Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Мадам Иоланда почувствовала, что дыхание у неё перехватывает и невольно подняла руку к горлу.

– Вы искушаете меня, дядя?

– Нисколько! Отдавая права на герцогство, я вовсе не хочу, чтобы Рене стал женихом более выгодным. Я хочу, чтобы он этим женихом непременно СТАЛ. И почему-то уверен, что нашему мальчику ни за что не придётся расплачиваться… Во всяком случае, не теперь, и не за мой дар.

Мадам Иоланда внимательно всмотрелась в глаза Де Бара.

– Я не верю в бескорыстие, дядя. Любое действие преследует какую-то цель. Пусть даже самый невинный, но расчёт должен произойти. Иначе, я стану думать, что вы просто переложили свои страхи на мои плечи и прибрели весьма выгодное облегчение своей душе.

Де Бар грустно улыбнулся.

– Вы, как всегда проницательны, моя дорогая. Я действительно не так уж бескорыстен, и действительно хотел бы кое-что получить. Но только одно! И это одно – всего лишь возможность участвовать в ваших делах, Виоланта. Я ведь не случайно упомянул о том, что готов послужить чему-то истинно великому… До сих пор вера в приход Девы-спасительницы казалась мне абсолютной утопией, но ныне дела во Франции таковы, что без Чуда нам не обойтись… И я, наконец, уверовал… Не отводите взгляд, дорогая. Я люблю вас, может поэтому и догадался о том, чем вы занимаетесь втайне ото всех… Да, и у меня были свои шпионы при дворе, которые доносили о многом, и о том, что делалось с вашей подачи, в частности. Я просто сопоставил и сделал выводы… Но даже самым сокровенным тайнам требуется иногда поддержка в виде новых посвящённых. Я ведь вам друг и, смею надеяться, что совсем не глуп. И готов помогать во всём с полным пониманием, даже если окажется, что всё это, с моей прежней точки зрения, пропитано ересью.

Мадам Иоланда закрыла глаза.

Впервые за последний год, душа её ликовала, наполняясь уверенностью и новыми силами.

– Спасибо, дядя, – прошептала она. – Спасибо… И прямо сейчас, чтобы доказать свою благодарность, я хочу просить у вас совета.

– Какого же?

– Относительно Бернара д'Арманьяк…

Мадам Иоланда хотела разъяснить, что именно смущает её в личности графа, как возможного союзника, но осеклась. Лицо де Бара вдруг стало отчужденным и непроницаемым, как в те времена, когда влиятельный епископ ещё умел прятать слезы. Из его голоса, как-то сразу, ушла вся мягкость

– Не стоит, дорогая… Граф Бернар долго не протянет, уж поверьте. Он, конечно, не самый худший из тех, кто пытался и пытается получить власть над королём, и сделал немало полезного, хотя и растерял свою былую популярность, (чего, кстати, и следовало ожидать), чистым трудно оставаться, когда вычищаешь грязь… Но беда в том, что посреди сложнейшей обстановки, когда за всем нужно следить в десять глаз, граф допустил серьезный просчёт, за который, не только он сам, но и мы все скоро поплатимся. И единственный совет, который я могу вам дать – поскорее сообщите дофину Шарлю, чтобы готов был покинуть Париж в любую минуту. Для его же блага…

– О каком просчёте вы говорите? – спросила герцогиня, чувствуя неприятный холодок внутри.

Луи де Бар подался к ней всем телом, словно боялся, что его услышит кто-то ещё, и прошептал:

– Удалив из Парижа мать, следовало оставить в нём дочь. А теперь эту карту разыграют другие. И, как мне кажется, более успешно…

Тур

(декабрь 1418 года)

Изабо делала вид, что молится, хотя сумбур в её голове не шёл ни в какое сравнение с тем душевным умиротворением, которое требовалось для молитвы. Что-то бессвязно бормоча, она то и дело оглядывалась на вход небольшой церквушки, где стоял, подпирая стену исповедальни, её тюремщик, рыцарь Дюпюи.

«Пропади ты пропадом!», – увязала свои мысли королева в единственную осмысленную фразу и подняла глаза на распятие. Лик Иисуса показался ей суровым, как будто он знал, какое святотатство здесь готовилось. Но, содрогнувшись внутренне, Изабо упрямо тряхнула головой. Разве не святотатством было запирать королеву Франции в грязном, запущенном замке и грозить ей судом и расправой?! Разве не святотатство, что принцесса Мари, герцогиня Баварская, без пяти минут жена английского короля, едва ли не на коленях упрашивала ничтожного дворянчика Дюпюи о милости, в которой не отказывают даже самой грязной крестьянке – всего лишь иметь возможность молиться и посещать мессу?!

В другое время Изабо ни за что не позволила бы дочери унижаться, но сейчас было не до гордости, и сама она, уже почти пять месяцев, улыбалась всем своим тюремщикам, от Дюпюи до последнего солдата, и была тиха, кротка и смиренна…

* * *

С того дня, как ей сообщили, что шевалье де Бурдона зашили в мешок и утопили в Сене, королева жила только одним – она придумывала достойную казнь Бернару д'Арманьяк. Но картины, одна страшней другой, сменялись в её голове, не принося никакого удовлетворения, потому что для этого злодея всё казалось мало…

Почти месяц она провела мысленно колесуя, четвертуя и прожаривая, пока, в один прекрасный день, мрачный слуга, приносивший ей еду, не обронил рядом с миской мелко свернутое письмо. С того дня жизнь Изабо полностью переменилась.

Она потребовала немедленного свидания с дочерью, о которой до сих пор почти не вспоминала, а когда Мари вошла, бросилась ей на шею со слезами и осыпала поцелуями, чего, в отношении своих детей, не делала уже давно. «Я хочу замолить свои грехи ради тебя, моя милая!» – был основной мотив их беседы. И уже на следующий день юная принцесса, которая ни в чём не провинилась и узницей не считалась, стала просить Дюпюи дать ей охрану, чтобы съездить в аббатство Мармутье, расположенное неподалёку. Потом она стала проситься съездить в это святое место вместе с матерью, а когда Дюпюи отказал, принцесса повела настоящую осаду по всем правилам воинского искусства, беря измором упрямую душу тюремщика.

Само собой, Дюпюи скоро сдался.

Во-первых, Мари, как-никак, была дочерью его короля, а во-вторых, он справедливо рассудил, что месса и молитва занятия вполне безобидные, а в отношении Изабо так и вовсе полезные. «Пусть отмолит все свои прегрешения», – с усмешкой заявил он остальной охране, усаживаясь в седло, чтобы сопровождать королеву с дочерью в Мормутье.

Жаль, что в этот момент Дюпюи не смог увидеть, какой ненавистью сверкнули глаза его узницы. «Я тебя самого заставлю каяться!», – прошипела сквозь зубы Изабо. Но Мари испуганно накрыла её ладонь своей, и королева, проглотив ненависть, как тугой ком, застрявший в горле, опустила взор со всем смирением, на которое была способна…

Письмо, полученное ею было от Жана Бургундского. Довольно сухо, но уверенно, герцог сообщал, что план освобождения Изабо у него уже готов, надёжные люди собраны в Шартре, и нужно только сообщить им о численности и оснащенности гарнизона, присланного в Тур для надзора за королевой. Сведения удобней всего было оставлять в аббатстве Мармутье, ради чего её величество позволила дочери унизиться до просьб, и сама теперь унижалась, лелея в душе сладкую мысль о том, как поквитается со всеми после освобождения.

Несколько невинных поездок к мессе, во время которых ничего предосудительного не случилось, совершенно усыпили бдительность Дюпюи. Последние дни он уже не всегда сам сопровождал королеву, посылая вместо себя то одного офицера, то другого, а те и вовсе несли службу спустя рукава – какого подвоха можно ждать рыцарям от десятка слабых женщин? И тут, очень кстати, общую картину дополнили фрейлины принцессы Мари, из которых в план освобождения посвящены были двое-трое особо доверенных, остальные же постоянно имели вид напуганный, что льстило тюремщикам и позволяло ещё уверенней думать, будто королева окончательно сломлена и о побеге не помышляет.

Все эти подробности аккуратнейшим образом были записаны и переданы герцогу Бургундскому. И оставалось только ждать…

* * *

Внезапно с улицы донёсся какой-то шум.

Женщины, бормочущие молитвы, замолчали, стали переглядываться, завертели головами. И только Изабо, сжав до синевы ладони, оставалась неподвижной.

Дюпюи, который на свою беду, приехал сегодня сам, вышел наружу.

– Что тут такое?!

Какой-то солдат, бледный от страха, подбежал к нему, тыча рукой в сторону дороги.

– Там бургундцы, мессир!

– Что?!!! Откуда?!

– Взгляните сами!

Дюпюи не пришлось долго приглядываться. В холодном декабрьском свете красные бургундские кресты выделялись на одеждах далеких всадников, как кровавые раны.

– Всех к оружию! – коротко приказал он и, еле сдерживаясь, чтобы не бежать, вернулся в церковь.

Королева все ещё молилась.

– Извольте следовать за мной, мадам, – сказал рыцарь, стараясь не обращать внимания на мечущихся в панике фрейлин.

Он надеялся вывести дам через дверь в боковом приделе и под прикрытием своих людей отступить с ними в Тур. Ещё существовала слабая надежда на то, что бургундский отряд оказался здесь случайно, по какому-то глупому недосмотру. Но, когда Изабо встала и повернула к нему лицо, у Дюпюи не осталось сомнений – он совершил огромную ошибку, позволив ей отмаливать свои грехи.

– Даже не надейся, что я помогу тебе спастись, – холодно процедила королева.

Не отрывая злых глаз от этого ненавистного лица, Дюпюи громко крикнул:

– Стража!

Двое солдат, торопливо крестясь и оглядываясь, вбежали и замерли на пороге.

– Я вынужден буду увести вас силой, мадам.

Эти слова перекрыли даже поскуливания фрейлин, которые, как ни были напуганы, замерли и уставились на происходящее с таким видом, словно наступал конец света.

На какое-то короткое мгновение глаза Изабо потемнели от страха. Но голоса с улицы зазвучали громче и злее, послышались первые вскрики – видимо, бургундцы уже добрались и вступили в бой, и королева, отступив на шаг, демонстративно взялась за решетку клироса одной рукой, а другую вскинула к суровому лику Христа.

– Богом клянусь, ты заберёшь меня отсюда только мертвую!

Дюпюи не знал, что ему делать. Очень медленно он положил ладонь на рукоять своего меча, но достать его не решался. По лицу Изабо расползлась злая улыбка.

– Только обнажи его, и будешь проклят вовеки, – прошипела она.

– Оторвите её от решетки, – приказал Дюпюи солдатам

Принцесса Мари испуганно прижалась к матери, то ли стараясь защитить, то ли ища защиты, но Изабо придавила её к решетке своим телом, вцепившись в прутья уже не одной рукой, а двумя, и отчаянно закричала:

– Я все ещё ваша королева! Вы не смеете ко мне прикасаться!

– Что было можно де Бурдону, то можно и моим солдатам! – заорал в ответ Дюпюи.

Но тут, заслонив на миг свет с улицы, в церковь вбежало сразу несколько человек. Теперь уже кровавые кресты на их одежде казались размазанными от пятен и потеков настоящей крови. Мечи у всех были обнажены и тоже окровавлены, а впереди всех, вопреки ожиданию, Изабо увидела не герцога Жана, а бургундского дворянина Гектора де Савез.

Зажав локтем свой меч, он перекрестился, чем подал пример остальным, потом быстро оценил обстановку. Королева и её дочь, словно распятые на решетке клироса, были всё же, живы и здоровы. Истошно визжащие фрейлины сбились в беспорядочную кучу – кто упав, кто присев, кто прижавшись к стене – и создали суматохи много больше, чем можно было от них ожидать. Под этим благодатным прикрытием, Дюпюи, вместе со своими двумя солдатами, не помешкав ни минуты, скрылся за дверью бокового придела. Но Савез даже не подумал их преследовать.

– Мадам, – сказал он королеве почтительно, хотя и с лёгкой усмешкой, – можете отпустить эту решетку. Его светлость, герцог Бургундский ждёт вас снаружи, чтобы почтительно проводить в Шартр. Отныне вы свободны.

Изабо опустила руки.

– Уберите меч, Савез, – велела она, – вы всё-таки в церкви.

И пошла к выходу, прямая и величественная… Пожалуй, даже слишком, для человека, желавшего казаться спокойным. Изнутри её всю трясло. Как глупо она только что кричала и цеплялась за решетку! Может и лучше, что герцог Жан не утрудил себя личным её спасением, а прислал всего лишь Савеза. Но, увидев герцога на улице, Изабо порывисто бросилась к нему, не обращая внимания на валяющиеся повсюду трупы и потеки крови. Ей нужно было пасть в чьи-то объятия, пусть даже и в такие…

– Ваше величество, – слегка отстранённо поклонился Бургундец, приветствуя её и, одновременно, останавливая. – Рад видеть вас в добром здравии. Надеюсь, с её высочеством тоже всё в порядке?

– Всё замечательно, герцог, – нервно дернула плечом Изабо. – Мы вам благодарны. Но Савез упустил Дюпюи, и если это ничтожество доберется до Тура, сюда прискачет весь гарнизон!

Жан Бургундский, широко улыбнулся.

– Ну, что вы, что вы, королева, не волнуйтесь, никто не прискачет. Вот ваш Дюпюи… Не скажу, что живой и здоровый, но зато неподвижный…

И показал куда-то в сторону.

Там, из-за угла церквушки, двое солдат с красными крестами на груди, как раз вытаскивали тело убитого рыцаря. Он так и не сумел убежать, напоровшись сразу на два меча за дверью бокового придела…

– Слишком легкая смерть для него, – пробормотала королева.

Она была немного обескуражена встречей. Герцог Жан мог бы проявить побольше сердечности, всё-таки он спасал её из заточения, как рыцарь из какой-нибудь баллады. Но, когда на пороге церкви появилась Мари со своими перепуганными фрейлинами, а на лице коротышки, при виде её, проступило явное удовлетворение, Изабо вдруг осенила догадка!

Шагнув к Бургундцу и понизив голос до еле слышного шепота, она спросила:

– Скажи, Жан, если бы я была одна, ты бы стал меня спасать?

Не глядя на неё, герцог пожал плечами.

– Разумеется. Ты прекрасно знаешь, что нужна мне, как союзница, Изабо.

– Насколько я знаю, ты нашёл себе нового союзника за Ла-Маншем.

– Не себе, а нам, – поправил герцог. – Скоро Монмут развяжет новую кампанию, и в стороне уже никто не останется… Он, кстати, дал твёрдое согласие жениться на твоей дочери, так что пусть, вместе с ней, заберёт и всю Францию! Ты от смены короля ничего не потеряешь, зато получишь регентство до самой смерти своего Шарля, почёт и свободу. А ты ведь очень хотела получить свободу, не так ли, Ваше величество?

– Что же получишь ты?

– Суверенитет для Бургундии… Это моя свобода, Изабо. А ещё Париж, как компенсацию за два изгнания. Неплохая цена, да? Я с ней согласился. И ты тоже соглашайся. Война унесёт много мужчин, а ты стареешь… Прежней жизни больше не будет… Хочешь, принимай такую правду и оставайся со мной, не хочешь – путь до Тура свободен. Но принцессу Мари я забираю.

– Ты жесток…

– Я бесстрашен. И у меня есть цель. Быть моим союзником скоро станет очень выгодно, дорогая кузина. Так что, не прогадай. И в обмен на свою откровенность, я выполню любое твоё желание.

Изабо плотно запахнула плащ, словно только теперь почувствовала уличный холод. Её замёрзшие глаза ничего не выражали.

– Так что? – Спросил герцог. – Желания у твоего величества ещё остались?

Глядя ему в лицо, королева выговорила глухо и раздельно:

– Когда Париж станет твой, обещай, что не убьёшь Арманьяка сразу.

– Что ж, клянусь…

Жан Бургундский хотел было добавить, что это ему и самому по душе, тем обычным насмешливым тоном, которым он всегда говорил с Изабо наедине, но почему-то не смог. Её взгляд был теперь взглядом совсем другой женщины

– Теперь мы вместе? – спросил он, не узнавая собственного голоса.

Изабо кивнула.

Брезгливо подобрав край мехового плаща, она переступила через кровь под ногами и пошла навстречу дочери.

Теперь и навсегда она была сама по себе – германская принцесса Изабелла, которая теперь точно знала за что и как она погубит Францию.

Часть четвёртая. Если не я, то кто?

Лотаринргия

(весна 1419 года)

Весна в Лотарингии выдалась ранняя, пышная и душистая, как будто природа пыталась внушить людям, хотя бы собственной красотой и нежностью, что жизнь может быть прекрасна сама по себе, без вражды и дележа земель. Миролюбиво гудящие пчёлы уже начали понемногу собирать дань с луговых цветов, бережно их облетая, не забирая лишнего и не вороша с бессмысленной жестокостью лепестки. Птичьи трели наполняли воздух радостным предвкушением и надеждой, если и не для людей, то, хотя бы, для своих собратьев. По собственным непреложным законам природа взывала к жизни, и всё живое, что летало, скакало и мягко кралось из мест своих зимовок, начало производить потомство, позабыв про охотников и крестьян из ближних деревень. И каждый тихий рассвет, после стрекочущей ночи, поднимался над этими благодатными землями робким предложением воссоединиться в мире.

Одним таким утром молодой человек, с лицом привлекательным не столько правильностью черт, сколько его разумным не по годам выражением, сидел на коне посреди просыпающегося благоуханного поля, и с улыбкой наблюдал за девочкой, стрелявшей из лука по самодельной мишени. Лицо девочки было сосредоточенно, глаза смотрели внимательно и остро, и стрелы, которые она посылала, уверенно впивались в ближний круг, отмечавший центр мишени, а две даже торчали, покачиваясь, в самой его сердцевине.

– Ты стала отлично стрелять, Жанна! – крикнул молодой человек. – Ещё немного, и я никому не посоветую с тобой состязаться.

Девочка повернула к нему довольное лицо, радостно помахала рукой и пошла выдергивать стрелы. Молодой человек тронул поводья.

– Может, попробуешь задание более трудное? – спросил он, подъезжая. – Видишь птицу на том дереве? Попади в неё.

Жанна на мгновение замерла. Её довольное лицо моментально переменилось.

– Я никогда не стану стрелять в живое! – сказала она, сердито выдергивая последнюю стрелу. – Всё, что дышит, создано Господом, и обрывать эти жизни, в любом случае, убийство. Тебе бы следовало знать это, Рене.

Молодой человек стыдливо потер кончик носа рукой в грубой кожаной перчатке.

– Я забыл, Жанна, прости… Но свою вину готов загладить. Хочешь, прямо сейчас поедем к оврагу?

Девочка даже присела.

– И мы сможем попрыгать?!

– Конечно.

– А мадемуазель Ализон?

– Мадемуазель Ализон разрешила.

Взвизгнув от восторга, Жанна ловко просунула плечо и голову под тетиву лука и, роняя стрелы, помчалась к своей лошадке, пасущейся неподалёку. Платье её раздувалось, словно парус. То и дело она возвращалась, подбирала стрелы и снова бежала, успевая ещё и радостно подскакивать по дороге.

– Отдай мне лук, он же будет тебе мешать! – прокричал, смеясь, Рене.

Но Жанна уже добежала до лошади и вскочила на неё, едва коснувшись ногой стремени. Ей теперь ничто не будет мешать! Ещё бы! Мадам Ализон, наконец, позволила, и сегодня она перелетит через вожделенный овраг, словно птица! Рене оставалось только махнуть рукой и пришпорить своего коня, чтобы окрыленная радостью Жанна не обогнала его и не вздумала прыгать самостоятельно.

С тех пор, как девочку научили ездить верхом, более любимого занятия для неё не было. Вот только овраг… Перескочить через него стало для Жанны каким-то рубежом, особого рода планкой, пролетев над которой можно было сказать: «Да, я другая!». И сказать с гордостью, потому что «другая» в данном случае подразумевалась, как «взрослая». Только, вот беда, мадемуазель Ализон Мэй, у которой в доме Жанна была кем-то вроде служанки-воспитанницы, и слышать не желала о прыжках через такое опасное место, как овраг! «Он глубокий, он широкий, он по весне слишком скользкий на краях, и я не хочу, чтобы ты упала и разбилась об острые камни на дне!», – твердила она всякий раз, когда девочка начинала спрашивать: «А можно мне…» И всякий раз, отпуская их с Рене на верховую прогулку, она брала с юноши честное слово, что к оврагу они не поедут.

И вдруг, такая радость! И мадемуазель отпустила, и Рене не стал осторожничать! Так что, сегодня Жанна сможет показать всё, на что способна, потому что давно знает – способна она на многое, и ничего с ней не случится!

Из своих крестовых походов Ги Бульонский привёз когда-то абиссинских жеребцов, чьи потомки составляли сейчас гордость конюшен герцога Карла, и секрет особого умения ими управлять. Этой особенной выездке научили в своё время и Рене, и, чуть позже, Жанну, которую втайне ото всех, уже года два готовили к её будущей миссии. Юноша сам вызвался обучать девочку. Вставая ни свет, ни заря, он выводил из конюшни своего коня и небольшую смирную лошадку для Жанны, и ещё до восхода солнца добирался из замка до Нанси, где на площади перед церковью Святого Георгия стучал в ворота красивого, утопающего в зелени домика. Любой зевака, очутившийся в это время рядом, мог видеть только то, как молодой человек входит. Потом, если конечно было огромное желание и много свободного времени, он мог гулять по площади до самого вечера, чтобы увидеть, как молодой человек выходит и уезжает обратно в замок. И, даже если кому-то пришло бы в голову обежать по узеньким боковым улочкам половину города и выскочить прямо на задворки красивого домика, он бы смог рассказать потом, что унылый конюх в простой одежде, в сопровождении девочки-служанки, несущей длинный свёрток из рогожи, повёл жеребца и лошадку знатного господина из замка на выпас, на дальние луга. Вот и всё. А уж что делал сам господин в доме Ализон Мэй – всем известной любовницы Карла Лотарингского – никого не касалось. Слуг в такие дни из дома удаляли, свежие овощи доставляла мать Ализон, давно уже торгующая ими в Нанси, а творог, молоко и всё прочее, что требовалось закупать ежедневно, проносил в дом брат Ализон, и то через заднюю дверь.

Таким образом, только птицы да пугливые олени в лесах Лотарингского герцога могли видеть, как унылый конюх превращался на лугу в того самого статного молодого человека, приехавшего из замка, а девочка-служанка, развернув рогожу, доставала из неё лук, стрелы, кусок угля и дощечку. Мишень рисовали тут же. Потом юноша закреплял её на специальном складном треножнике, который всегда привозил из замка, притороченным к седлу своего коня, одевал сам и давал Жанне перчатки для стрельбы и долго тренировал её, показывая, как лучше натянуть тетиву – по-английски, «от глаза», «от уха», или «от носа» – учил, как метать копье, как уклоняться от удара мечом, как уберечь коня под собой и, как не допустить, чтобы выбили меч из руки… А после занятий оба носились по лугу верхом.

Молодым людям ничто не угрожало, даже «вольные дружинники» из Бургундских земель. Герцог Карл давно уже распорядился, чтобы ежедневно окрестности Нанси патрулировались его солдатами. А в те дни, когда Рене навещал домик Ализон Мэй, из ворот замка выезжал ещё и внушительный отряд рыцарей, желающих поохотиться. Трофеев, правда, они привозили немного, а то и вовсе не привозили, потому что, по словам редких очевидцев, ограничивались, в основном, легким пикником со слушанием труверов где-то на окраинах дальних лугов. Так что, случись какая беда, Рене достаточно было протрубить в рог…

Жанна обожала эти прогулки! Молодой человек объяснил ей, что хороший всадник должен слиться со своим конём в одно целое, добиваясь исполнения своей воли не шпорами и кнутом, но одним только этим единением. И научил особым разговорам, которые, по его уверениям, поймёт любое животное, но лошадь более других, потому что она с человеком испокон веков бок о бок…

– Мне это нравится, – серьезно говорила Жанна. – Очень-очень нравится. Ты не волнуйся, Рене, я все легко запомню. Я теперь так много знаю…

Она действительно знала много больше любой своей сверстницы. Герцог Лотарингский напрасно когда-то сетовал, что девочка растёт своенравной и повторяет худшие черты своих родителей. Дружба с Рене с одной стороны и попечительная забота Ализон Мэй с другой, сделали свое дело. Последняя, будучи необразованной дочерью торговки овощами, но волею судьбы ставшая метрессой всесильного герцога, могла научить Жанну только искренне молиться, однако преуспела в этом больше чем самый ученый богослов в каком-нибудь монастыре. Возможно, такая набожность была вызвана подспудным желанием замолить свой грех прелюбодеяния. Но, возможно и другое – стыдясь лишь одной частью своего существа, мадемуазель Ализон так же подспудно ощущала в себе и некую избранность. И Жанну, от которой своё положение она старательно скрывала, эта молодая женщина учила вкладывать в молитву не столько покаяние, сколько радостную благодарность…

Впрочем, как бы там ни было, а когда к своим обязанностям приступил Рене, его учение пало на почву вполне подготовленную, и всходы дало, в общем, ожидаемые. Но они совершенно обескуражили тем, что вышли именно такими, как их ожидали. И даже лучше…