Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Сюлли – Труа

(Февраль – март 1419 года)

Жорж де Ла Тремуй, увидев через окно въехавшего во двор верхового с королевским гербом на груди, побледнел, попятился и едва не свалил стул, с которого только что поднялся, чтобы посмотреть, кто приехал.

Ничего хорошего от таких визитов он не ждал.

Ещё год назад не успел отряд, посланный в Тур для ареста королевы, покинуть Париж, как Великий управляющий королевского двора быстренько подал в отставку, ссылаясь на подорванное в плену здоровье. А затем, наскоро передав дела, собрался и уехал в родовое поместье матери в Сюлли, где и затаился в надежде, что «чистящий» двор Бернар д'Арманьяк не скоро о нём вспомнит.

Но даже, когда власть в столице переменилась, и на смену Арманьяку пришёл герцог Бургундский, Ла Тремуй не спешил приносить присягу верности своему бывшему господину. Опыт подсказывал ловкому царедворцу, что не настали ещё те времена, когда можно определиться с выбором суверена. Поэтому он коротал дни в скучном обществе супруги Жанны, с отвращением нахваливая её унылые монастырские вышивки и слушая очень чтимого ею трубадура с дохлым, сиплым тенорком.

Иногда Ла Тремуй писал ничего не значащие письма родственникам жены, оставшимся в Париже, а господа д'Овернь охотно ему отвечали, зазывая обратно, и недоумевали, почему Ла Тремуй не возвращается. «Здесь сейчас огромное поле деятельности, – писали они. – На одних только переговорах с дофином можно сделать неплохую карьеру…» Но Ла Тремуй, не давал себе труда даже задумываться над этим. «Деритесь пока сами, ваши величества, высочества и светлости, – размышлял он, сворачивая прочитанные письма. – Драка между вами – тот же Азенкур, затопчете и не заметите. Но когда-нибудь в руки одного из вас шлёпнется-таки жирный кусок удачи, и тогда, милости просим… А точнее – позвольте представиться, я тот, чьё место под крылом сильного господина, когда не надо бояться, что твоего покровителя удушат в каком-нибудь сыром подвале или доведут до плахи клеветой, или просто вышвырнут, как ненужную собаку… Я подожду своего часа. Уж чего-чего, а терпения мне не занимать. Зато, когда этот час пробьёт, все вы удивитесь тому, на что я способен».

Появление королевского гонца во дворе замка стало для Ла Тремуя почти стихийным бедствием. От кого он? От королевы, или от герцога?! И то, и другое было неприемлемо, потому что королева реальной властью не обладала, а герцог, напротив, был слишком силён сейчас, чтобы испытывать нужду в бывшем придворном. Скорее, желает расквитаться за прошлое…

Впрочем, на догадки, кто от кого и зачем, времени не оставалось – слуга с докладом о прибытии гонца мог явиться в любую минуту. Поэтому, сорвавшись с места, Ла Тремуй в два прыжка, как мальчишка, добежал до своей спальни, кое-как посрывал верхнюю одежду и рухнул в постель, еле успев натянуть на себя покрывало.

– Передайте мои извинения посланцу за то, что принять его могу только здесь, – еле слышно заявил он пришедшему слуге. – Моё здоровье подводит меня в самые неожиданные моменты.

– Но посланец привёз только письмо, – сказал озадаченный слуга – всего полчаса назад он видел своего господина бодрым и здоровым.

– Давайте, – прошелестел Ла Тремуй, высовывая из-под покрывала ослабевшую руку.

Он взял туго свёрнутое послание, рассмотрел на сургуче печать королевы и тяжело вздохнул.

– Проследите, чтобы гонца хорошо накормили, пока я прочту и составлю ответ.

Слуга поклонился, но почему-то не уходил, растерянно переминаясь возле двери.

– Что ещё? – недовольно сморщился Ла Тремуй.

– Надо ли мне распорядиться, чтобы приготовили вашего коня и дорожные вещи, сударь?

– Зачем это?!

– Гонец просил передать, что вернуться ему велели вместе с вами, – не поднимая глаз выдавил из себя слуга. – Он сказал, что это приказ её величества.

Теперь по лицу Ла Тремуя расползлась уже непритворная бледность.

– Как.., – только и смог пробормотать он.

Потом махнул слуге, чтобы уходил, и несколько мгновений лежал, запрокинув голову на подушки и переваривая, так некстати рухнувшее на него несчастье. Притворство не помогло.., и теперь уже не поможет даже настоящая болезнь, которая запросто может с ним случиться ото всех этих переживаний.

Ла Тремуй со вздохом откинул покрывало, сел на постели, устало согнув спину, и вскрыл письмо. Два коротких предложения и напугали, и успокоили его одновременно. С одной стороны, стало ясно, что королеве снова пришла на ум какая-то блажь. Но блажь эта, скорей всего, опять на грани безумства, иначе она не стала бы напоминать о долге, связанном с печально завершившейся участью шевалье де Бурдона. Хотя.., конечно, Изабо могла вспомнить о долге и просто так, но Ла Тремуй посчитал, что натуру своей королевы изучил достаточно хорошо и был уверен в правильности произведенных расчётов. Вероятно, её величество снова задумала противозаконную аферу и, нуждаясь в помощниках, первым делом вспомнила того, кто совсем недавно помогал ей в таких же незаконных делах…

Ла Тремуй вздохнул. Отказаться от поездки очень хотелось, но никакой возможности не было. Мстительная баба Изабо, что бы она там ни затевала, обязательно найдёт способ натравить на ослушника Ла Тремуя герцога Бургундского. Да ещё и напомнит, такому же мстительному герцогу, что его бывший вассал переметнулся в тяжелые для Бургундии времена на сторону Арманьяка. А уж тот – только дай повод – и все прежние ошибки припомнит…

Но, если дела Изабо действительно тайные, появляется шанс проскользнуть в Париж незамеченным, а там, кто знает, может и выскользнуть так же удастся.

Ла Тремуй встал с постели почти бодро.

В конце концов, во всём можно найти положительную сторону. А то, что на несколько ближайших вечеров он лишается перспективы слушать трубадура супруги делало любые сумасбродства королевы даже интересными. «Извольте, ваше величество, – подумал Ла Тремуй, совершенно успокоившись. – Я готов выплатить свой долг… Но в разумных пределах, разумеется».

Он кликнул слугу и, натягивая обратно сорванную кое-как одежду, велел приготовить для него коня.

– Только не Ружа, – добавил после короткого раздумья.

Руж стоил баснословно дорого, а поездка ещё неизвестно чем закончится.

– Седлайте Булонскую гнедую. Если что, её и потерять не так жалко…

* * *

Жизнь королевского двора в Труа мало отличалась от жизни в Париже. Но перемены, всё-таки были.

На половине королевы, первым делом бросалось в глаза обилие новых лиц, как среди фрейлин, так и среди прочей прислуги. Ла Тремуй сразу обратил на это внимание, заглянув в освещённые покои сквозь щель между портьерами. Эти портьеры закрывали вход в темную приватную приёмную, куда его провели по чёрной лестнице с величайшими предосторожностями. Провожала скромная девица, видимо взятая на службу из не самой именитой семьи, а потому молчаливо и запуганно преданная. Не поднимая глаз на важную персону, девица робко предложила мессиру подождать, пока её величество не отпустит своих фрейлин и не выйдет к нему, после чего, с быстрым поклоном исчезла.

Ладно, ждать Ла Тремуй умел.

Однако, разглядывая фрейлин королевы сквозь тонкий зазор между портьерами, он невольно обратил внимание на то, что двор её величество теперь почти весь состоял из таких же тусклых и встревоженных девиц. Тогда как раньше, в Париже, возле Изабо то и дело можно было наткнуться на умненький и хитроватый взгляд, уверенный в своей родовитой безнаказанности. «Или герцог Бургундский постарался, или разбежались, как мадам де Монфор», – усмехнулся про себя Ла Тремуй. После чего, он, вполне естественно, задался вопросом, по какой же причине вездесущая когда-то старшая фрейлина так поспешно сменила госпожу? И почему именно на дочь герцогини Анжуйской? Была ли мадам де Монфор обычной шпионкой, выполнившей свою задачу, или поступила так, согласуясь с теми же резонами, которыми обычно руководствовался и сам Ла Тремуй – просто выбрала сильнейшего…

«Ох, я бы тоже её светлости послужил…», – почему-то подумалось вдруг. Но увы… Как ни хотелось обратного, невозможно было не признать, что герцогиня его к своему двору и близко не подпустит. Особенно после смерти супруга.

«Бог его знает, каким чутьём она всё угадывает?»…

Перед глазами загрустившего царедворца проплыли досадные ошибки того страшного семнадцатого года, благодаря которым сегодняшний Ла Тремуй сделался куда осмотрительнее.

А всё потому что тогда спешил и постоянно выбирал не тех, кого следовало!

Сначала был Бургундец, который после Азенкура сделался особенно непопулярен. Потом – граф Арманьякский со своими поисками «неверных»… А глупее всего Ла Тремуй себя повёл, когда решил загладить предательство перед Бургундцем. Тоже, в каком-то смысле, выплачивал долг, закрывая глаза на то, как приглашённый им же шарлатан-лекарь, подсыпает толченые изумруды в обычное лекарство принцев от несварения…

Он точно так же закрыл глаза и в тот день, когда после похорон дофина Жана, приехавший с откровенным вызовом всему парижскому обществу герцог Анжуйский пожаловался на лёгкое недомогание и получил лекарство из рук того же шарлатана. Ла Тремуй искренне думал, что смерть неудобного герцога ему зачтётся. Но вышло только хуже. Смерть Луи Анжуйского сняла все подозрения с него и с его супруги, и герцог Бургундский выплаченным долг Ла Тремуя не посчитал.

Последней отчаянной попыткой, хоть как-то реабилитироваться стала отправка в Тур принцессы Катрин. Но она, всего-навсего избавила Великого управляющего двора его величества от преследований со стороны герцога, затеявшего «чистки» не хуже тех, что были при графе Арманьякском. А в остальном… Ох, Господи, в остальном, он так и оставался пока не слишком-то удачливым приближенным… Ко всем понемногу.

«Глупо, – покачал головой Ла Тремуй, – очень глупо было так ошибаться!».

И теперь, глядя на изменившийся двор королевы, вынужденной довольствоваться робкими девицами, вся преданность которых держится на отсутствии сильной родни, он снова подумал, что изо всех могущественных герцогов Франции, только мадам Иоланда Анжуйская ни разу не утратила своих позиций, и к голосу её, как прислушивались, так и продолжали прислушиваться, и неважно – охотно, или против воли! «А значит, – усмехнулся про себя Ла Тремуй, – мадам де Монфор, которую я, по незнанию, всегда немного презирал, перемудрила нас всех! Особенно, если с самого начала шпионила для герцогини… А ведь она и шпионила! Иначе, взяла бы её герцогиня на службу… И только Господь знает, какими секретами Изабо располагает сейчас её светлость!».

Фрейлины, наконец, завершили дела при королеве и, заполнив шуршанием своих одежд её покои, удалились. Изабо ещё немного посидела, глядя им вслед с настороженностью, которая слишком о многом говорила, потом решительно поднялась.

Ла Тремуй мгновенно отскочил от портьеры и тут же выбросил из головы все ненужные мысли. Приосанившись, придал лицу выражение самой рабской преданности, но удержать его долго не смог. Как только всё та же девица перенесла свечи из покоев в приёмную, лицо Ла Тремуя изумлённо вытянулось.

До сих пор Изабо сидела спиной к нему. Теперь же он смог хорошо рассмотреть королеву, которую не видел почти год, и поразился произошедшим в ней переменам! Лицо и фигура Изабо словно утратили четкий контур, зато взгляд и сурово сжатые губы обрели жёсткость, которой прежде не имели.

– Рада видеть вас, мессир, – холодно произнесла она. – Приятно сознавать, что остался хоть кто-то, способный прибыть по первому моему зову.

Это тоже было ново и удивительно – горечь и сарказм, с которыми фраза была произнесена. Прежняя Изабо никогда не сомневалась в желании ей услужить. Даже в те времена, когда граф Арманьякский ясно давал понять, что управление государством не её ума дело.

– О, ваше величество! – пылко воскликнул Ла Тремуй. – Я бы встал по вашему зову даже со смертного одра!

Королева потерла лоб рукой.

– Ах, да, вы, кажется, болели. Но деревенский воздух исцелит кого угодно, так что, давайте поговорим о деле, для которого я вас вызвала.

Она села, а Ла Тремуй обиженно поджал губы – уж в чём, в чём, а в пренебрежении к тем, кто ей служит, Изабо осталась прежней.

– Счастлив выполнить любое приказание вашего величества. Особенно потому, что оно избавит меня от терзаний… Ведь когда-то я не смог выполнить того, что обещал вам…

– Бросьте, сударь! Ничем вы не терзались, – глаза Изабо окинули Ла Тремуя с ног до головы и задержались, почему-то, на скромной серебряной цепи вокруг его ворота. – Здесь давно никто ничем не терзается. У вас, по крайней мере, хватило ума сбежать от двора подальше.

– Но, мадам, я действительно был болен…

– Сядьте!

Ла Тремуй послушно присел, изображая огорчение от того, что ему не верят.

– Я желаю дать вам поручение чрезвычайной важности, – сказала королева. – Оно не требует подписи его величества, или подписи герцога Бургундского. Оно вообще не требует никаких резолюций, которые отсрочат его выполнение и дадут, при желании, возможность сказать, что ничего не вышло. Тут нужно только одно – ваша добрая воля.

– Мадам, я готов.., располагайте мной…

«В разумных пределах», – хотелось добавить Ла Тремую, но что-то в тоне Изабо говорило само за себя – это уже не просто блажь, а кое-что посерьёзнее. Возможно даже политическая интрига. А интриги мессир всегда почитал, как дело разумное…

– Выбудете смеяться, – продолжала, между тем, королева, – но я снова хочу отправить вас к дофину.

– О, Господи! – вырвалось у Ла Тремуя. – Надеюсь, мадам, вы не потребуете, чтобы я привёз его в Париж, иначе мне совсем будет не до смеха!

– Успокойтесь. Шарль мне тут совсем не нужен. Я просто хочу, чтобы вы кое-что передали ему на словах. Или.., – королева потерла пальцем кончик носа, – будет даже лучше, если вы убедите его сказать своей, так называемой матери, буквально следующее: герцог Бургундский осведомлен обо всех ваших планах и очень серьёзно намерен в них вмешаться. Только, прошу вас, передавайте дословно! А если они не поймут о каких планах идет речь, скажите просто: «О вашем чуде».

Ла Тремуй нервно сглотнул.

– Но, мадам.., – пробормотал он. – чтобы передавать подобное, надо иметь, хоть какое-то представление о предмете разговора…

– Зачем? – удивилась Изабо. – Я тоже о нем представления не имею. Однако, мне точно известно, что какие-то грандиозные замыслы у герцогини Анжуйской есть. Вы ведь её знаете – этой женщине сегодняшнего дня мало, и свой ум она растянула на тридцать жизней вперед. И пусть… Когда есть что растягивать… Не жалко… Мне даже интересно, что же такое у неё получится. Одно плохо – герцог Бургундский слишком озабочен переговорами с дофином, поэтому отметает всё, что им может помешать. По какой-то счастливой случайности он узнал, что за камень прячет за пазухой герцогиня, и тут же вооружился своим собственным… Разумеется, на всё это можно было бы закрыть глаза. Но, поверьте, мессир, при всем желании скорее заключить с дофином добросердечный союз, я вовсе не хочу, чтобы переговоры превратились в какую-то бойню! Франция и без того достаточно настрадалась. Как регентша, я обязана не допускать распрей. Особенно между такими могущественными особами. И особенно в такое время, когда Монмут одной ногой уже в Париже! Не спорю, можно было бы, конечно, и открыто отправить гонца к герцогине, но боюсь об этом сразу станет известно его светлости. А зачем нам нагромождать на одну, уже имеющуюся неприятность, новую, совсем необязательную? Вы со мной согласны?

Ла Тремуй кивнул, скорее машинально, чем осмысленно, и так же заученно проговорил:

– Ваша мудрость, как всегда безгранична, ваше величество.

А сам подумал, что за год Изабо переменилась не только внешне. Или, скорее, видимые перемены стали прямым следствием перемен невидимых. И оставалось только гадать, что конкретно вынудило беспечную королеву встать на этот азартный, но крайне скользкий путь политических расчётов. Лицемерные заботы о Франции Ла Тремуя, конечно же не убедили. И, судя по всему, королева не пыталась его этим убедить. Она просто подбросила удобоваримое объяснение на тот случай, если мадам Иоланда заподозрит в сообщении Ла Тремуя какую-то ловушку.

«Не так глупо, между прочим», – подумал он, удивляясь всё больше и больше.

Само собой, герцогиню подобное объяснение тоже не обманет. Но по какому-то неписаному правилу, среди всей европейской политической знати, откровенно ничего не значащие, но громкие слова стали, своего рода заклинаниями, обращающими личную корысть в цель высокую и благородную. И, как только они произносились, даже самый разумный политик поджимал губы, поскольку, завтра сам мог воспользоваться таким же заклинанием. А потом, с понимающим лицом, кивал, соглашался с тем, что благородная цель вольна в выборе любых средств, и уже, с особенным вниманием всматривался в то, что прикрыли так фальшиво и узорно…

– Я всё понял, – сказал Ла Тремуй, наклоняя голову. – Правда, есть один нюанс, на который следует обратить ваше внимание. Её светлость, герцогиня Анжуйская меня не слишком жалует. И есть опасение, что у такого гонца, как я, мало шансов достойно выполнить поручение вашего величества.

– Знаю, знаю, – вздохнула Изабо. – Но, к моему великому сожалению, никому больше я это поручение дать не могу. Вы мой должник, Ла Тремуй. К тому же, человек очень ловкий. Вы придумаете, как избежать личной встречи с герцогиней. Более того – я уверена – найдёте способ извлечь из этой поездки выгоду и для себя.

– Но, мадам, я не ищу выгоды! – оскорбился Ла Тремуй.

– А зря. В такие трудные времена, как теперь, только глупец её не ищет. Не разочаровывайте меня, Ла Тремуй, скажите, что вы не глупец.

– Но я… Даже не знаю, ваше величество.., кроме вашего расположения… Другой выгоды я не вижу, поверьте…

Ла Тремуй совсем смешался. А Изабо, откинувшись на спинку своего стула рассматривала его с откровенным интересом и явно чего-то ожидала.

– Зачем вам мое расположение? – ровным голосом спросила она. – Расположение герцога Бургундского куда весомей. И вы могли бы очень неплохо себя обеспечить, рассказав ему о моём поручении…

Ла Тремуй взвился со стула, как ужаленный.

– Я рыцарь, ваше величество!

– А я ваша королева. И, как Божья помазанница, призванная заботиться о своих подданных, не упрекну вас, если вы пожелаете упрочить свое положение при нашем дворе.

Совершенно сбитый с толку таким оборотом дела Ла Тремуй, невольно отступил в тень, потому что послушное обычно лицо, как раз сейчас слушаться отказывалось. Как он ни старался, изумление упрямо вылезало наружу, а сам он действительно ощущал себя глупцом.

Королева, еле заметно усмехнувшись, встала. И, словно подводя под разговором черту, заметила, между прочим:

– Герцог почему-то вас тоже не любит, сударь, хотя вы всегда бывали очень услужливы… Если станете говорить с ним, сделайте это, по возможности, тайно. И лучше всего, после возвращения…

Бурже

(весна 1419 года)

Уже третий час мадам Иоланда писала письмо.

Её тесноватый, меньше чем в Анжере, кабинет освещала всего одна свеча. Но герцогине больше и не требовалось. То тайное, о чём она писала, сумрак кабинета словно укутывал дополнительным покровом. И только колеблющееся от любого движения пятно света вокруг листа и рук герцогини, как редкие откровенные слова среди всех иносказаний, высвечивало смысл письма, адресованного отцу Мигелю.

Мадам Иоланда писала вдохновенно и восторженно, черпая и вдохновение, и восторг в том открытии, которое сделала совсем недавно. Все беды этого года, и особенно захват Руана Монмутом, как будто перенасытили «раствор» её огорчений. Но, вместо того, чтобы сидеть и тоскливо вопрошать: «за что?», герцогиня вдруг взяла и взглянула на последовательность событий отстранённо и холодно, как смотрела когда-то на медицинские опыты своего лекаря. Тут-то ей и открылось, что и Судьба, тасующая события, и Провидение, игриво подталкивающее её под руку непредвиденными случайностями, словно сговорившись, выстилали дорогу жизни к той же самой цели, которую определила для себя мадам Иоланда. И оставалось не более одного шага.., ну, может быть, два или полтора, когда страна не просто будет нуждаться в Чуде, а потребует его, как последний шанс на спасение. Поэтому следовало сделать эти шаги особенно осторожно, чтобы не переспешить и ни в коем случае не оступиться!

«Я всё делаю правильно!», – сказала себе герцогиня. – «И доведу своё дело до конца, чего бы мне это ни стоило!».

А тут, как раз, вернулся из Лотарингии и мессир дю Шастель, спешно и тайно посланный туда ещё летом прошлого года. Мессир уехал с целым ворохом писем, надиктованных мадам Иоландой, но подписанных кем угодно, только не ей. Адресованы они были, частью к бальи некоторых городов, частью, коменданту Вокулёра и ещё некоторым лицам, и только одно-единственное, написанное герцогиней лично, предназначалось отцу Мигелю. Ответов она не ожидала, но ждала вестей, которые мессир, как раз и привёз. И вести эти, кроме того, что доставили герцогине несказанное удовлетворение, укрепили её и без того твердый дух ещё больше.

– Мадам, – говорил дю Шастель, сидя с её светлостью, чуть ли не в кладовой, где никому бы не пришло в голову их искать и подслушивать, – в семействе Арков недавно появился брат господина Жана, который приехал из Сеффона с состоянием весьма внушительным, что позволило купить с аукциона замок Шато д'Иль. Семейство переехало сразу же, как только оформили купчую, а… м-м… мальчик из Нанси появился там чуть раньше, как вы и хотели… Присмотр обеспечен хороший. Девочку в нём никто не распознал и вряд ли распознает, потому что прислуги в замке больше, чем требуется… Уверен, в такой толпе никто не станет обращать внимания на служку из господских покоев…

На слова Танги герцогиня кивала, но довольным её лицо назвать было нельзя – слишком много непредвиденных вопросов, которые следовало решать мгновенно, поставило перед ней это вынужденное и рискованное предприятие.

– А замковая челядь? Она прежняя?

– Заменена ещё до торгов, а во владетельной грамоте особо оговорено, что господин Жан не имеет права прогонять никого из слуг без ведома мессира де Бодрикура… Все отобраны тщательно, но знают о службе только одно – чужие в замке не должны появляться… Мальчик из Нанси числится среди пажей.

– Хорошо. Что говорят в деревне?

– Падре Мигель передал для вас письмо, где пишет об этом. Но, насколько я могу судить, особого удивления покупка замка не вызвала. Приезд так называемого брата господина Жана был обставлен достаточно убедительно.

– Как его зовут?

– Дюран Лассар.

– Хорошо…

Мадам Иоланда побарабанила пальцами по грубому столу, на который опиралась.

– А как назвали… мальчика?

Дю Шастель еле заметно улыбнулся.

– Луи, ваша светлость.

– Остроумно… А полностью?

– Луи де Конт. Имя дворянское, чтобы потом его можно было использовать…

– Хорошо.

Герцогиня протянула руку, и дю Шастель тут же достал из-за пазухи письмо отца Мигеля.

– На словах он что-нибудь просил передать?

– Только одно: «Они подружились».

Глаза мадам Иоланды радостно затуманились.

– Душа обрела тело, а тело душу, – пробормотала она. – Этот Лассар хорошо знает, что от него требуется?

– Я сам ему всё объяснял.

Герцогиня удовлетворённо кивнула.

– Вам я доверяю, Танги. Но плохо, что круг посвященных так расширился…

– О, не беспокойтесь! Для всех в замке мальчик Луи – сирота из Невшатель, чьи родители погибли во время набега бургундцев. А господин Лассар знает только то, что девочку следует выдавать за мальчика как можно дольше. Пока не поступят новые распоряжения.

– Вот это-то и плохо, Танги. Человек, знающий лишь половину правды, и сохранить её может лишь наполовину. Но выбора у нас всё равно нет… А что наша кормилица, госпожа Роме? От неё никаких неприятностей не будет?

– Она очень опустилась, мадам, стала обычной крестьянкой и вряд ли заинтересуется чем-то, кроме своих хозяйских забот. Жанну она не узнает, можете не волноваться.

– Надеюсь.

Герцогиняза думчиво повертела в руках письмо, соображая, что ещё могла упустить в своих расспросах.

– А как мессир де Бодрикур отнёсся к продаже замка? Не удивился, не расспрашивал?

– Никак. Прочел письмо его светлости епископа, пожал плечами и сказал: «Что ж, на торги, так на торги…» Должен сознаться, мадам, сообразительность мессира де Бодрикур оставляет желать большего, но для нас, возможно, так и удобнее…

– Как знать, – покачала головой герцогиня. – Если мы хотим, чтобы наша Дева оставалась для всех крестьянской девушкой, необходимые условности следует соблюсти. И «открыть» её должен будет именно господин де Бодрикур, на правах местного сеньора.

– Полагаю, ему достаточно будет передать простой приказ, и тогда он снова пожмёт плечами и скажет: «открыть, так открыть…»

Мадам Иоланда улыбнулась.

– Вы незаменимый помощник, Танги, потому что можете ещё шутить… Я рада, что вывернулись. Особенно теперь, в такие тяжелые времена.

– От герцога Лотарингского нет вестей?

– Нет. И это меня тревожит. Впрочем, Жанну спрятать мы успели, так что, хотя бы здесь можно немного расслабиться…

Она повернулась к выходу, завершая разговор, и Дю Шастель поспешил распахнуть двери.

– Сейчас дофин в Пуатье, – говорила герцогиня по дороге к своим покоям. – Советники возле него неважные, Епископ не здоров, и Рене, фактически, один. Поэтому, не обижайтесь, мой друг, но вам не придётся долго блаженствовать в Бурже.

Танги, без улыбки, кивнул.

– Переговоры с герцогом Бургундским мы затянули, как смогли и довольно успешно, – продолжала герцогиня, – но теперь, когда захвачен Руан и под угрозой оказался Париж, думаю, стоит начать действительно договариваться.

– Не рано ли, мадам?

– Год проволочек – срок достаточный. Если бы Монмут продолжал топтаться в Нормандии и только угрожал Руану, мы бы тянули ещё. Но, что вышло, то вышло…

Мадам Иоланда остановилась, не дойдя до своих покоев, и понизила голос.

– До сих пор мы требовали от герцога безоговорочно признать парламент дофина единственным законным, прекрасно осознавая, что на это он никогда не пойдёт. Но сейчас, перед лицом общей опасности, Бургундец и сам понимает, что уступки необходимы. И нужно только дать ему возможность уступить так, чтобы со стороны казалось, будто уступили мы.

– А такое возможно?

Герцогиня неопределённо покачала головой.

– Предположим, что испугавшись захвата Парижа, мы «забыли» о парламенте и единственным условием теперь выставляем только то, чтобы с английским королём герцог Бургундский договаривался сам, от имени нашего короля, не беря в расчёт королеву, как регентшу. Требование вполне законное, с какой стороны ни смотри. И, как только герцог с ним согласится, парламент королевы можно распускать, потому что, юридически, король снова становится дееспособным. Следовательно, и наследственные права Шарля восстанавливаются…

– А если герцог не согласится?

Мадам Иоланда снисходительно подняла брови.

– Сомневаюсь, что он так уж сильно дорожит королевой. Скорее, её дочерью Катрин, которую обещали Монмуту. Изабо, не колеблясь, отдаст за ней в приданое всю Францию, но Бургундец намерен торговаться. Мы даём ему шанс указать королеве её место и даём все полномочия для торга от лица короля. Это фактически управление государством! И, если я правильно оцениваю герцога, он такой шанс не упустит. Пускай сам затягивает переговоры с Англией сколько сможет. И, чем дольше, тем лучше для него. А, как следствие, и для нас. Хорошо бы убедить Бургундца выторговать лет пять перемирия.

– Монмут не согласится.

– Монмут ещё молод и тоже не упустит шанса выступить перед своим парламентом как правитель мудрый и дальновидный. Финансовые и военные ресурсы Англии не безграничны, а долговременные осады дОроги. К тому же, не забывайте, он нас не боится… Нет, пять лет перемирия сейчас вполне реальны, особенно, если Бургундец даст понять, что не намерен допускать дофина к власти. А он даст, не сомневайтесь, и будет править сам, всё больше и больше забываясь… Вы даже представить себе не можете, Танги, что за трясина власть! Монмут, в конце концов, не выдержит, перейдёт к решительным действиям, но к тому времени Шарль и герцог успеют собрать новое войско, во главе которого – на что я очень надеюсь – встанет Дева, посланная Господом! И тогда, всё задуманное нами, сбудется!

Лицо Дю Шастеля озарилось пониманием и, как ни странно, печалью.

– Мадам, – пробормотал он, покачивая головой, – иногда я теряюсь в догадках – за что судьба подарила мне счастье помогать вам? Я его недостоин.

– Это не счастье, а тяжелая ноша, Танги. И её вы действительно недостойны. Но без вас мне не унести такую тяжесть.

Рыцарь совсем смешался, вскинул на мадам Иоланду полные надежды глаза и тут же подавил рвущийся наружу ответ.

Герцогиня выдержала его взгляд, бесстрастно протянула руку, которую Танги поцеловал и задержал дольше, чем полагалось, а затем, резко отвернувшись, пошла к себе.

Как некстати.., как ненужно сейчас всё это! Политические расчёты не терпят никакой расслабленности, а такой особенно… Мадам Иоланда отмахнулась от подскочивших при её появлении фрейлин и велела принести ей письменный прибор. Она даже в мыслях не позволяла себе произносить слово, которое только что прочла во взгляде Дю Шастеля. Именно слово, потому что само чувство, которое оно обозначало, было не просто ненужно – оно было преступно, недопустимо и опасно! Уж и так, на короткое мгновение, что-то дрогнуло внутри и разлилось по телу, вовлекая в бессмысленный водоворот головокружения…

– Никого ко мне не пускать, я занята!

Письмо Мигеля сейчас, как спасение от ненужных глупостей.

Мадам Иоланда нетерпеливо раскрыла исписанные мелко и чётко листки и погрузилась в чтение, заставляя то неудобное, что так сладко ещё кружило в её теле, замереть и снова вернуться под надёжные запоры благоразумия.

Она перечитала письмо дважды. И, пока составляла ответ, то и дело возвращалась то к одному, то к другому абзацу, стараясь ничего не упустить и не оставить недоговоренным. Мигель должен четко представлять, что ему делать, потому чтотеперь в Лотарингии он остался один посвящённый.

Пару раз мысль о молчащем герцоге Карле снова кольнула её досадной непонятностью, но быстро улетучилась. Все возможные причины этого молчания были уже неоднократно пересмотрены и обдуманы, чтобы снова на них отвлекаться. И даже если у Карла что-то пошло не так, как он рассчитывал, особой беды это принести уже не могло, поскольку времени прошло достаточно много, и всё остальное складывалось просто замечательно! Потому-то уже третий час мадам Иоланда и писала с упоением и вдохновением человека, который ни в чём не сомневается, ничего не боится и подвоха ниоткуда не ждёт…