убыстряй шаг, всё не приближается. А тут и сырость, и снова голод, потому что двигались без обоза, и неустроенность в дороге, которая значительно удлинилась, благодаря движущемуся параллельно Бусико… Короче, одна невзгода за другой заставили подлеченную было армию снова заболеть.

Генри Монмут видел, что его военачальники, то и дело, переходили от отчаяния к гневу и обратно. Он пообещал, что все захваченные по дороге города будут безжалостно истребляться, но даже такого утешения Господь им не дал. Шарль Безумный, или его советники, видимо струхнули не на шутку и разослали по своим городам воззвания, в которых обращались за помощью… к горожанам!!! Французский король умолял своих подданных строить оборонительные укрепления и усиливать уже построенные! И это неслыханное унижение принесло-таки свои плоды! Измотанная, обессиленная армия таяла на глазах, вынужденная обходить стороной места, где могла отдохнуть и которые должна была бы предавать огню, чтобы хоть как-то выплеснуть свое отчаяние!

Только под Бове им повезло. Замок удалось захватить, но задерживаться в нем, а тем более, оставлять какой-то гарнизон, было немыслимо, поэтому воинство утешило себя единственно возможным способом – все винные запасы замка были разграблены, а рыцари и лучники напились так, что вздумай французы переправиться и напасть, навстречу им вышел бы только король. Да ещё Хэмфри Глостер.

И вот теперь, оставив за собой длинный путь, усеянный могилами, они всё же переправились через Сомме… Под Бетанкуром обнаружился единственный неохраняемый брод. И, хотя дамба там была почти разрушена, её удалось достаточно хорошо укрепить, разобрав на бревна окрестные крестьянские дома, а затем переправиться и идти дальше…

Идти… Но зачем? Чтобы после двух недель медленного умирания под проливными осенними дождями загореться надеждой, а затем упереться носом в подошедшее, наконец, французское воинство и осознать, что первое же сражение принесет быструю, но окончательную смерть…

Тяжелый от сырости полог шатра закачался, сдвинулся, и внутрь, пригнув голову, вошел Хэмфри Ланкастерский, герцог Глостер – младший брат английского короля.

– Молишься, Гарри? – спросил он, устало опускаясь на походный сундук.

– Пытаюсь.

– И правильно. – Глостер вздохнул, как только что, до него, вздыхал Генри Монмут. – Сегодня нам всем следует молиться.

Король поднял голову от сложенных рук.

– Что в лагере?

– Дождь перестал, – пожал плечами Глостер.

– А укрепления?

– На нашем участке всё готово. Я проверил рыцарей – тех, что с тяжелым вооружением, вполне хватит на все три линии обороны. Лучников тоже достаточно, чтобы прикрыть с флангов… И всё же, Гарри…

– Что у остальных? – перебил Монмут.

– Йорк ещё не закончил заготавливать колья, а Камойс с Эрпингемом сейчас подойдут, доложат.

– Надо отправить их поспать, – пробормотал король. – Сегодня всем следует отдохнуть хорошенько…

Глостер сутуло поник на сундуке. Может, Гарри и прав, не желая разговаривать о том, как слаба их армия. Говори, не говори, людей от этого больше не станет, и пушки, оставленные в Арфлёре, не прикатятся. Пожалуй, действительно, лучшее, что они могут сделать – это хорошо выспаться и помолиться от всей души. А завтра… Что уж теперь.., как получится.

Герцог хотел лечь прямо тут, на крышке, но заметил на другой её стороне королевские доспехи и, поверх них, золотой венец.

– А это здесь зачем? Я думал, ты всё отправил с обозом в тыл.

– Нет.

Генри Монмут поднялся на ноги.

– Место английской короны на шлеме короля, которого каждый воин должен видеть в бою и воодушевляться.

Глостер отвел глаза.

– В завтрашнем бою ты недолго сможешь воодушевлять своих людей. Нам не продержаться и до полудня. Я сейчас делал обход… Всё же, позволь мне сказать, Гарри! Многие рыцари так истощены, что не в силах надеть на себя всё вооружение. Корнуэлл вообще решил драться в одном полукафтанье, потому что так, по крайней мере, сможет дорого продать свою жизнь…

Монмут ничего не ответил. В тусклом свете чадящего факела Глостеру даже показалось, что король улыбается… Хотя, возможно, то была просто гримаса человека, которому нечего терять?

В шатер, пригнувшись, как в поклоне, вошли ещё четверо. Первым, Эдуард Йоркский, командующий левым флангом, затем лорд Камойс, командующий правым, и сэр Томас Эрпингем, командующий лучниками. За спиной последнего, усталый и перепачканный, почтительно переминался с ноги на ногу его племянник Уильям Клопток.

– Приветствую, милорды, – кивнул им король. – Что скажете?

Герцог Йоркский, ещё не надевавший доспехи и пришедший в одном только кожаном гобиссоне, снял с головы шишак.

– Мои укрепления готовы. Осталось обтесать с десяток кольев, не больше…

– Мы тоже готовы, ваше величество, – подхватил Камойс. – Лошадей проверили, негодных нет. Рыцари духом не пали… Вооружены более-менее сносно, но на многих только панцири…

– Знаю, – оборвал король. – Я сам распорядился ехать всем налегке, и не забыл об этом. Что у лучников?

Эрпингем пожал плечами.

– Многие босы, ваше величество. В одних камзолах, и не у каждого нож… Кое-кто обтесывает тонкие колья, чтобы сделать из них что-то вроде пик… Но я разрешил оружейникам подогнать под себя луки умерших, и теперь они готовятся занять позиции по краям флангов. Так, по крайней мере, у нас будет больше бойцов.

– Это хорошо.

– Да, хорошо, – горько усмехнулся герцог Йоркский. – Чтобы нам победить не хватает самой малости – ещё тысяч десяти лучников.

Генри Монмут исподлобья посмотрел на него, и теперь уже всем показалось, что он улыбается.

– Где лорд Саффолк?

– На исповеди, – отозвался Глостер. – К священникам сегодня очереди…

– Я сам отпущу грехи своему войску, – вскинул голову Монмут. – Идите отдыхать, милорды, а перед рассветом соберите всех… Три мессы и святое причастие утешат павших духом. Король Англии не поведёт в бой людей, которых напутствовали только исповедники. Те подготовили душу к смерти, я же вселю в неё надежду… Велите моему оруженосцу привести мне на утро пони, вместо боевого коня. Я хочу проехать перед войском, как святой отец, благословляющий на жизнь и на подвиг… Ступайте, милорды. Эта ночь тянется слишком долго, и вы ещё успеете помолиться в одиночестве.

Военачальники с минуту смотрели на своего короля, потом молча низко поклонились.

– Моё войско состоит из солдат Бога! – услышали они, покидая шатер.

* * *

Сырая, нахмуренная ночь в английском лагере действительно тянулась неимоверно долго. Ни звука, ни шороха, ни света… Генри Монмут строжайше велел соблюдать тишину, пообещав в наказание ослушникам-дворянам конфискацию доспехов и коня, а всем остальным – отсечение одного уха. Но он зря измышлял эти кары. В английском лагере мало кому пришла бы охота веселиться и болтать.

Люди, придавленные страхом перед наступающим днём, остаток этой ночи и без того проводили не поднимая глаз и не раскрывая ртов. Засеянное озимыми поле между двумя французскими деревушками казалось им преддверием Чистилища, через которое всем завтра придётся пройти.

О плене даже не мечтали. Король Гарри, в качестве выкупа за всю армию, предложил Шарлю д'Альбре вернуть французской короне Арфлёр. И, говорят, что старый коннетабль, вместе с маршалом Бусико, явно призадумались. Но гордые французские герцоги, одуревшие от счастья, что смогли, наконец, собраться в гигантский, тридцатитысячный кулак, ответили презрительными плевками и оскорблениями.

– Мы отрежем каждому вашему лучнику по два пальца на правой руке, чтобы ни одна английская собака не смогла больше натянуть лук и пустить стрелу в сторону Франции! А потом заберём и Арфлёр, и Кале в придачу!

И вот теперь, зажмурив глаза и шепча про себя и за себя молитвы, всё английское воинство, в котором только-то и осталось чуть больше восьми сотен конников и менее пяти тысяч лучников, готовилось принять смерть от тридцати тысяч французов, веселящихся по ту сторону Азенкурского поля.

* * *

Жан Ле Менгр, принявший по наследству от отца прозвище Бусико, стоял той же ночью перед французскими позициями и, с явным недовольством, косился на бесчисленные походные шатры, за разноцветными пологами которых шло разнузданное веселье.

Какой-то шутник, ещё днем, притащил размалеванную всякими непотребствами повозку, и многие бароны и графы – представители знатнейших семейств – хороводом плясали вокруг неё, выкрикивая наперебой, в каком именно виде они завтра повезут в этой повозке пленённого английского короля…

Ле Менгру всё это не нравилось.

За свои сорок девять лет маршал прошёл не одну войну. В шестнадцать он уже отличился при Росебеке, в сражении, перед которым его посвятил в рыцари старый герцог де Бурбон. Затем испанская кампания, война с турками, Венгрия, Никополис… Потом османский плен, из которого был выкуплен вместе с Жаном Бургундским, Константинополь, Генуя, Венеция, Лангедок… Маршальский жезл Ле Менгр получил более двадцати лет назад и, перевидав на своем веку множество армий, давно понял, что всякое войско сильно не численностью, но железной дисциплиной, продуманной стратегией и выверенной тактикой.

В этом же воинстве царил полный хаос!

Они и Арфлёру на помощь не успели, и сюда двигались со скоростью улитки только из-за того, что каждый, приведший за собой более тысячи воинов, уже считал себя вправе командовать и распоряжаться наравне с маршалом и коннетаблем. Из-за этого возникли сложности и недоразумения с обозом и фуражом. И сегодня ночью далеко не все солдаты шатались от чрезмерного приема «горячительного». Иные были попросту голодны. Рыцари, носившие громкие имена, переругались между собой за пленников, которых ещё не захватили – каждому хотелось взять выкуп более дорогой – и сейчас, в половине этих веселящихся шатров, азартно бросали кости на Глостера, Саффолка, Йорка…