Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Ле Менгр вздохнул. Себя ему винить, конечно, не в чем – броды и переправы, вверенные его авангарду, были блокированы надёжно, и, если бы не разногласия с коннетаблем, англичане до сих пор так и шли бы в обход, подыхая сами по себе. Но, увы, не успели люди маршала как следует разрушить дамбу под Бетанкуром, как поступил приказ от Шарля д'Альбре – срочно идти под Азенкур для воссоединения с основными силами!

Что ж, дисциплина есть дисциплина – пришли! И, что? На первом же военном совете, когда опытный маршал предложил первыми пустить в бой лучников и арбалетчиков, его чуть не подняли на смех.

– Вы хотите, чтобы вассалы шли впереди господ? – поднял брови молодой Луи Орлеанский. – Во-первых, это не по правилам, а во-вторых, имея такое численное превосходство, я не могу позволить первыми идти дурно одетым крестьянам.

Он со смешком обернулся к остальным.

– Что о нас подумает противник?

И вся эта именитая молодежь, возбужденно сверкая глазами, одобрительно засмеялась.

– Нет! Мы двинемся на них, блистая не только силой, но и красотой. Слава Франции! Лучшие рыцари, сплотившиеся по первому зову своего короля! Нам ли плестись в хвосте за толпой рабов?!

Еле-еле Ле Менгру и д'Альбре удалось уговорить их, хотя бы прислушаться к тому, что даже при численном превосходстве нужно иметь какую-никакую стратегию. Поле между Азенкуром и Трамкуром слишком вытянутое и узкое и хорошо простреливается с холма, на котором засели англичане… Кое-как договорились, что наступать будут тремя баталиями. Примерно восемь тысяч тяжеловооруженных пеших рыцарей и полторы тысячи конных в первой, три тысячи всадников и четыре тысячи стрелков во второй, и восемь тысяч всадников в третьей. Легкая конница поддержит с флангов, а орудия с подкреплением, которое вот-вот подойдет, разместятся сзади.

– В них не будет нужды, – легко взмахнул рукой красавец Алансон. – Мы растопчем эту жалкую армию уже первой баталией и даже не заметим, когда грязь под нашими ногами превратится в их тела!

Ох, как пожалел в ту минуту маршал Бусико, что нельзя вернуть английских герольдов, которые, от имени Гении Монмута, предлагали отдать захваченный Арфлёр в обмен на беспрепятственный проход в Кале. В этом вопросе Ле Менгр с д'Альбре впервые были единодушны. Получить без боя стратегически важный город, в котором сидел теперь мощный английский гарнизон с тяжелой артиллерией, было очень и очень заманчиво. Так заманчиво, что можно было бы, пожалуй, и пропустить это хилое войско. Пусть тащатся в свой Кале, обосравшиеся и опозоренные бесславным походом!

Но… Существовала и другая сторона. И маршалу, всю жизнь воевавшему за Францию, был вполне понятен порыв графа Ришмона, который, плюнув под ноги герольду, пообещал, что заставит Генри Монмута самого принести ключи от города! На коленях, по грязи, точно так же, как английский король заставил это делать городских старшин Арфлёра! Кто бы стал, после такого, говорить о перемирии? Особенно, когда за спиной, в подтверждение громких слов, стоит тридцатитысячная армия?! Когда, буквально накануне, на торжественной, величавой церемонии, хоругвеносец снял со своего тела, обернутую вокруг его талии, орифламму из Сен-Дени, и священная хоругвь была поднята над войсками…

И Ле Менгр, и д'Альбре не стали тогда даже спорить.

Но, Господь Всемогущий, почему же так тяжело на душе при виде занимающегося рассвета?! И почему старый маршал, глядя на весёлый свой лагерь, заранее празднующий победу, то и дело возносит за спасение их душ одну молитву за другой, ощущая застрявший в горле ком…

* * *

Перед самым рассветом Генри Монмут вышел из своего шатра в золотом венце на шлеме и в мантии, расшитой лилиями и леопардами. Молчащее войско было уже построено, и король некоторое время, тоже молча, осматривал бесконечные ряды склонившихся перед ним голов.

Почему-то подумалось, что, если велеть всем им покрыть головы, то рыцарские шлемы покажутся каплей в море среди простых плетеных шапок… Неужели всем им суждено сегодня погибнуть?!

Отстояв мессу и приняв причастие, король сел на подведенного оруженосцем пони и поехал объезжать позиции. Боевого коня вели сзади в поводу, и вид государя, одетого словно для победы, но взирающего на своих подданных не сверху вниз, а как равный на равных, поневоле воодушевлял и рыцарей, и простолюдинов. Их возлюбленный Гарри всё так же горд и уверен в себе! Он касается своей рукой каждой протянутой к нему руки и, словно приказывает – живите! Ради победы и славы, назло кичливым французам, живите и помните, что вы все вольные подданные своего короля, в отличие от тех рабов, которые, подпирая зады своих господ, пойдут на вас сегодня, как стая саранчи египетской!

– Они хвалились, что отрежут по два пальца каждому нашему лучнику, так вот им! Попробуйте, возьмите!

И в сторону французского лагеря, к светлеющему свинцовому небу взлетела королевская рука с выставленными средним и указательным пальцами.

– Пока наши руки способны натянуть лук, ни одному французскому псу не уйти от возмездия! Их много, да! Но разве славный король Эдуард не победил их при Кресси, когда англичан тоже было втрое меньше?! Разве Эдуард Черный Принц не разгромил гордеца Жана Французского при Пуатье? А ведь и тогда соотношение сил было почти таким же! Нам не впервой бить эту свору, и я своему воинству верю. Верю настолько, что сегодня свой золотой венец не пожалую никому другому. На французов плевать – пусть знают, что английский король от них не прячется! Главное, чтобы каждый лучник видел – слава Генри Монмута ещё сияет! И померкнет она только тогда, когда падет его войско!

* * *

Тусклый рассвет 25-го октября застал обе армии неподвижно стоящими друг против друга.

Словно нарочно, чтобы не мешать предстоящему сражению, низкие тучи, висевшие на небе всю прошедшую неделю, разошлись, предоставив осеннему солнцу хотя бы через пелену тонких серых облаков осветить поле битвы. И вот теперь, по всему этому полю, отсвечивали отражённым светом свинцовые лужицы, оставленные вчерашним дождем…

Первая французская баталия, в полной боевой готовности, выжидающе стояла под знаменами и флажками, сердито хлещущими на ветру. Роскошные доспехи сверкали гербами, которые красноречиво свидетельствовали о том, что здесь собрался весь цвет французского рыцарства. Блистательная конница по флангам, словно на турнире, горделиво красовалась перед единственными зрителями – местными крестьянами, которые с раннего утра робко выбрались из своих домов и теперь жались в отдалении, как раз на уровне второй французской баталии. Перед ней веселый и беззаботный прохаживался герцог Алансонский. Своим людям он обещал, что основной их заботой, скорей всего, будет нанесение завершающего удара по английскому войску, да сбор пленных, что представлялось занятием особенно приятным. Третья же баталия, справедливо полагая, что до неё дело может вообще не дойти, позволила себе пока не строиться. Её командующие – Антуан Брабантский и Филипп де Невер – младшие братья Жана Бургундского, прибывшие под Азенкур вопреки желанию последнего – даже не потрудились ещё надеть доспехи. Резерв, есть резерв! К тому же, вот-вот должно было подойти подкрепление – бертонская артиллерия, которая где-то досадно застряла…

Английская сторона тоже не проявляла желания нападать первой, но выжидала она не так терпеливо. Лихорадочное напряжение за три часа стояния дошло, наконец, до критической точки и дольше продолжаться не могло. Генри Монмут не выдержал.

– Подтолкнем их, милорды, – сказал он своим командующим, собравшимся возле центральных укреплений. – Похоже, французов что-то смущает. Давайте смутим их ещё больше…

По его команде расположившийся полумесяцем строй английских лучников сделал вид, что атакует. Тяжело вооруженные рыцари по центру двинулись вперед. Но пройдя около восьми сотен ярдов, остановились, давая возможность лучникам, продвинувшимся всего на сотню ярдов, восстановить строй, а затем вернулись в центр. Весь фронт снова ощетинился остроконечными кольями, молниеносно вбитыми в землю.

Манёвр цели достиг.

Решив, что противник атакует, первая французская колонна и конница с флангов начали наступление.

Застоявшиеся рыцари с трудом выдергивая стальные ноги из грязи и, увязая каждым шагом в раскисшей земле, неуклюже двинулись вперед. Шестидесятифунтовые доспехи сковывали движения и вдавливали в поле, превратившееся вдруг в настоящее болото. Движение конницы, лихо сорвавшейся с места, тоже стало напоминать какую-то медлительную переправу через илистый брод…

И тут началось.

Словно град, припозднившийся ко вчерашнему ливню, обрушились на головы нападавших стрелы английских лучников. Закаленные четырехгранные наконечники, пущенные с расстояния в двести ярдов, легко пробивали не только лошадиные наглавники, но и доспехи всадников. При этом английские лучники стреляли и стреляли без перерыва, превратив небо над головами атакующих в стремительно летящий смертоносный рой.

Конница стала гибнуть, не добравшись до цели.

В великом смятении, пригибаясь почти до сёдел, рыцари вразнобой, суматошно, разворачивали коней. Те сшибались, то задами, то мордами, пятились, взмывали на дыбы, ржали, выгибая шеи, наконец, развернулись и врезались прямиком в подошедшую первую баталию. Кто-то пытаясь остановиться, натягивал изо всех сил поводья и заваливался вместе с конем, подсекая скачущих сзади. Другие налетали прямо на пеших, и те падали, словно столбы, увлекая за собой ещё двух, трёх… Жидкая грязь мгновенно просачивалась под шлемы, забивая решётки и щели так, что нечем было дышать. Если кому-то из рыцарей и удавалось извернуться на спину, то встать они все равно уже не могли. Из-за большой скученности и малого пространства тем, кто ещё оставался на ногах и рвался вперед, ничего не оставалось, как шагать по телам уже павших. И рыцари буквально топили своих же товарищей в этом вязком Азенкурском поле.

Оскалив зубы, Генри Монмут следил с центральной части холма, на котором закрепилось английское воинство, за копошащимся стальным монстром, медленно ползущим к его укреплениям. Ноздри его нервно подрагивали, побелевшие от азарта глаза не пропускали ни единой мелочи в происходящем, руки нетерпеливо сжимались и разжимались на рукояти меча… Как только остатки первой колонны подошли достаточно близко, он поднял этот меч, давая сигнал к рукопашной, и, сбросив свой расшитый плащ на руки подскочившего пажа, одним из первых бросился в атаку.

Острые колья английских укреплений раскроили, и без того узкое поле, на три части. Наступающие рыцари стремились прорваться к центру, которым, как водится, командовали люди именитые, способные дать за себя огромный выкуп, и где блистала золотом королевская корона. Из-за этого между центральными укреплениями образовалась такая давка, что некоторые рыцари, вдавленные в гущу боя подошедшими сзади, не имели возможности даже поднять свое оружие. В ход пошли «пощады» и короткие секиры. Закованные в сталь кулаки, как от мух, отбивались от лучников, часть из которых, вооружившись кинжалами и заостренными кольями, присоединилась к бою. В легкой обуви, а то и вовсе босые, они без труда карабкались по грудам неповоротливых тел и с лёгкостью наносили удары в самые уязвимые места на доспехах – возле шеи и на лице. Герцог Бретонский, получив такой удар сквозь щели своего шлема, рухнул, как подкошенный на захлебнувшегося грязью королевского виночерпия Жана де Краона и тут же был буквально погребён ещё несколькими телами, упавшими сверху. Наверное, в эту минуту он горько пожалел о том, что, вняв уговорам герцога Бургундского, сделал всё, чтобы подкрепление, идущее через его земли, опоздало под Азенкур…

– Йорк! Йорк! Иди на меня! Выходи ко мне, Йорк! – кричал на левом фланге Шарль д'Альбре, еле перекрывая голосом визгливое ржание коней, беспрерывный зуд спускаемой тетивы на луках, звон стали и сиплое рычание дерущихся. – Выходи и дай мне вырезать твоё поганое сердце!

Юркий английский лучник метнул в коннетабля заостренную пику, но тот, не глядя, отмахнул её мечом. И не успел ещё отрубленный наконечник долететь до земли, как Ла Брюс, бившийся рядом, широким круговым размахом секиры перерубил и лучника, и какого-то рыцаря, поднявшего свой меч для удара.

– Моё сердце ещё отобьёт твои последние минуты! – прорычал Йорк, прорываясь к д'Альбре.

Оруженосец герцога с лицом страшным от крови и грязи, следуя за своим господином, весело оскалился, и отбросил заградившего им дорогу французского рыцаря на укрепления. Рыцарь захрипел, дернулся было вперёд, но тут на него упал ещё один убитый, буквально нанизав первого на острый кол.

Шарль д'Альбре с криком выдернул ногу из-под какого-то мертвого тела, обеими руками обхватил рукоять меча и нанёс удар. Лезвие процарапало Йорку нарамник и оплечье шлема, но большого ущерба не нанесло. Герцог отклонился, замахнулся для ответного удара, и тут коннетабль, почти не целясь, ткнул его прямо под нижний край панциря. Меч вошел в незащищенное тело до половины, и этого оказалось достаточно. Герцог покачнулся, попытался нанести-таки свой удар, но лишь плашмя уронил меч на подставленный щит д'Альбре и повалился к ногам оруженосца…

На правом фланге маршал Бусико, с хладнокровием опытного воина бился, привалясь спиной к груде мертвых тел. Его уже несколько раз тяжело ранили, но даже истекая кровью, Бусико тянул до последнего. Улучив момент, глазами, перед которыми всё уже стало расплываться, он осмотрел поле боя, увидел в отдалении неуклюже ковылявшую баталию герцога Алансонского и понял, что силы его иссякли.

– Всё! – прохрипел маршал и поднял вверх руку без меча. – Всё… Сдаюсь.

Его противник отступил на шаг. Опустив оружие, дал понять окружающим, что здесь бой закончен.

– Извольте отойти за укрепления, сударь, – приказал он, тяжело дыша, и кое-как отсалютовал мечом. – Вы пленник Ричарда Вира…

Стянув с головы шлем, маршал пошел с поля боя. Он старался не думать ни о чём, кроме одного – как бы уйти с достоинством, не хромая, не скользя, не падая. Но зрелище, которое открылось ему в английском тылу, было так же неожиданно и страшно, как и само сражение.

Сотни пленных, израненных, искалеченных, кто привалясь к деревьям, кто просто лёжа прямо в грязи, хмуро и обреченно ожидали своей участи, стыдясь поднять друг на друга глаза. Среди них маршал увидел командира авангарда Жана де Бурбон – одного из сыновей старого герцога, посвящавшего его в рыцари. Жан тоже заметил маршала. Дернулся было ему навстречу, но наступил на раненную ногу, из которой сочилась кровь, охнул и повалился на колено. Перед глазами Бусико поплыли тёмные круги. Все звуки внезапно стихли, и последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание, был целый холм оружия, отданного пленными.

Генри Монмут бился холодно и яростно под прикрытием двух оруженосцев, герцога Глостера и Майка Ла Поля, 3-го графа Саффолка. Гора мёртвых тел перед ним множилась, и король поднимался по ней, словно по лестнице, вознося свой золотой венец высоко над полем, так, чтобы видно было издалека. Брат Хэмфри сражался рядом бесшабашно и беспощадно. Его рука не дрогнула ни на минуту даже когда наносила смертельный удар Эдуару де Бар – старшему брату епископа Лангрского, выкуп за которого мог стоить половины всех его владений. Французский герцог, яростно пробивавшийся вперёд, даже охнуть не успел, как оказался лежащим на холме из тел воинов, убитых ранее. Оруженосцы Глостера завершили дело, добив беднягу булавами. Брат Эдуара Жан, с отчаянным криком запоздало бросился на помощь, но пал и сам, пробитый с одной стороны мечом Ла Поля, а с другой копьём безвестного английского лучника.

К тому моменту, когда на место боя подошла вторая баталия, перед английскими укреплениями уже не осталось свободного места. Всё пространство занимали груды человеческих тел, закованных в железо, где под слоем мертвых задыхались ещё живые; лошади с переломанными ногами, страдальчески поднимающие к небу изогнутые шеи, и трупы тех, кто захлебнулся грязью, так и не вступив в сражение…

Новая баталия принесла на алтарь этого боя новые жертвы.

Врезавшись в самую гущу сражающихся, герцог Алансонский рубил себе дорогу только к одной цели – к золотому венцу Генри Монмута. Тяжелый щит был отброшен ещё по дороге, себе же под ноги, чтобы не завязнуть в липкой грязи за шаг до боя, и теперь, без его прикрытия, приходилось туго. Но герцог, словно заговорённый, успевал отбивать удары сразу с нескольких сторон, не обращая внимания на мелкие уколы и случайно нанесенные раны. Да ещё находил при этом силы выкрикивать оскорбления в адрес английского короля.

Оруженосцы Монмута хотели было прикрыть своего господина, но он растолкал их, прямо с ходу бросаясь на Алансона. Удар, обрушенный им на голову герцога, разрубил бы стальной шлем пополам, не успей Алансон увернуться. Сам же герцог, так яростно пробивавшийся к королю, только теперь почувствовал, насколько ослабел из-за бесчисленных кровоточивших уколов, на которые до сих пор не обращал внимания. Сцепив зубы от досады на собственное бессилие, он вложил всё, что у него осталось, в последний отчаянный замах. Меч молнией свистнул в воздухе, но в последний момент, раненная перед тем рука дрогнула, и удар получился слабее, чем ожидалось – шлем остался цел, потеряв лишь часть золотого украшения. Герцог же, завалившись вслед за своим мечом, на второй удар уже не поднялся.

Отчаянно закричав, он поднял вверх ослабевшую руку.

– Сдаешься? – прорычал нависая над ним Монмут.

Приставив «пощаду» к шлему противника, он весь трясся, готовый воткнуть этот гибкий клинок прямо в щели забрала, и герцог снял шлем, чтобы его еле слышный ответ хотя бы читался по губам в этом адском шуме. Но тут Саффолк, который видел, как Алансон замахивался, прорвался, наконец, к своему королю и, долго не размышляя, раскроил герцогу череп короткой секирой.

В то же самое время Хэмфри Глостер, пожелавший захватить в качестве трофея одно из французских знамён, увлёкся, оторвался от своих оруженосцев, слишком глубоко врезался в гущу противника и, оказавшись фактически окружённым и без прикрытия, пропустил несколько ударов. Стрела, пущенная арбалетчиком второй баталии, пробила панцирь и заставила его упасть. Глостер беспомощно взмахнул руками, понимая, что подняться ему не дадут. Что есть силы он закричал, но слабый голос утонул в шуме боя…

От немедленной смерти герцога спасала лишь гора мертвых тел, им же самим здесь и положенная, но французы напирали. Только что потерявшие своего командира, они вряд ли бы задумались о выкупе, разрывая Глостера на части.

– Руби их! – заорал Монмут, круша мечом спины смыкавшихся вокруг герцога французов. – Глостера не отдам!!!

В один гигантский прыжок он оказался возле брата, прикрыв его, словно хищная птица, обороняющая свое гнездо. И пока оруженосцы к ним пробивались, король защищался один, отбрасывая врагов с двух рук – мечом и секирой, выдернутой из головы Алансона.

– Всех..! За Глостера! И пленных не брать!!!

От кислого запаха крови, конского и человеческого пота, от мокрой стали и скрежета оружия голова Монмута пошла кругом. Совершенно обезумевший, готовый зубами вырвать у Судьбы победу на этом поле, он сам, под прикрытием нескольких командиров, оттащил тело брата подальше от сражения, передал его подбежавшим слугам и собирался снова ринуться в бой.

Но тут в тылу, в заброшенном монастыре, внезапно и тревожно, забил колокол…

И от задних рядов, где часть лучников караулила пленных, по флангам, а потом и ближе, полетело перекличкой от солдата к солдату: «Король мертв!», «Наш Гарри пал!»…

* * *

Полутора часами раньше, видя, что дело совсем плохо, местный сеньор Исамбар д'Азенкур, с небольшой группой своих вассалов проскакал от поля боя в сторону Азенкурского замка.

– Мы не на турнире, господа! – кричал он по дороге. – Соберем рабов и обойдем Монмута с тыла! Здесь уже не до правил!

Хорошо зная эти места, он рассчитывал пробраться через лес, чтобы отбить и освободить пленных, и ради этого готов был прибегнуть даже к помощи простолюдинов.

Много времени сбор крестьян не занял. Те и без того уже вооружались чем могли, потому что прекрасно понимали, какой бедой обернётся для них завтра сегодняшняя победа англичан. На телегах, а кто и просто бегом, они последовали за своим господином. И очень скоро, знакомыми тропами этот наспех собранный партизанский отряд обошёл противника по флангу и выскочил прямо к заброшенному монастырю, где стоял английский обоз.

Здесь сражение было коротким. Не ожидавшая ничего подобного охрана, не успела даже схватиться за оружие…

Грабить обоз Исамбар не дал.

Взобравшись с парой своих дворян на колокольню, откуда были видны и сражающиеся, и пленники, он попытался оценить обстановку.

Увы, картина им открылась безрадостная. Пленных охраняло около двухсот лучников. Удобства ради, они часть рыцарей загнали в тесный деревянный сарай, стоящий на отшибе, остальных, даже тяжело раненных, поставили на колени, и в длинных вереницах коленопреклоненных, понурых людей зияли теперь провалы – кое-кто упал, потеряв сознание.

– Английское быдло, – прошипел сквозь зубы д'Азенкур. – Жаль нас мало, не то посадили бы самих в этот сарай, на цепь, на колени.., и вход бы забили…

– Смотрите, мессир, – воскликнул один из дворян, указывая на поле битвы, – вон там, по центру, кто-то бьётся в золотом венце. Как думаете, это их король?

– Не знаю, – покачал головой д'Азенкур, – я его не видел… Может обманка?

– А рядом тоже кто-то определенно знатный… Ого, кажется, упал! Неужели сражен?.. А этот, в золотом венце… Смотрите, как он бьется за того, упавшего… Точно! Не этот, а тот король! Старый трюк – они поменялись! Но, если их король сражен, тогда…

Исамбар д'Азенкур долго размышлять не стал.

– Звоните в колокол, – приказал он. – Звоните и кричите, что Монмут пал!

Дворяне удивленно посмотрели на своего господина.

– Но нас не услышат.

– Услышат пленные. Это даст им шанс…

Крики с колокольни и звон набата разнеслись далеко по округе. Было видно, как многие пленные с надеждой подняли головы. Кое-кто даже встал на ноги, крича что-то охране и указывая рукой в сторону монастыря. Те забегали, завертели головами, и, следом за колокольным звоном, понеслась к рядам сражающихся весть: «Монмут погиб!»…

– Что это? Откуда?

Не обращая внимания на летящие стрелы, король Генри взбежал на самую высокую точку обороняемого холма. Обострившимся взором он мгновенно охватил всё – и смятение в собственных рядах, и дрогнувших в безумной надежде пленных, и растерянность охраны.

Нет! Отдать так, по-глупому, победу, которая сама шла в руки, было никак невозможно!

– Эрпингем! – заорал он в злом отчаянии – Какого черта?!!! Я жив! Немедленно разобраться!

Запыхавшийся Эрпингем подбежал к Монмуту.

– Клопток уже поспешил туда, ваше величество… Уверен, это какая-то уловка… Возможно, хотят освободить пленных. Надо бы усилить охрану, их слишком много.

– Я не могу выводить людей из боя! – рявкнул король.

Безумными от злости глазами он обвел весь фронт сражающихся. Вот она, победа! Почти победа.., и сейчас никаких неожиданностей быть не должно!

– Перебейте их…

Эрпингему показалось, что он ослышался.

– Перебить? Кого?

Монмут подступил к нему почти вплотную.

– Пленных, милорд. Я не намерен держать за спиной целую армию, способную взбунтоваться. Оставьте только принцев и знать, остальных перебейте!

Побелевший командир лучников отступил на шаг.

– Ваше величество, никто из рыцарей этого не сделает.

– Тогда пусть глотки им перережут твои лучники! – снова заорал Монмут. – Это приказ, милорд! Приказ короля. Извольте выполнить!

Третья баталия французов вступила в бой, так толком и не собравшись. Бретонское подкрепление не подошло, зато подоспели сведения об ужасе, творящемся на поле боя, и Антуан Брабантский приказал выступать незамедлительно, своими силами.

Как был, без доспехов и знаков различия, нацепив на себя только одолженный у герольда камзол, молодой герцог помчался в бой, горя желанием, хоть как-то исправить положение. Щит он тоже подхватил по дороге, но, к сожалению, не самый прочный – обычный дешевый «экю» – и вынужден был сбросить его при первых же ударах противника, которые легко раскололи ненадёжную защиту надвое. Пришлось, прямо в бою, отцеплять от седла палицу, но щегольской шарф, привязанный к её основанию, обмотал цепь, запутавшись в кольцах, и не давал возможности вооружиться. Герцог отвлекся всего на секунду, и этого хватило, чтобы с десяток лучников окружили его коня и стащили бедного Антуана на землю.

Камзол герольда сыграл злую шутку. Понимая, что за простого посыльного хороший выкуп не дадут, английский лучник просто перерезал герцогу Брабантскому горло…

Чуть позже погиб и Филипп Нэверский, под которым убили лошадь. Упав вместе с ней, он сумел вскочить на ноги и даже пробежал, сражаясь, несколько шагов с болтающимся на одном плече камзоле, украшенном гордым Бургундским гербом. Стрела угодила прямо во взметнувшегося золотого льва, навеки приколов его к телу графа, но слабеющий Филипп все же отбил несколько ударов, рвущихся к нему английских рыцарей, и даже успел пронзить мечом самого Саффолка.

Но силы были неравны. Не желая ни плена, ни мук, ни бесчестья, Филипп бросился на собственный меч, когда понял, что дела его безнадёжны….

Вскоре и вся третья баталия разделила участь первых двух…

А в английском тылу уже пылал гигантским костром сарай с пленными, на которых пожалели стрел. И спешно добивали других, пощадив лишь наиболее знатных…

Рыцарство погибло.

Монастырский колокол давно стих. Расстрелянные из луков Исамбар д'Азенкур и его вассалы лежали под колокольней грудой переломанных тел. Их крестьяне давно разбежались, даже не тронув английского обоза…

К концу дня сражение под Азенкуром было безнадежно проиграно Францией.

На закате, все ещё не отошедший от боя Генри Монмут, снова объезжал свои войска.

На нем не было мантии, расшитой лилиями и леопардами, позолоченные узоры доспехов скрыла грязь, по которой рисовала новые узоры стекающая чужая кровь, но золотой венец, по-прежнему гордо сидел на шлеме, слегка примятом ударом герцога Алансонского. И войско, уже не молчащее, не бледное и не напуганное, приветствовало своего короля громкими криками.

– Сегодня ночью я усердно молился, как и все вы, – сказал Монмут. – И Господь озарил меня пониманием. Все невзгоды, что выпали нам до сегодняшнего дня, были всего лишь испытанием веры. Веры в законность наших прав на эту землю. Сомневающийся мог погибнуть, но я не сомневался! Я был твёрд до последней минуты, и верил так, как не верил ещё никогда! И, видите, сама земля помогла нам сегодня!

В ответ к багровому закатному небу взмыло бесчисленное количество плетёных шапок – король Генри потерял в этом бою не более четырёхсот человек.

– А вы говорили, что они плохо вооружены, больны и босы, – обратился он к своим командирам. – Французская кровь пропарила ноги моих лучников не хуже какой-нибудь микстуры в подогретой воде и до Кале мы все теперь дойдём здоровыми…

Он спешился перед погибшими, почтительно уложенными на ткани, снятые с шатров, опустился на колено перед Йорком и Саффолком. К месту же, где стояли оставшиеся в живых знатные пленники, король подъехал в последнюю очередь.

Маршал Бусико, Луи Орлеанский, умирающий Робер де Бар, Клод де Бовуар, Жан де Бурбон и многие, многие другие, раздавленные, униженные, но более всего потрясённые кровавой расправой над цветом французского рыцарства – все они стояли на коленях со связанными за спиной руками и молились во спасение душ своих товарищей.

Генри Монмут долго и молча смотрел на них. Потом тронул поводья своего коня…

– Желаю ужинать, – объявил он, презрительно осклабясь. – Хоть даже и сырыми овощами с окрестных огородов. Но ужинать желаю, как король-победитель – за пиршественным столом и с прислугой. В моём войске прислуги нет, так пускай служат они – эти пленные. И на коленях! По грязи… Я слышал, они это любят.