Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Париж

(ноябрь 1418 года)

«До чего же неисповедимы дела твои, Господи! И как же чудны бывают их обороты…»

Магистр искусств, лиценциат канонического права и доверенное лицо герцога Бургундского Пьер Кошон смотрел из окна Наваррского коллежа на присмиревший, затаившийся Париж и без ложной скромности перебирал в уме события последних трёх лет и трёх месяцев. Годы он плодотворно провел в Констанце, возделывая церковный собор, как пашню, а месяцы пролетели за сбором законного урожая, сыпавшегося на него с благодарных рук герцога Бургундского.

Ещё в январе 15-го года, когда стало ясно, что Констанцский собор состоится, преподобный Кошон отправился туда одним из первых, чтобы в качестве исполнителя особых поручений при его светлости герцоге Жане подготовить всё для прибытия остальной бургундской делегации. Сделал он это настолько хорошо и толково, что глава их фракции Мартин Поре как-то сразу расслабился и предоставил Кошону и дальше вести все дела. В итоге среди всеобщего подкупа и келейных соглашений, которые мгновенно разваливались, стоило кому-то другому заплатить больше, только бургундцы выделялись строгой дисциплиной и бескомпромиссностью. Они единственные отказывались ото всех подарков и даже от пышных обедов, которые, в известном смысле, тоже можно было расценить, как подкуп. Сам же Кошон, в кулуарах, охотно и дипломатично улыбался всем без разбора и явно желал всем нравиться. Но на заседаниях делался жёстким и непримиримым, озадачивая обманутых его улыбками, и заставляя думать о себе уже не так пренебрежительно, как раньше.

С пеной у рта Кошон требовал низложения троепапства и объединения церкви под рукой единого папы, имя которого он, опять же, почти единственный на всём соборе, произносил без добавлений типа: «будет лучше если…», или «возможно, мы рассмотрим…»

– Сделайте мне папу только из кардинала де Колонна! – напутствовал своих делегатов герцог Бургундский.

И Кошон всеми силами старался исполнить этот приказ, потому что прекрасно понимал – дело совсем не в единстве церкви, а в том, кто именно стянет в своих руках путы духовной и политической жизни мира. И человек случайный или предложенный кем-то другим был неприемлем по той простой причине, что во всём Констанцском соборе герцога Жана волновал только один вопрос – каким образом разрешится его тяжба по делу об «Оправдании тираноубийства». А благоприятный исход как раз и гарантировал щедро осыпанный всевозможными подношениями кардинал ди Колонна, в том случае, разумеется, если будет избран папой…

Сложное это дело корнями уходило на десять лет назад, к убийству герцога Орлеанского и к обвинениям в этом убийстве Жана Бургундского. Кошон, в ту пору ещё не состоявший на службе у герцога, был в восторге от кровавой расправы и восторга своего не стыдился и не скрывал. Искренне оправдывая убийство, он на каждом углу готов был кричать, что герцог Бургундский избавил страну от тирана, и потому охотно и горячо поддержал своего единомышленника Жана Пти, который сначала выступил с публичной оправдательной речью, а потом изложил её тезисы в трактате под названием «Оправдание тираноубийства».

Тезисов было девять и с их помощью Пти, непререкаемо логично, как ему казалось, доказывал, что «если убийство тирана есть благо, а Луи Орлеанский был именно тираном, значит, убийство его есть благо тоже». Однако, убедили тезисы далеко не всех.

В пору правления ничего не забывшего Бернара д'Арманьяк трактат этот был прилюдно сожжён в Париже государственным палачом, а сам его автор объявлен опаснейшим еретиком на веки вечные. И требовалось только подтверждение высшего духовенства, чтобы окончательно узаконить этот приговор и, как следствие, довести дело до конца и осудить герцога Бургундского, как убийцу, невзирая на то, тирана он убил или просто королевского брата.

Именно с требованием «узаконить» и прибыла на Констанцский собор делегация «арманьяков» во главе с Жаном де Герсоном, когда-то так неудачно требовавшим возмездия для Бургундского коротышки. Вот уж кого Кошон терпеть не мог ещё со времён университетской юности! Всегда высокомерный, упрямый, как осадный таран, невыносимо логичный, он и здесь, на соборе, выставил против девяти тезисов Жана Пти свои двадцать один, заставив бургундскую делегацию заметно напрячься. На защиту Пти, сменяя друг друга, поднимались то сам Кошон, то его друг, тоже со времен учебы в университете, Николя Бопер и даже Мартин Поре. Все они прекрасно понимали, что на карту поставлена не столько судьба красноречивого еретика, сколько политическая значимость, а то и жизнь, их герцога. А без него… Что уж тут говорить! Без герцога Бургундского летели под откос все их блистательные карьеры и, самое главное, незамутнённая никакими разочарованиями, мечта Кошона о епископском сане.

Впрочем, зря они волновались. Победу в споре принесла, как всегда, не логика, а выплаченная нужным людям сумма.

«Кардиналам Орсини и Панчера по полторы тысячи экю золотом, кардиналу Дзабарелла – сто двенадцать франков, уплаченных за посуду и прочие вещи из золота и серебра.., – холодно подсчитывал в уме Кошон, получавший по два франка в день. – А ещё по мелочи изделий из золота и серебра, да бочонки боннского вина для заседателей пожиже…» Он вздохнул и усмехнулся. «Во всём этом утешать может только то, что невинность сегодня снова в цене».

Само собой, вынесенный вердикт заставил делегацию «арманьяков», слишком надеявшихся на здравый смысл и логику, в бешенстве удалиться. Все обвинения в ереси с Жана Пти были сняты и, соответственно, герцог Бургундский полностью оправдан при активной поддержке набиравшего обороты Одоне ди Колонна. В шаге от папской тиары этот отпрыск древнейшего римского рода зрением, особо обострившимся, зорко всех высматривал и запоминал. И, естественно, о мало кому известном французском прелате мнение составил самое благожелательное.

– Эта свинья далеко пойдёт, – сплюнул Герсон, покидая зал заседаний после оглашения вердикта по делу Пти.

Говоря «свинья» он явно намекал на французское звучание имени Кошон. Но, оглянувшийся на это замечание епископ Винчестерский, тонко улыбнулся и, являя прекрасное знание пикардийского и нормандского наречий, в которых «кошон» трактовалось, как «оборот», сказал его преподобию:

– Полагаю, «оборот» сегодняшнего дела изменит вашу жизнь к лучшему, господин Кошон?

Ответом ему был дружественный взгляд, полный благодарности.

Трудно сказать, кто из них кого рассмотрел первым – английский ли епископ или французский «оборотистый» прелат, но несомненно, что обоих прибили друг к другу расчёт и дальновидность. Кошон не скрывал своего желания сойтись поближе с приехавшим недавно в качестве наблюдателя от лица английского короля герцогом Бофором, а епископ Винчестерский не прочь был оказать эту услугу доверенному лицу перспективного Жана Бургундского. Обоюдная выгода была очевидна, и подкреплена несколькими приватными, но пышными обедами, до которых епископ был охоч, как любое духовное лицо, и которые Кошон устроил с присущим ему старанием.

Эта дружба с англичанами, в глазах герцога Бургундского, стала дополнительным плюсом ко всей деятельности преподобного на Констанцском соборе. А тут ещё, после смерти графа д'Арманьяк вскрыли его архивы, и там, среди бумаг, обнаружилась внушительная пачка тщательно пронумерованных списков с именами людей неугодных ещё недавно правящей партии. Список под номером пять открывало имя Пьера Кошона. И особенное, доверительное отношение герцога возросло настолько, что во время торжественного въезда королевы в Париж, в июле этого года, он был включён в состав приближенной свиты, уже в должности королевского советника. А ещё через неделю ко всем прочим обязанностям добавилась и должность ходатая при королевской резиденции.

Все эти благодеяния, хоть и обрекали его на жизнь хлопотную, зато делали фигурой при дворе заметной. И, разбирая жалобы, поданные на имя короля, Кошон, наконец-то в полной мере осознал, что совершил-таки тот оборот, который напрямую выведет его к епископскому сану – хрустальной мечте юности и нынешней, зрелой жизни.

– У вас вид захватчика, преподобный.

Пьер Кошон вздрогнул и обернулся. Он совершенно не услышал шагов, поглощённый собственными мыслями, поэтому пропустил тот момент, когда к нему подошел Филипп Бургундский – сын его сюзерена и покровителя.

– Любуетесь поверженным городом, да?

Опустив глаза, Кошон смиренно поклонился.

– Любоваться можно только возрождением, но не упадком, ваша светлость. И я невольно забылся, вообразив, какого величия достигнет Париж теперь, когда рядом с королём встал ваш батюшка…

– И люди, подобные вам, разумеется.

– Моя роль скромна. Но, если она внесёт свою лепту в грядущее возрождение.., – Кошон на мгновение замялся. – Возможно, это даст повод вашей светлости снисходительней относиться к людям, подобным мне.

Филипп в ответ только усмехнулся.

Кошона он недолюбливал со времён своей женитьбы, когда в четыреста девятом отец решил связать его с Мишель Валуа, дочерью короля и королевы. Мишель была слишком голубоглаза, чтобы не вызывать сомнений в отцовстве короля, к тому же, до сих пор была бесплодна. И Филипп, с самого начала с презрением относившийся к своему браку, перенёс это презрение и на Кошона, хотя, в том сватовстве роль прелата действительно была скромна. Молодой Кошон тогда только-только поступил на службу к герцогу Жану и желал быть полезным во всем, поэтому с готовностью ввязывался в любое значительное мероприятие. Но, когда выигрываешь в одном, в чём-то другом неизбежно проигрываешь. И расплатой за особо доверительное отношение Жана Бургундского стало презрение его сына.

Когда не слышал отец, Филипп тоже называл преподобного Пьера «свиньёй» и не раз прилюдно интересовался его происхождением. Кошон с неизменным смирением сообщал, что является сыном простого винодела, и это молодого герцога всегда ужасно забавляло. Остроты сыпались из него, как из рога изобилия, становясь, раз от раза, всё изощрённее, пока кто-то не шепнул Филиппу, что Кошон, возможно, свое происхождение скрывает. При этом шептавший уверял, что имеет веские резоны считать преподобного потомком древнего тамплиерского рода, о чём в Реймсе, откуда Кошон явился в Париж, старожилы могли бы порассказать более подробно.

Такую скрытность молодой герцог одобрять тоже не был склонен. Но его раздражение усугублялось ещё и тем, что все остроты по поводу имени Кошона предназначались простолюдину. И, если прелат действительно принадлежал к старинному рыцарскому роду, но позволил себе их терпеливо сносить, а пуще того, позволил герцогу их произносить, то ничего удивительного не было в том, что презрение Филиппа только укрепилось. Нельзя любить того, кого незаслуженно оскорбил и выглядел при этом недостойно.

Впрочем, никаких особенных козней против отцовского фаворита его светлость никогда не строил. Только недавно, когда узнал про последнее назначение Кошона на должность советника, разбирающего жалобы, не сдержался и брезгливо заметил:

– Что ж, свинье в грязи самое и место.

И все вокруг засмеялись и стали строить предположения, какие ещё блага «выкопает» Кошон в чужих жалобах, чем заставили Филиппа снова почувствовать себя так, словно поступил он недостойно.

Лучше всего было бы, конечно, поменьше встречаться с этим прелатом. Но отец, привлекая Филиппа к государственным делам, как нарочно, давал то одно, то другое поручение, занимаясь которыми молодой герцог без конца натыкался на Кошона.

И здесь, в коридорах коллежа они встретились тоже не случайно.

Подолгу службы и, как человек, получивший соответствующее образование, Кошон должен был заниматься ещё и ведением процессов по делам клириков, обвинённых в пособничестве «арманьякам». И в частности, над епископом Парижским, от которого, если верить обвинительному заключению «терпел преследования» герцог Бургундский. Филипп присутствовал на заседаниях, как представитель истца, а заодно, как наблюдатель «за соблюдением законности», поскольку ведение процесса принесло Кошону сто франков вознаграждения, которые он должен был разделить с обвинявшим клириков Парижским университетом. И Филиппу в глубине души очень бы хотелось, чтобы противный прелат эти деньги присвоил.

Но придраться, увы, было не к чему. Осмотрительный и дальновидный Кошон деньги разделил по совести. Более того, ещё раньше без звука заплатив налог на урожай с конфискованных и подаренных ему виноградников, он теперь активно хлопотал о том, чтобы Парижский университет такой налог не платил, и даже добился в этом деле определённых успехов. И хотя окончательное освобождение от налога вступало в силу только в декабре, крайне благодарное университетское руководство уже теперь обратилось к папе Мартину Пятому с просьбой предоставить Кошону превотство Сен-Пьер де Лилль, несмотря на его, и без того многочисленные обязанности.

Как раз сегодня казначей коллежа приватно сообщил о папском согласии, поэтому-то прелату так отрадно размышлялось. И поэтому, в ответ на его смиренную кротость, так усмехался, прекрасно знавший обо всём, герцог Филипп.

– Я и без того слишком снисходителен к таким, как вы, – сказал он, отходя и, вроде бы уже не Кошону, но тот услышал.

«Зря… Очень зря вы пренебрегаете нами, ваша светлость», – подумалось прелату. – «Рано или поздно натура возьмёт верх, и вы пойдёте-таки против батюшки. А в таком противостоянии только предпочтения людей, подобных мне, определят, на чьей стороне будет перевес…»

Как человек крайне наблюдательный, он давно уже заметил, что все действия и распоряжения отца молодой человек воспринимал с лёгким налётом неудовольствия. Осторожностью и терпением пойдя в мать, Филипп порой искренне не понимал, почему герцог Жан совершает тот или иной поступок, руководствуясь сиюминутным импульсом? Особенно заметным это стало в последнее время. И, пожалуй, сумей молодой Бургундец преодолеть своё презрение к Кошону, они бы нашли точку соприкосновения, потому что обоим было непонятно странное желание герцога перетянуть на свою сторону Карла Лотарингского, (давно и открыто пренебрегающего старинной дружбой), и даже дать ему одну из ключевых должностей при новом дворе.

Пытаясь хоть как-то оправдать своего покровителя, Кошон несколько раз, во всеуслышание, заявлял, что таким образом его светлость вносит раскол в возможный альянс между герцогствами Лотарингским и Анжу и, следовательно, желает ещё больше ослабить дофина, который активно ищет сторонников по стране. Но, говоря так, прелат и сам понимал, что звучит всё не слишком убедительно. Куда уж проще – заключить союз с Монмутом, разгромить коалицию, собравшуюся вокруг дофина, пока она не обросла новыми сочувствующими, а потом полюбовно договориться с английским королём, дав ему, в качестве откупного, владения Орлеанских герцогов, да ещё и часть южных провинций, чтобы больнее ударить по носу заносчивую герцогиню Анжуйскую.

Но, видимо, существовали какие-то другие резоны, о которых особо доверенное лицо ничего не знало. И теперь, когда прервав приятные размышления, он снова о них вспомнил, Кошон только тяжело вздохнул и побрёл из коридора коллежа в сторону, противоположную той, куда удалился герцог Филипп.

Франция

(осень1418 года)

Портрет был дивно хорош! Выставленный на золочёной треноге под самым выгодным углом к свету, он радовал взор сдержанным благородством исполнения, перетеканием фона от ослепительно светлого к тёмно-синему и чёткими контурами фигуры, одетой в строгий костюм без украшений, который, словно вторая рама, обрамлял лицо, приковывая к нему внимание любого смотрящего. Родовая черта – близко посаженные глазки – делалась не такой заметной при ракурсе в три четверти, а низкий рост, присущий изображенному, компенсировал надменный взгляд, как будто сверху вниз и не на зрителя, а немного в сторону, как герцог Бургундский обычно делал, разговаривая в Королевском совете или с кем-то, кого он не желал посвящать в таинство своего взора.

«Определенно, похож», – думал коротышка, в который уже раз рассматривая собственное изображение. При этом он старался не обращать внимания на доказательство лести художника – слишком тонкие и белые руки, которые не имели ничего общего с его грубоватыми пятернями.

Когда портрет был показан ему впервые, герцог едва не вышел из себя, увидев эти тоненькие женские пальчики и эти узенькие ладошки, изящно положенные одна на другую. Но Катрин, умница Катрин рассмеялась и бросила мазиле фламандцу кошель, полный золота.

– По трудам и расплата, – сказала она, хватая герцога за грубые, иссеченные шрамами ладони.

И, подтащив к портрету, заставила вытянуть их прямо перед нарисованными.

– Кем бы ты хотел остаться в истории, Жан? Воином, или тонким политиком?

– Хотелось бы и тем, и другим.

– Тогда посмотри на портрет внимательней. Твое лицо сомнений в отваге не вызывает, а руки умны, потому что меча такими не удержать. Они чисты, как руки женщины или ребёнка. Ни грязи, ни крови… Вот только это следует убрать.

Катрин постучала пальцем по тщательно прописанному перстню герцога Орлеанского.

– В остальном же портрет великолепен!

Перстень художник аккуратно замазал. И теперь, когда прошёл почти год со дня написания портрета, герцог Бургундский смотрел на него с неизменным удовольствием, уделяя внимание лицу и почти не глядя на руки, которые он великодушно подарил Истории.

«Умница, Катрин!», – подумал коротышка, как думал всякий раз, когда, пресытившись любованием, снова возвращался к делам. «Умница, что заставила меня этот портрет заказать».

Катрин де Иль-Бошар последние годы была единственной любовницей Жана Бургундского. Досыта нагулявшись по альковам уступчивых женщин разного сорта, от королевы до молочницы, герцог, наконец-то, споткнулся о чувство, не похожее на обычную похоть. Катрин была красива, не слишком строга.., даже, пожалуй, совсем нестрога в вопросах морали, и очень богата. А что ещё может желать от женщины мужчина, который вот-вот положит в карман целую Францию? К тому же очень многими чертами своего характера Катрин напоминала герцогу Алиенору Аквитанскую – королеву, несомненно, великую и единственную женщину, перед которой Жан Бургундский готов был бы преклониться, не считая себя униженным.

В юности, перед самым турецким походом, они с Карлом Лотарингским ездили в Фонтевро к праху мадам Алиеноры. И оба тогда смеялись, воображая, как рвались бы в атаку нынешние рыцари, появись она перед ними, как в былые времена, в полном воинском снаряжении и с обнаженной грудью.

– Где сейчас такие женщины? – со вздохом спросил тогда Карл.

И Жан, указав на надгробие, ответил:

– Вымерли.

Но сейчас, сидя в своей Парижской резиденции и чувствуя странные приливы тоски по Катрин, герцог вдруг подумал, что дай он своей любовнице волю, она бы, в мгновение ока, очутилась возле него, во главе Бургундского воинства, и, не задумавшись ни на минуту, обнажила бы грудь, попроси он её об этом.

Коротышка даже захохотал, представив себе, как это могло бы выглядеть, потому что, по его мнению, получалось очень смешно. С одной стороны, они с Катрин, да ещё в таком фривольном виде, а с другой, её унылый муженёк, еле поднимающий голову под тяжестью увесистых рогов. Говорят, сейчас он, чуть ли не правая рука дофина… Что ж, ничего удивительного – тот и сам всю жизнь был каким-то убогим, и таких же убогих набрал себе в советники…

Хотя, нет, поправил себя герцог, правой рукой Шарля всегда была и есть Иоланда Анжуйская. Баба скверная, уже хотя бы потому, что умная. Слишком умная! А таких герцог Бургундский никогда не любил, потому что хорошо знал, какую гремучую смесь составляют в женщине ум и власть. Его собственная мать была такой же. Но, если Маргарита Бургундская своё властолюбие направила внутрь семьи, то мадам Иоланда, кажется, решила, что её семья вся Франция!

Герцог до сих пор не мог отделаться от мысли, что убийство красавчика Луи было как-то подстроено именно ей, но никаких доказательств тому не было. Как не было и мотива. Уж кому-кому, а герцогине кузен его светлости мешал меньше всего. И, тем не менее, где-то глубоко внутри, жило в герцоге ощущение её причастности. Может, именно поэтому, в первый же год после своего помилования и возвращения, он пристроил пару шпионов в Анжер, повелев им сообщать обо всём, что покажется подозрительным или настораживающим. Но отчеты, увы, ничего криминального не содержали. Переустройство замков, обычные материнские и супружеские заботы и паломничества во всевозможные монастыри и аббатства. Единственным, к чему, при желании, можно было придраться, была обширная переписка герцогини Анжуйской, которая, словно флюгер, делалась особенно оживлённой и насыщенной в тех направлениях, где происходили какие-то значимые для французов события. Но пользы от такой информации не было никакой, потому что переписка и самого герцога Бургундского, и любого другого владетельного князя, хоть светского, хоть принадлежащего лону церкви, была таким же точно флюгером. А в остальном… В остальном её светлость представала абсолютно безгрешной. «Прямо святая…», – раздражённо подвел итог герцог Жан. И за всеми своими заботами постепенно, не то, чтобы забыл, но как-то остыл и «отвратил взор свой» от Анжера, сосредоточив его всё-таки на Париже.

Последний всплеск интереса случился из-за помолвки принца Шарля с дочерью мадам Иоланды. Точнее, чуть позже, из-за ситуации, сделавшей из никчемного принца наследника французского престола. Но возможности герцога, изгнанного к тому времени из Парижа были чрезвычайно малы, он мало что мог сделать, чтобы помешать, или использовать ситуацию себе во благо, да и других забот хватало. «И, кстати, – подумал герцог, поглядывая через окно на Париж, – разобрался я с ними блестяще»… Однако, то, что происходило теперь, было уже не просто всплеском, а целой волной любопытства, захлестнувшей Бургундца с головой!

Слухи, слухи, слухи… Многочисленные, не всегда понятные и очень похожие на тонкую вуаль с несколькими бессвязными штрихами, которая, сложившись в несколько слоев, вдруг показала, что неясные штрихи образуют тонкий, замысловатый узор! И теперь уже у герцога не оставалось никаких сомнений в том, что узор этот прочерчен именно рукой Иоланды Арагонской!

Всё началось с туманных разговоров о том, что герцог де Бар, епископ Лангрский, вроде бы собирается передать право на свои владения Рене Анжуйскому… Ну, собирается, и ладно. Во всем этом Бургундского герцога заинтересовало только одно: сам ли епископ принял решение, или его вынудила так поступить драгоценная племянница? В конце концов, не зря же, несколько лет её странноватый духовник проживает во владениях епископа в Лотарингии. И, как сообщали шпионы ещё года четыре назад, совсем уже прижился в какой-то деревушке. Как там её.., Домреми, кажется? Одним словом, похоже, дядя и племянница хитрят друг с другом, и Бог им в помощь! Хорошо бы дохитрились до полного разлада…

Другим слухом, к которому его светлость отнесся более серьёзно, стали, опять же, неконкретные разговоры о возможном браке Рене Анжуйского с Изабеллой Лотарингской. И тут уже следовало призадуматься. Во-первых, с какой стати непримиримый Карл вдруг забыл о своей клятве не выдавать дочерей за французов? А во-вторых, мадам Иоланда заключала браки слишком дальновидные, чтобы пропускать такой слух мимо ушей, не пытаясь вмешаться.

Хотя…

Герцог с досадой поджал губы. С этим неудачником Шарлем он сам здорово помог, потому что торопился, убирая старших принцев, и до конца всех возможностей не предусмотрел. А следовало бы, зная, что из себя представляет эта мадам герцогиня…

Бургундец вздохнул. Какой идеальный план тогда получался! Даже не жалко было отравленных принцев, потому что короли из них всё равно вышли бы дохлые, будь они хоть действительными детьми безумного Шарля, хоть бастардами красавчика Луи. Порода-то одна. И всё то, что за короткую бытность их опекуном, Жан Бургундский пытался им внушить, осело на глупых мальчишках лишь поверхностной пылью, которую граф д'Арманьяк мог сдуть, не напрягаясь. А так кругом выходила одна только выгода! Изгнанника, «тихо» сидящего в Дижоне, никто в отравлении не заподозрил, Монмуту удалось намекнуть, что ему расчищают дорогу к трону, (и он поверил, судя по тому, как ловко прикинулся ничего не понимающим), и, наконец, общественное мнение… Оно мгновенно обернулось против того, «кому выгодно». А выгодно было только Анжуйскому семейству. И, если бы герцог Луи так удачно не скончался, последнего дофина забрали бы по закону, после разбирательства и осуждения его, так называемых, опекунов. И забрал бы не их прихвостень Арманьяк, а совсем другие люди, которые позаботились бы о Шарле так, как он того заслуживал.

И всё! Путь к трону загораживал бы тогда только Монмут, крайне благодарный за всё и, в частности, за дискредитацию могущественного семейства. Но на английского короля уже давно имелся другой план, ещё более идеальный и, практически, беспроигрышный… Но, увы, не учитывавший все обстоятельства.

Теперь, к великой досаде, этот план пришлось пересмотреть… Хотя.., может и не к досаде… Может правду говорят, что в каждой неудаче уже зреет зерно выгоды? Монмут оказался более грозным противником, чем представлялось вначале, когда он охотно шёл на переговоры и, вроде бы благодушно кивал, а потом наносил удары, вроде того, что случился под Арфлёром, не говоря уже об Азенкуре. Сейчас он терпеливо осаждал Руан, успокоенный заверениями, что военная помощь со стороны Франции туда послана не будет. Но, как долго продлится это терпение никто не мог предсказать, а один на один с таким противником Бургундцу оставаться не хотелось. Вот и выходило, что теперь, когда слабоумный король был в полной власти герцога и безропотно подписывал любые указы, бесполезный когда-то дофин очень и очень мог пригодиться. Договорившись с ним, (точнее, с его сторонниками), можно было объединёнными усилиями поубавить прыти английскому королю, а потом, не торопясь, разобраться с каждым из них по отдельности.

Одно было плохо – «не торопясь» выходило только потом. Сейчас же навалились многочисленные дела, которые требовали скорейшего разрешения, из-за чего толком разобраться в том, что представляли в полном объёме новые брачные планы герцогини Анжуйской не представлялось возможным. Время поджимало, снова заставляя торопиться. И, раз уж с дофином, приходилось заключать союз, то следовало обезопаситься на будущее жёсткими условиями этого союза, и постараться не допустить этого нового брака, ещё больше укреплявшего позиции Шарля.

К тому же, Бургундцу казалось неплохой идеей убить сразу двух зайцев – и мадам Иоланде насолить, и заодно попытаться всё-таки привлечь на свою сторону Карла Лотарингского. Чем чёрт не шутит? А вдруг получится – не дурак же он, в самом деле, чтобы не понимать, на чьей стороне реальная сила! Поэтому, скрепя сердце, герцог решился на шаг, который «лежал на поверхности», и выглядел из-за этого довольно беспомощным – он предложил должность коннетабля при новом правительстве Карлу, чем вызвал непонимание почти у всех своих сторонников.

Уж итак многие из них не могли взять в толк, зачем нужны переговоры с дофином, когда можно договориться с Монмутом. И доводы о том, что Карл, до сих пор открыто не вставший ни на чью сторону, может помочь в любых переговорах, их, естественно, не убеждали.

Ноне рассказывать же им, в самом деле, что в мечтательном будущем герцога Бургундского корона Франции укладывалась на его голову, как влитая!

Пришлось объяснить, что в глазах Европы Лотарингец был и остаётся фигурой значительной, а в глазах дофина он человек, которому можно доверять. И рука, протянутая с его помощью, будет выглядеть как рука миротворца и, как демонстрация доброй воли нового правительства. Поэтому, если дофин от этой руки отвернётся, никто не упрекнёт Жана Бургундского или королеву в нежелании считаться с законом, зато любой упрекнёт дофина в том, что он не верит даже тем, кто к нему расположен…

Убедило ли это кого-нибудь, Бургундец предпочитал не выяснять.

Впрочем, королева тоже пыталась упираться глупо и упрямо. И он, (при том, что вполне мог просто приказать), снизошёл до того, чтобы объяснить ей всё, как есть – дескать, нужно любой ценой внести разлад в готовящийся брак между Анжу и Лотарингией, чтобы её сыночек не возомнил, будто у него есть надежда «отыграть» трон обратно. Но даже взгляд недалёкой Изабо выразил недоумение. Давно не одобряющий действий Бургундца Карл легко мог отказаться и поставил бы и королеву, и герцога Жана в глупое положение.

Но Лотарингец всех удивил.

Мало того, что согласился, так ещё и приехал в Париж так быстро, как только смог, хотя прекрасно должен был понимать – первое, что от него потребуют, будет ведение переговоров с дофином, причём на очень жёстких условиях. А где дофин, там и мадам Иоланда, и она на жёсткие условия ни за что не согласится. Вплоть до того, что и выгодный брак расторгнет…

Этим последним обстоятельством Бургундец рассчитывал «надавить» на Карла. Но получилось что-то совсем несуразное.

Приехавший Лотарингец был явно озадачен тем, что о предстоящем браке его дочери в Париже уже знали. И у герцога Жана создалось вполне уверенное впечатление, что новость о родственном союзе с Анжу приберегалась, как средство давления на него в предстоящих переговорах с дофином.

Это Бургундца изрядно позабавило. Видимо, у себя в Лотарингии Карл совсем утратил нюх, и теперь, верно, досадует, что так глупо попался. Но оба герцога всё-таки слишком давно и хорошо знали друг друга, чтобы делать поспешные выводы. И, поразмыслив немного, его светлость пришёл к выводу, что победу праздновать рано.

По его мнению, Карл, несомненно, принимал решение самостоятельно. Но без советов мадам Иоланды, которую он наверняка поставил в известность, тут точно не обошлось. И, если Карл в своей Лотарингии мог нюх потерять, то уж герцогиня Анжуйская ничего подобного себе не позволяла. Уж она-то точно предусмотрела и то, что в Париже об их грядущем союзе могли быть поставлены в известность, и то, что Карл мог оказаться заложником собственных расчётов, но, тем не менее, отпустила… А это, как ни крути, означало только одно – у подозрительного альянса между бывшим другом и чёртовой Анжуйской бабой имеется за пазухой что-то ещё, о чем Карл пока молчит. И, вероятнее всего, это «что-то» будет предъявлено, как раз, на переговорах. А значит, отправляться туда, не узнав, что же это такое, попросту опасно…

Герцог вновь перевел взгляд на портрет. «Вот таким я останусь в истории, – подумалось ему. – Пожалуй, больше политиком, чем воином. Но политик, который может так смотреть, должен и совершить нечто такое, что подтвердит перед потомками его умение ВИДЕТЬ!».