Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Однако, следующее письмо от Танги, как и все другие письма, герцогиня смогла прочитать только в середине лета, когда, заразившись от Луи, сама еле-еле вернулась к жизни. И первое, о чём она узнала, был захват Монмутом Понтуаза, что не просто открывало дорогу на Париж, а фактически являлось открытой дверью в столицу!

«Надо немедленно договариваться… Немедленно! И ублажать Бургундца, как угодно, лишь бы выхлопотал для нас время…» – думала мадам Иоланда, вскрывая письма из Пуатье.

«Ваша болезнь наделала здесь изрядного переполоха, – лаконично сообщал Дю Шастель оставляя за скобками то, как, узнав о болезни мадам Иоланды, сам рвался в Анжери не уехал только потому, что Ла Ир взял его, едва ли, не под арест, а поспешивший к матери Рене пообещал сообщать о каждом вздохе герцогини. – Кое-кто решил воспользоваться этим и начать переговоры без Вас. Но теперь уже герцог Бургундский сам перенёс встречу. Сослался на неотложные дела в Дижоне, потом на необходимость своего присутствия на строительстве оборонительных сооружений под Парижем… Однако, Вы прекрасно понимаете, что причина этому одна – герцог хочет встречи только с Вами…»

К письму прилагался отчёт от мессира Ла Ир, в котором тот заверял герцогиню, что «господин Ла Тремуй ни в чём предосудительном замечен не был, на встречу с герцогом Бургундским ехать отказался по причине открытой неприязни, зато весьма полезен бывает его высочеству советами и добрым словом».

«Умоляю Вас, Танги, удержите Шарля от необдуманных поступков! – писала в ответ герцогиня слабеющей от усилий рукой. – Мой сын почти здоров. Я тоже очень скоро встану на ноги… Заставьте принца вспомнить свою давнюю привязанность к Вам ивстаньте между ним и Ла Тремуем!».

Разумеется, Дю Шастель старался… Но с каждым новым письмом из Пуатье или Бурже, куда двор дофина то и дело переезжал, становилось понятно, что болезнь отняла у мадам Иоланды не только здоровье. Отсылая в Анжер свои длинные встревоженные послания, Шарль беспокоился лишь о самочувствии «любезной матушки», но советов уже не спрашивал, объясняя это, поначалу, нежеланием её обременять, а потом и вовсе безо всяких объяснений. И, если бы не письма Дю Шастеля и Рене, спешно отосланного обратно, ко двору дофина, её светлость не имела бы никакого представления о том, что происходит…

К середине августа мадам Иоланда почти совсем поправилась.

Не слушая ни сына, ни лекаря, снова засобиралась к дофину. Но пагубная привычка писать письма по ночам, при открытом окне сыграла с ней злую шутку. Внезапно обрушились холода, и простуда, усугубленная перенесённой болезнью, снова уложила герцогиню в постель. Правда на срок небольшой, поэтому в своем последнем письме к Шарлю её светлость клятвенно заверила, что «непременно приедет двенадцатого сентября».

Монтеро

(сентябрь 1419 года)

– Решайтесь, ваше высочество! Вы должны, наконец, решиться! Герцогиня приедет только двенадцатого – это удобный повод назначить встречу на десятое!

Де Жиак нависал над Шарлем, настойчиво и упрямо, как неотвратимость того, на что он подбивал Дофина.

– Другого такого случая не будет, ни для вас, ни для меня!

– Знаю!

Огрызнувшись, Шарль снова принялся зло обкусывать ногти на руке, изредка бросая косые взгляды то на скромно стоявшего в сторонке Ла Тремуя, то на Гийома де Барбазан, призванного де Жиаком оказать поддержку своим требованиям.

Решение предстояло принять очень сложное, очень опасное, но, как представлялось Шарлю, совершенно необходимое.

Ненавистный Бургундец на переговорах в Пуальи де Фор вёл себя исключительно нагло, со своим обычным высокомерием, которое особенно заметно проступало на фоне того презрения, которое герцог испытывал, как к самому дофину, так и к его парламенту, и которое он совершенно не скрывал. Вроде бы согласился с новыми условиями договора, предложенными ещё мадам Иоландой, но нашёл повод придраться почти ко всем пунктам, включая даже тот, где его фактически соглашались признать, как временного регента в обход королевы. Весьма условный формальный мир герцог заключил с видом человека, делающего одолжение, а в конце насмешливо поинтересовался у дофина, почему, дескать, не видно его матушки, что для всех присутствующих прозвучало более чем двусмысленно. Ведь и о королеве в ходе переговоров не было сказано ни слова, как будто на свете не существовало ни её самой, ни её регентства.

Взбешённый Шарль, который за спиной герцога постоянно видел окровавленное лицо Бернара д'Арманьяк, вернулся в свои покои, готовый крушить всё подряд! И бешенство это не улеглось даже за те недели, когда Бургундец, под всевозможными предлогами, уклонялся от новой встречи.

– Он ждёт герцогиню Анжуйскую, – нашёптывал в эти дни не отходивший ни на шаг Ла Тремуй. – Значит, что-то всё-таки было… И, как ни печально это признавать, её светлость затевала, или затевает какое-то действо за вашей спиной, иначе, зачем было герцогу так явно готовить почву для второй встречи? Разве недостаточно было одной?..

Говоря это, господин де Ла Тремуй уже ничего не опасался. Тонкими, неуловимыми намёками он посеял в группировке, составившейся против влияния герцогини, уверенность в том, что её светлость ведёт двойную игру, одной рукой восстанавливая дофина против герцога, а другую протягивая англичанам и тому же герцогу, чтобы защитить своё Анжу. «Никто не знает, насколько её сын болен на самом деле, – шептал в узком кругу единомышленников де Жиак, охотно „уловивший“ эту идею. – Но мадам герцогиня дама предприимчивая и уже не раз доказывала, что может обвести вокруг пальца и врагов, и друзей, если это будет нужно для процветания её герцогства. Я, например, нисколько не удивлюсь, когда мне скажут, что своего мужа, короля Сицилийского, она попросту отравила, чтобы снять подозрения в убийстве принцев со всего семейства…»

Сам дофин о подобных разговорах, конечно же, не знал. Но, испытав забытое было унижение перед надменным лицом герцога Бургундского, он вдруг почувствовал обиду на «матушку», которая оставила его одного в такой тяжёлый момент. И охотно склонил свой слух к нашёптываниям Ла Тремуя, тем более, что высказанные им подозрения всё больше и больше подтверждались. То герцог затягивал встречу, в соответствии с болезнью мадам Иоланды, то посланные им дворяне или юристы, которым надлежало заниматься только условиями договора, использовали каждый удобный случай, чтобы узнать о здоровье её светлости и поинтересоваться её планами после выздоровления…

Наконец, дата приезда герцогини определилась, и Жан Бургундский тут же согласился на новую встречу. Правда, согласие свое изложил в такой форме, что ярость, охватившая дофина, переполнила-таки чашу его терпения!

Да и не только его…

Герцог, явно издеваясь, предлагал встретиться, ни больше, ни меньше, как в Монтеро-Фот-Йон. А если быть совсем точным, в замке Катрин де Иль-Бошар, своей нескрываемой ни от кого любовницы и жены господина де Жиак. «Полагаю, в этом месте договариваться будет приятно всем», – насмехался он. При этом, и весь тон письма был выдержан в уверенно-хозяйской манере уже почти короля.

– Оскорбление, нанесённое мне, рикошетом бьёт и по вам, ваше высочество, – заявил, еле сдерживая свое негодование де Жиак. – И смыть его я теперь должен не только, как обманутый муж, но и как преданный слуга своего господина…

– В вопросах чести любой расчёт недопустим и унизителен, – вторил ему Лангедокский «рыцарь без упрёка» де Барбазан. – Такое смывают лишь кровью…

– И они правы, ваше высочество, – нашёптывал втихомолку Ла Тремуй. – Здесь не нужны даже советы её светлости, поскольку планы, которые она вынашивает, могут не предусматривать убийства герцога. Но мы-то с вами знаем, насколько опасен и коварен бывает Бургундец, когда рвётся к цели. Он уже навязал всему миру своего папу, а теперь хочет навязать и вам, и всей Франции, жизнь, которой никто не хочет! Сначала он сделает послушной герцогиню, пригрозив расстроить её дела, поскольку, Бог весть, что ему о них известно. И тогда уже никто из вашего нынешнего окружения не сможет достойно вас защитить. А потом добьётся отмены наследственных прав, оставив вам, в лучшем случае, бесполезную роль младшего сына, или, не дай Господи, объявит вас незаконнорожденным!

– Но убийство…

– Оно вас спасёт! А заодно спасёт и герцогиню Анжуйскую, и смоет пятно позора с вашего ближайшего соратника!

Ла Тремуй приблизил губы к самому уху дофина.

– Убейте герцога, принц. Так вы явите всему миру и свою независимость, и способность отстоять собственную честь…

Честь, честь, честь…

Это слово преследовало Шарля все последние дни!

Честь и достоинство – то, чему всегда учила мадам Иоланда. Матушка. Первый человек на свете, давший ему оба эти понятия «потрогать»… Нет! Он не будет тревожить её просьбами дать совет! Он и без того чувствует, насколько ему делается легче примысли о том, что проклятый герцог перестанет дышать одним с ним воздухом! А потому…

– Решайтесь, принц!

– Да, да, да!!!

Ранним утром десятого сентября к Йоннскому мосту, что возле Монтеро, подъехала группа всадников. С другой стороны, той, что ближе к замку, уже дожидалась другая группа, которая, завидев первую, медленно двинулась навстречу. Поднятые на пиках и бьющиеся на осеннем ветру флажки, словно соперничали и угрожали друг другу. С одной стороны, той, что ближе к замку, чёрный бургундский лев на золотом фоне, а с другой, вызывающе-королевские лилии на синем. Дофин Шарль прибыл на встречу, подняв на штандарт герб отца.

– Он что, пугать меня этим вздумал? – с усмешкой пробормотал Бургундец Антуану де Вержи, ехавшему во главе его свиты. – Или пытается таким образом доказать, что является законным наследником?

Де Вержи тихо засмеялся.

– Он это и так доказывает собственной глупостью, ваша светлость.

Бургундец фыркнул, а потом, запрокинув голову, расхохотался.

В ещё не развеявшемся утреннем тумане этот хохот прозвучал как-то особенно громко, по-хозяйски, словно смеющийся упивался каждым мигом происходящего.

Группа всадников, подъезжающая с другой стороны, остановилась.

– Выбудете говорить с ним, ваше высочество, или нам напасть сразу? – спросил де Жиак.

– Мне с ним говорить не о чем, – посиневшими губами выговорил дофин.

Его бил озноб. Осенняя сырость, перемешанная со страхом и азартом, пробралась до самых костей, и никакими мехами нельзя было унять дрожь, идущую изнутри.

– Въедем на мост, – приказал Шарль.

Ненавидимое лицо герцога Бургундского приближалось, выступая из тумана и делаясь всё чётче и чётче. Дофин видел только его. Только эти надменные глаза, прикрытые тяжёлыми веками сильнее, чем обычно, потому что герцог смеялся… Он хохотал открыто и нагло над слабостью Шарля, над его бессмысленным детством и над непонятным будущим. Над страхом, над неуверенностью, над тем, что вот сейчас прихлопнет его, как муху, потому что уверен в своем праве, а ещё в том, что сумеет удержать единственную руку, способную Шарля защитить…

– Ваше высочество, – поклонился герцог, не снимая шляпы, – рад, что вы не проспали… Господин де Жиак сам пригласит нас в замок, или это сделать мне?

Никто не ответил.

Только хлопанье флажков давало понять, что время движется.

В группе дофина ждали сигнала, но сам он, словно окаменел. Приближался момент первого в его жизни решения! Момент истины, после которого жизнь уже не будет прежней зато в ней станет на одного презирающего меньше. И дофин, не отдавая себе отчёта, почему так поступает, медлил, растягивая эту минуту абсолютной власти. Напряжение вокруг росло, как пьедестал, поднимая его над этим мостом, над обыденностью, над прожитой жизнью, и над этим хохочущим герцогом…

– Ваша светлость.., – забормотал, почуявший неладное де Вержи.

Но тут рука дофина, судорогой сведённая на поводьях, вдруг разжалась. И словно разжалась какая-то пружина внутри. Озноб исчез.

– Убейте пса, – приказал Шарль.

Он не видел, кто бросился на герцога первым. Не видел, кто ранил де Вержи. Он по-прежнему не отрывал взгляда от глаз, над которыми сначала удивлённо взметнулись тяжёлые веки, а потом их пронзили поочередно боль, недоумение, отчаяние и, наконец, смерть.

Герцога убивали секирами. По договоренности. Точно так же, как когда-то убили Луи Орлеанского, и в память о графе Бернаре, безуспешно пытавшемся законным путём призвать к ответу убийцу. И только когда в кровавом месиве ничего не стало видно, Шарль прикрыл затяжелевшими веками свои глаза и, повернув лошадь, поехал прочь.

Весь заляпанный кровью, де Жиак выдернул секиру из перерубленной руки герцога.

– Ла Тремуй, – крикнул он предусмотрительно жавшемуся в стороне царедворцу. – Поезжайте в замок, скажите, чтобы никого не ждали. Я не могу в таком виде показаться перед женой…

Ла Тремуй дважды повторять приказание не заставил. Брезгливо подобрав край накидки, он галопом промчался мимо остатков бойни и, не глядя, кто и как добивает герцогскую свиту, поспешил в замок.

Ворота перед ним опустили сразу, едва заслышали крики «Беда!», с которыми Ла Тремуй проехал через внешний и внутренний двор. Но, когда он вбежал в замок, дорогу ему преградил управляющий.

– Кто вы, сударь? Назовите себя, иначе я не пущу вас дальше!

– Я приехал сказать, что герцога Бургундского только что убили на Йоннском мосту! – задыхаясь прокричал Ла Тремуй.

Тут же, на верхней галерее послышался стон и звук упавшего тела.

Управляющий бросился к лестнице, а следом и Ла Тремуй.

Вверху уже причитали и охали какие-то дамы, снизу бежали ещё слуги, но Ла Тремуй, ступив на галерею, никого и ничего больше не видел. Схватившись рукой за перила он не мог оторвать глаз от лежащей в обмороке женщины невиданной красоты и с ужасом понимал, что с ним случилось худшее, что может случиться с ловким придворным интриганом…

Словно в отместку за причастность к только что совершённому убийству, Судьба заставила его сразу и навсегда полюбить Катрин де Иль-Бошар…

Через два дня, каменная от гнева мадам Иоланда слушала бесполезные оправдания Шарля и трусливо уверенные в своей правоте объяснения его парламента, даже не пытаясь предугадать, какие беды свалятся теперь на их головы.

Изменить ничего уже было нельзя. Случилось, как страшное, так и самое страшное. Будущий король Франции запятнался худшим из всех грехов, и теперь герцогиня чувствовала себя так, словно оказалась на краю пропасти.

Конец первой книги

8.07.2015