Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Бургундец улыбнулся.

Что ж, он и увидел! Взял и сложил прозрачные слухи так, чтобы проступил различимый узор. И даже если его прозрение было всего лишь волей случая, всё равно, только он сможет теперь поставить точку в этом деле, потому что никому и никогда понимание чего-либо не даётся просто так…

А понимание пришло с того дня, когда Пьер Кошон принял архивы королевской резиденции и, с присущей ему скрупулезностью, разобрал завалы хранившихся там жалоб. Делалось это, в основном, с одной целью – выявить затаившихся на сегодня вчерашних пособников свергнутой партии. Кошон вычитывал, кто на кого жаловался и по какой причине, а затем, казавшиеся ему интересными бумаги, переправлял секретарю герцога со своими пометками на полях. Дальше эти жалобы сортировал секретарь, подавая герцогу на рассмотрение только самые существенные.

Вот среди таких бумаг и легла как-то на стол Бургундцу жалоба от коменданта провинциальной крепости Вокулёр на своего преемника – Робера де Бодрикур.

Несчастный комендант долго и слезно жаловался на козни, благодаря которым его сместили «родственных связей ради». И так же долго перечислял свои достоинства на посту коменданта, приводя бесчисленные примеры собственной неподкупности и бдительности в эти тяжёлые времена. «Невзирая на лица, даже особо знатных дам, желающих посетить окрестные деревни, я требовал соблюдения всех положенных правили докладывал, о чём положено и кому положено. И винить меня не в чем, ибо коли уж знатная особа не желает быть узнана, так я и не узнал, и всё сделал, как положено…»

Эту вздорную жалобу герцог Бургундский швырнул через стол секретарю, даже не дочитав. Судя по всему, она и прежним правительством в расчёт не была принята. Но невозмутимый секретарь вернул бумагу и попросил обратить внимание на пометки.

И сразу стало интересно!

Рукой Кошона на полях было написано: «Ближайшая деревня от Вокулёра – Домреми. Домреми – падре Мигель, духовник герцогини Анжуйской. Герцогиня – знатная дама, нежелающая быть узнанной. Вокулёр и Домреми – владения герцогства де Бар…»

Вот когда герцог схватился за бумагу обеими руками! Тут же повелел найти ему всё, что осталось от шпионских донесений про дела Иоланды Анжуйской и потратил целый день, перечитывая, отбирая нужное и складывая из разрозненных кусочков единое действие, словно мавританец, создающий свою мозаику. А когда сложилось, масштаб замысла его едва не напугал. «Что же они готовят?!», – думал герцог, потирая лоб. «Столько лет, планомерно, расчётливо… И нигде никакого намёка на цели и средства! Одни только побочные действия, окольные пути и всё вроде бы случайно… Ах, как же это некстати, но надо снова послать в Лотарингию шпионов… Долго, конечно, но пока Карл у меня под рукой, попробую его разговорить…»

Для этого ранним декабрьским утром в резиденцию герцога и был вызван новый коннетабль.

Вызван со всем почтением, поклонами и извинениями, на которые Бургундец своим посыльным велел не скупиться. Пускай Карл думает, что чего-то по-прежнему стоит, хотя, на предварительных переговорах с дофином толку от него было мало – отмолчался, отсиделся и думает, наверное, что обвёл-таки всех вокруг пальца.

Но пусть.., не жалко. Тем легче будет строить разговор…

А для большего вдохновения, герцог Жан решил провести встречу в кабинете, где на видном месте красовался его портрет. Портрет тонкого политика, с надменным, непроницаемым лицом, с нежными женскими руками и взглядом, умеющим проникать в суть вещей…

Бесстрашный против смелого

(Париж, 1418 год)

– Ну что, давай попробуем поговорить по душам?

Герцоги уже обменялись положенными приветствиями, и Карл успел сказать несколько слов о портрете, который трудно было не заметить, настолько выгодно он стоял и освещался.

– Полагаешь, я похож? – спросил Бургундец.

– Абсолютно. И здесь особенно заметно, как ты стал походить на отца. Взгляд, выражение лица…

– А руки? Как они тебе?

Карл рассмеялся.

– Это мечта! Уверен, многие, взглянув на эти руки, пожелали бы, чтобы они были такими на самом деле.

– Слабыми, да? – быстро подхватил Бургундец.

Карл неопределенно повел плечами.

– Я бы сказал – терпимыми… Более мягкими…

– Согласен, – наклонил голову герцог Жан. – В Европе полно народу, желающего, чтобы я был податливей. Не ожидал, правда, что и ты из их числа.

– Ты знаешь, Жан, я бы вечно оставался тебе другом, не будь ты так непримирим.

– Ты тоже упрямый, Карл, однако, я тебе другом остался.

Карл недоверчиво взглянул на Бургундца, но тот, словно и не ждал никакого ответа, отвернулся, обошёл стол и, грузно навалившись на него, как раз и произнёс:

– Ну что, давай попробуем поговорить по душам?

Карл тоже подошел поближе.

– Почему «попробуем»? Думаешь, годы нас так сильно изменили, что мы не можем говорить, как прежде?

– Последний раз не смогли.

Бургундец легко поднял серебряный кувшин полный вина и разлил рубиновую жидкость по двум старинным кубкам, стоящим рядом.

– Бургундское? – спросил Карл, разглядывая герб на кубке.

– Я другого не пью.

Герцог Жан пригубил вино, с явным наслаждением опустив на глаза тяжёлые веки, подождал, когда угостится Карл, а потом, не поднимая век и глядя, так же, как на портрете, куда-то вбок, спросил:

– Почему ты принял моё предложение, Карл?

Герцог Лотарингский напрягся. Тон Бургундца не оставлял сомнений – разговор действительно будет по душам. Поэтому он медленно поставил кубок на стол, попытался, затягивая паузу, поймать прямой взгляд Жана, но, не поймав его, осторожно произнес:

– Скорее, мне надо спрашивать, почему ты меня позвал?

Бургундец ещё сильнее прикрыл глаза.

– Я желал видеть рядом с собой друга.

– Я бы тоже этого желал.

Коротышка быстро глянул на герцога, но теперь лицо Карла оставалось непроницаемым.

– Как странно, – пробормотал Бургундец, снова отводя взгляд, – мы оба желаем быть друзьями, но взаимопонимания между нами никакого.

– Возможно, годы нас всё-таки изменили.

– Нет. Скорее, утвердили на прежних позициях. Если бы ты дал себе труд измениться, мы бы сейчас действительно говорили по душам, а не крутились вокруг главного вопроса, как волки вокруг ежа.

– Каков же главный вопрос?

– С кем ты?

Вопрос был задан настолько прямо, и Бургундец так неожиданно уставился Карлу в глаза, что тот заметно растерялся.

– Я?.. Но разве я не с тобой?

– Ты принял моё предложение, но никак мне не помогаешь! – Коротышка держал Карла своим взглядом, словно на привязи. – На предварительных переговорах говорил только де Жиак, убеждая тебя и людей, которых я с тобой послал, что условия договора слишком унизительны и неприемлемы для первого принца Франции. А ты, почему-то отмалчивался и давал всем право думать, что согласен с де Жиаком? Ты что, хочешь сорвать мне переговоры?!

– Нет.

Не отрывая взгляда от притихшего Карла, Бургундец отхлебнул из кубка.

– Куда же, в таком случае, подевалось красноречие герцога Лотарингии? – спросил он, шумно сглотнув. – Старого друга, который, ещё недавно, охотно и многословно убеждал меня, что союза с дофином следует достичь любыми способами…

– Я и сейчас это повторю…

– А не надо!!!

Коротышка грохнул кубком об стол с такой силой, что остатки вина выплеснулись наружу, залив кровавой лужицей поднос.

– Не надо уговаривать меня вступать на путь истинный, на который я вступил давным-давно! Ты лучше уговори своего дофинчика и его няньку герцогиню, чтобы приняли МОИ условия, и союз будет заключён! Но я подозреваю, что молчишь ты потому, что не хочешь испортить отношения с герцогиней.

– Да. Не хочу.

– А со мной?

Карл за держался с ответом всего мгновение, но герцогу Бургундскому этого хватило.

– Вот! Поэтому я и спрашиваю – почему ты принял моё предложение?

– Я полагал, что коннетабль и тот, кого ты желаешь считать другом, имеет право на собственное мнение и должен удерживать от неосмотрительных поступков, того, кому считает своим долгом помогать.

Бургундец с минуту смотрел на Карла, потом, разинув рот, захохотал.

– Ох, красиво сказал, Карл! Красиво и витиевато. Так бы да на переговорах… Ну, хорошо.., а потом? Когда я наделаю одних только осмотрительных поступков, кому ты бросишься помогать?

– Зачем спрашивать об этом сейчас?

– Затем, что не хочу получить нож в спину потом!

Бургундец быстро обошёл стол и остановился прямо перед Карлом, заложив руки за спину и, словно став выше ростом.

– Какие у тебя дела с герцогиней Анжуйской? – спросил он властно и грубо, сразу давая понять, что никакого непонимания своего вопроса не примет.

Карл, против воли, тяжело сглотнул.

– Какие дела.., – пробормотал он, но осёкся и, чувствуя, как теряет позиции, решил прикрыть растерянность небрежностью. – Ты же знаешь, моя Изабелла выходит замуж за Рене.

– Но почему за него? Где же рыцарская верность клятве о том, что ни одна из твоих дочерей не выйдет за француза?!

– Этого француза я сам воспитывал. Он мне почти сын…

– И почти владелец герцогства де Бар, где находится некая деревенька под названием Домреми, да?

Бургундец буквально сверлил Карла взглядом, и тот почувствовал необходимость на что-то опереться. Левая рука непроизвольно взялась за рукоять меча, чтобы развернуть его параллельно ноге и упереть в пол. Но коротышка, заметив это движение, резко отступил к столу.

– Я хотел всего лишь опереться, Жан, – вырвалось у Карла.

Этот мгновенный испуг Бургундца вернул ему самообладание, но герцог своих позиций тоже терять не хотел.

– Тогда обопрись на мою руку, – сказал он, снова делая шаг вперед. – Она тверда и крепка, когда протянута другу… Ну… Что же ты медлишь? Или знаешь руки покрепче? Чьи же? Герцога де Бара? Никчемного дофинчика? Иоланды Арагонской? Или, может быть, её духовника, который прижился у тебя под боком, в той самой деревеньке? Что же он там делает, Карл?

Ничего подобного герцог Лотарингский никак не ожидал!

Округлившимися глазами он смотрел на Бургундца, не понимая, откуда тот мог пронюхать и об этом?! И эта растерянность была такой же явной, как и торжество Бургундца – он верно угадал! В Лотарингских землях действительно что-то затевается!

– Отец Мигель… очень сведущ в теологии.., – пробормотал Карл. – Он интересовался бумагами моих предков…

– Ладно… Предположим, что так… Но почему ты не поселил его у себя в замке, духовником, скажем, при Рене Анжуйском? Это было бы логично, не находишь?

Карл нахмурился. Продолжать этот разговор было опасно во всех смыслах. Поэтому ничего другого не оставалось, как заговорить с Бургундцем тем тоном, каким в былые времена герцог давал понять, что больше на заданную тему говорить не намерен.

– К чему этот допрос, Жан? – спросил он высокомерно. – О делах духовника герцогини Анжуйской лучше спрашивать у неё…

– Ваша светлость!!! – заорал вдруг коротышка. – Вы мой коннетабль, герцог, извольте обращаться, как положено!

Помедлив минуту, Карл низко поклонился, с большим облегчением отступив на шаг.

– Значит, все-таки не друг… Какой приказ вашей светлости угодно дать мне?

Пропустив первое замечание мимо ушей, герцог Бургундский вернулся за стол и заговорил деловито, словно всего предыдущего разговора не было.

– К Рождеству двор переезжает в Труа. Вы остаётесь здесь и подготовите все необходимые бумаги относительно помощи Руану. Точнее, объяснительные, почему мы не можем послать туда войска. А заодно поразмышляйте о дружбе, мессир коннетабль. Вдали ото всех это делать особенно удобно. И не питайте иллюзий – вашу почту будут проверять особенно внимательно, равно как и посыльных.

Герцог Лотарингский гордо выпрямился.

– Я в плену, ваша светлость?

Бургундец осклабился.

– Что вы, герцог, кто ж осмелится… Вы под почётной охраной, учитывая, какие тяжелые времена наступили. Занимайтесь своими делами спокойно. У вас их прибавится, когда Монмут возьмёт Руан и подойдёт к Парижу… Может тогда и аргументы найдутся для вашей Анжуйской союзницы, чтобы была посговорчивей. Впрочем, до августа.., нет, лучше до сентября, я ещё могу подождать… Если, конечно, вы дадите мне слово, что не станете писать о моей осведомленности герцогине, или кому-то еще, кто посвящён в ваши дела.

– А если я не дам такого слова?

– Не хотите, не давайте, воля ваша. Только потом – не обессудьте…

– Что же вы намерены сделать потом, ваша светлость?

– Для начала, сожгу к чертовой матери эту вашу Домреми со всеми жителями. А пепелище сравняю с землей!

Бургундец небрежно кивнул, давая понять, что аудиенция закончена. Но, прежде чем он отвернулся, Карл тихо произнес:

– Я даю слово, ваша светлость.

Герцог с интересом посмотрел на него. Было видно, что молчание даётся ему с трудом, и когда откланявшийся коннетабль пошёл к выходу, поджатые губы, не сдержавшись, еле слышно выдохнули вслед:

– Значит, всё-таки враг…

Труа

(примерно март 1419 года)

В январе 1419 года Монмут взял Руан.

Взял грубо, как насильник, который сначала усыпил бдительность деликатными манерами, а потом просто заломил руки.

Двор, предусмотрительно переехавший в Труа следом за королевской четой и герцогом Бургундским, встретил это известие настороженным ожиданием. Теперь уже всем, даже самым тугодумным, стало ясно, что союз с дофином необходим. Но в Бурже, хоть и понимали степень надвигающейся опасности, ни в какую не желали соглашаться на условия герцога Бургундского, а он, в свою очередь, упрямо отказывался изменить хоть слово в этих условиях. В итоге, переговоры топтались на месте, а встречи представителей от обеих сторон больше напоминали судебное разбирательство в деревенском захолустье, когда каждый пытается доказать, что правда исключительно на его стороне, однако доказывает это не логикой, а криком.

– Можете со мной не соглашаться, но во всём виновата герцогиня Анжуйская, – говорила своим придворным королева. – Дурачок Шарль давно бы уступил и подписал соглашение, даже не сообразив, что там за условия. Но у неё без конца какие-то расчёты, подсчёты, претензии… Помяните моё слово, она дождётся того, что Монмут заберёт её драгоценное Анжу, а саму её выгонит точно так же, как герцог Бедфорд выгнал герцогиню Мари из Алансона, который английский король пожаловал ему, как какую-нибудь перчатку.

Придворные в ответ только вздыхали. Участь герцогини Алансонской и её десятилетнего сына могла постигнуть любого из них. Но королева говорила слишком беззаботно, чтобы демонстрировать при ней собственные опасения, поэтому, повздыхав, придворные, естественно, соглашались с Изабо, несмотря на то, что ей откровенно было наплевать, как на их опасения, так и на согласия…

После своего освобождения из Тура королева словно затаилась, только внешне имитируя прежнюю жизнь. Когда никто не видел, она подолгу сидела в своих тёмных покоях, неподвижно глядя в одну точку. В такие минуты выражение её лица напоминало о хищном животном, которое уже увидело жертву и даже подобралось для прыжка, но медлит, потому что рядом где-то ходит охотник, нацелившийся на ту же жертву. И надо не упустить момент, когда он оступится и станет уязвим, чтобы напасть наверняка, сначала на него, а потом догнать и растерзать жертву.

Жажда мести Изабо со смертью Бернара Арманьякского удовлетворилась лишь частично. Никакой стул в пыточной она, конечно, не ставила, но в удовольствии взглянуть на мертвого врага себе не отказала. И глядя в серое, замершее в последнем жизненном усилии лицо графа, королева, словно обрывая лепестки с цветка, вырвала из памяти всё, что было связано с шевалье де Бурдоном. Потом отвернулась и, проходя мимо кланяющихся тюремщиков, обронила:

– Уберите его поскорее. Он смердит.

Догнавший её уже на выходе герцог Бургундский, который тоже пришёл посмотреть, спросил с обычной ухмылкой:

– Ты довольна, Изабо?

При этом ему очень хотелось увидеть, что выражает её лицо. Но королева, чтобы не выдать себя, лишь сильнее наклонила голову. Тяжёлый капюшон совершенно скрыл её от Бургундца, и тому пришлось довольствоваться только безразличным:

– Абсолютно.

Но довольна она не была.

Весь этот двор, сам Бургундец и даже родная дочь, вина которой заключалась только в том, что на политическом рынке она теперь стоила гораздо дороже матери, стали для Изабо ненавистны и враждебны. Преданная когда-то мадам де Монфор подала в отставку сразу же, как только над королевой нависла угроза судебного разбирательства. Теперь, по слухам, она занимала место старшей фрейлины при Мари Анжуйской. И, думая об этом с противным холодком в груди, Изабо, даже в собственных мыслях, страшилась признать, что поверенная во все секреты её прошлой жизни мадам была всего лишь ловкой шпионкой герцогини Иоланды.

«Я отомщу вам всем!», – как заклинание повторяла у себя в покоях неподвижная королева. «Дорожить мне нечем, кроме той жизни, что есть сейчас. И вас не спасут даже мои воспоминания о прошлом, потому что, заплёванное и залапанное вами же, оно ничего уже не стоит…»

Единственный, кого она не вносила в список своих жертв, был король, да и то лишь потому, что Изабо давно вычеркнула мужа из жизни.

Периоды просветления в больном разуме прекратились. Окончательно возомнив себя стеклянным сосудом, сквозь который всё видно, Шарль без конца кутался во всё, что попадало в поле его зрения и безумно пугался, если кто-то подходил к нему, держа что-либо в руках – он думал, что его хотят разбить. Особо важные бумаги, которые требовали только королевской подписи, герцог Бургундский подавал исключительно после того, как слуги накрывали несчастного безумца толстой, простеганной накидкой. Это успокаивало Шарля и он мог, почти спокойно, взять в руку перо и поставить свою подпись под документом, содержание которого герцог почтительно пересказывал на словах.

От самой же Изабо никакого внимания к супругу не было. В те редкие минуты, когда политическая нужда и этикет обязывали их появляться где-то вместе, она смотрела на мужа с тем же выражением, с каким говорила над телом мертвого Арманьяка: «Он смердит». Король больше не был объектом ни её забот, ни мести. Но герцог Бургундский был и оставался для Изабо тем самым охотником, оплошности которого она, затаившись, ждала. И, рассказывая всем подряд, что виновата в срыве переговоров только герцогиня Анжуйская, королева очень надеялась на общественное мнение, которое вынудит коротышку вступить в открытое противоборство с этой опасной женщиной. А уж она, в свою очередь, заставит его оступиться. И тогда у Изабо появится шанс показать и этой, ненавидящей её стране, и всему миру, чего она на самом деле стоит!

Однако, герцог вёл себя странно.

С одной стороны, он делал всё возможное, чтобы загнать дофина в угол. И ради этого совершенно загонял своего доверенного падре. Кошон сбился с ног, выезжая то в Понтуаз, то в Бове, то в Провене, где без сна и отдыха убеждал колеблющееся дворянство не оказывать молодому Шарлю и его сторонникам никакой поддержки. Но стоило дофину только намекнуть о готовности возобновить переговоры, как Бургундец делался любезным и сговорчивым и незамедлительно посылал своих представителей в Бурже или в Пуатье, в зависимости от того, где в это время дофин находился. На уступки по поводу условий договора он, конечно же, не шёл, зато свою готовность заключить союз демонстрировал широко и охотно, ничем с некоторых пор не выказывая раздражения его задержками.

Изабо терялась в догадках и додумалась даже до того, что Бургундец разгадал её тайные замыслы. Это пугало её несколько дней, до тех пор, пока в один из вечеров он вдруг не явился в покои королевы со странной смесью тревоги и азартного возбуждения на лице. С таким лицом коротышка вряд ли пришёл бы высказывать претензии и, уж конечно, он бы нисколько не тревожился, вздумай сообщить Изабо, что ничего у неё не выйдет. Нет. Так он мог прийти только затем, чтобы что-то выведать или сообщить. Поэтому, коротко глянув на лицо посетителя, Изабо мгновенно успокоилась.

Она как раз слушала в тысячный раз «Книгу о граде женщин» Кристины Пизанской и щекотала длинным пером мордочку хорька, недавно подаренного ей папским посланником. Хорёк скалил маленькие острые зубки, хватая перо сквозь прутья своей клетки и отчаянно скрёбся короткими лапками с крошечными белыми коготками. Изабо, вроде бы бесстрастно наблюдала за тщетными попытками зверька выбраться и защититься от назойливого пера, но игра эта явно доставляла ей удовольствие.

– Как женщина, ты должна была бы испытывать жалость к нему, – сказал герцог после того, как читающая фрейлина захлопнула книгу, согнулась перед ним в поклоне, и быстро удалилась по знаку королевы.

– Это животное существует для моего удовольствия, – лениво заметила Изабо. – Захочу пожалеть – пожалею. А пока мне хочется играть.

Она ткнула пером прямо в нос хорька и, не поднимая на герцога взгляда спросила:

– Зачем ты пришёл? Что-то случилось?

Вместо ответа герцог пересёк комнату, посмотрел в окно, затем вернулся, сел напротив Изабо, через стол рассеянно запустил руку в серебряную чашу с засахаренным миндалем, который королева последнее время потребляла в огромных количествах, и, набрав полную горсть, ссыпал орехи в рот.

Изабо с отвращением наблюдала, как он перемалывает её угощение, но выражение на лице сохраняла самое благожелательное. Предстоящий разговор обещал быть интересным. И хотя герцог вёл себя так, словно вообще ни о чём говорить не собирался, всё же, связанная с ним несколькими годами общих устремлении, Изабо уже научилась различать тонкости его настроения. Тот факт, что он явился к ней в покои без предварительной договорённости и даже без свиты, с которой предпочитал теперь ходить повсюду, ясно говорил о том, что случилось что-то важное. И это важное касается их обоих. Поэтому королева терпеливо ждала, когда миндаль в пасти герцога перемелется, а сам он придумает, наконец, с чего начать разговор.

– Ты стала много говорить о герцогине Анжуйской. Почему? – спросил Бургундец, сделанным безразличием выковыривая из зубов остатки сахара.

Изабо с тем же безразличием пожала плечами.

– А ты предлагаешь о ней забыть?

– Нет, конечно. Но я думаю, что у твоего Шарля хватает и других советников, которым можно предъявить претензии. Де Жиак, Ла Ир, дю Шастель…

– Не забывай, всех их позвала она.

– Пусть так. Но для женщины, которую я давно знаю, которая добилась своего и может вновь предаваться удовольствиям, ты ведёшь себя слишком агрессивно. И я хочу знать, в чём причина?

– Времена удовольствий прошли, Жан, – вздохнула Изабо, отбрасывая перо. – Но если тебе неприятно.., если ты боишься, что я собираюсь играться с кем-то ещё, кроме этого хорька, изволь, я забуду про герцогиню.

Бургундец раздражённо заёрзал на стуле.

– Я ничего не боюсь, Изабо. В деле управления страной ты мне не соперник. Но мне важно знать причину твоей ненависти к мадам Иоланде.

Изабо вскинула брови.

– Ненависти?.. Но кто тебе сказал, что я её ненавижу?

– У меня есть собственные уши и глаза. Они и говорят.

– Но я ничего особенного к ней не испытываю! Да, любви особой нет, но нет и ненависти. Только, вполне понятная неприязнь…

– Не лги!

Герцог повысил голос и королева напряглась. «Неужели, – подумала она. – Неужели он клюнул и готов сцепиться с Анжуйской мадам, только ищет достойный повод? Что ж, ваша светлость, тут я вам охотно помогу…»

– Ну, хорошо, – с неудовольствием откинувшись на спинку стула, Изабо тоже повысила голос. – Если это так важно, я скажу… Хотя, воспоминание не из приятных… Какое-то время назад она прислала мне совершенно хамское письмо. Так со своей королевой не обращаются…

– Про письмо я знаю. Что ещё?

– А, разве этого мало?!

– Что ещё, Изабо?!

«Ого, – подумала королева, – кажется всё действительно серьёзно».

Она прикрыла радостно сверкнувшие глаза рукой, демонстрируя, как тяжело открывать ей горькую правду, и еле слышно выдавила:

– Моя фрейлина, мадам де Монфор была её шпионкой.

А сама подумала: «Если твой интерес не тот, что я жду, ты сейчас рассмеёшься».

Но герцог молчал. И, выждав немного, Изабо опустила руку, тряхнула головой и с обидой, смешанной с вызовом, спросила:

– Ну, что же ты не смеёшься?

Она хотела добавить ещё и фразу о том, что шпионство Бургундца всегда забавляло, однако, слова застряли в горле. Коротышка, хоть и не веселился, зато смотрел с таким ликованием, словно услышал о капитуляции Монмута или дофина.

– Что же могла знать о тебе мадам де Монфор? – спросил он нетерпеливо.

– Ничего особенного, – проговорила королева, не сводя глаз с лица герцога. – То, что знала она, известно теперь любой прачке в королевстве.

– Это ты про шевалье? Мадам де Монфор привела к тебе Бурдона?

Губы Изабо искривились, то ли от горечи, то ли от презрения.

– Нет! – Отрезала она. – Шевалье ко мне привела сама герцогиня… Ловко, правда? И вполне достаточный повод для ненависти.

И тут герцог захохотал. Изабо ни разу не слышала, чтобы Бургундец смеялся с таким удовольствием. Под тяжёлыми черепашьими веками даже выступили две слезинки, утирая которые он пару раз повторил: «Ай да, герцогиня! Вот чёртова баба…»

Растерявшаяся Изабо не знала, как ей себя вести и, что думать. Она ждала чего угодно, только не этого хохота, причину которого необходимо было выяснить немедленно, чтобы понять – собирается Бургундец воевать с мадам Иоландой, или выспрашивал всё для того, чтобы вернее с ней подружиться?! Вот была бы незадача… Но, как его спросишь? Этот дурацкий хохот всё перепутал в голове Изабо, мешая сосредоточиться…

– Я не понимаю.., – пробормотала она и тут же осеклась.

Показывать растерянность было нельзя! Следовало немедленно взять себя в руки, чтобы не упустить этот важный момент и не дать герцогу возможности просто повернуться и уйти, отравив её долгое выжидание сомнениями и неясностью… Годы власти, связанные с бесконечным притворством, научили её беспроигрышному ходу, поэтому королева выпрямилась на стуле и холодно потребовала:

– Извольте прийти в себя, герцог. Не забывайте, кто перед вами и объяснитесь!

Продолжая смеяться, Бургундец встал и шутливо поклонился.

– Прошу прощения, мадам. Но меня рассмешило то, как сильно вы недооценили её светлость. Вам бы благодарить герцогиню, а вы ненавидите.

– Вы что?.. Вы насмехаетесь?!

– Ничуть. Но во всём королевстве не нашлось никого другого, кто смог бы разозлить вас так изощрённо и ловко, как это сделала она. И теперь, мадам, вы та самая женщина, которая ДОЛЖНА хотеть погубить Францию!

Герцог, наконец, перестал смеяться и, встав перед Изабо, упёр руки в бока.

– Она делает из вас легенду, ваше величество. Но не волнуйтесь, теперь, когда у меня всё сложилось, я получил против мадам Иоланды такое оружие, которое спутает все её планы…

Он немного помолчал, окинул Изабо насмешливым взглядом, а потом добавил:

– Или мы вместе сотворим-таки великое чудо, раз уж всё так отменно подготовлено. Мадам герцогине теперь некуда деваться, и ей Богу, Изабо, ради такого я готов пожертвовать даже тобой. Но, – добавил он с откровенной издевкой, – утешением нам обоим должно служить то, что ты навеки войдёшь в историю, как новая Мессалина!

Герцог снова низко поклонился и, пожелав её величеству приятного вечера, ушёл, не считая нужным что-либо ещё объяснять. А Изабо так и осталась сидеть, глядя ему вслед. Хищник в ней испуганно поджал хвост, потому что охотник внезапно выстрелил из какой-то непонятной засады, и не в жертву, а в него самого. И теперь уже следовало наносить свой удар так, как подсказывал инстинкт выживания.

Королева нервно позвала фрейлину.

– Велите прислать моего секретаря, и побыстрее!

Потом вскочила, достала бумагу, перо и, брызгая во все стороны чернилами, написала: «Сударь, однажды вы не выполнили своего обещания и теперь должны мне услугу. Извольте явиться так скоро, как только сможете, и выплатите свой долг».

А когда секретарь пришёл, королева тоном, ясно дающим понять, что поручение крайне срочное и важное, повелела:

– Немедленно отыщите мне господина де Ла Тремуй!