Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Изабо кисло улыбнулась.

– Причина, по которой я, мой супруг герцог Анжуйский, и все эти господа решились вас побеспокоить, хорошо всем известна, поэтому я не стану утруждать ваш слух её повторением…

Королева неопределённо дернула плечом. «Вот возьму, да и откажу тебе прямо сейчас», – подумала она в раздражении.

– … Я только желала бы продемонстрировать наше уважение и получить у вашего величества одобрение тем дарам, которые принц Шарль получит от дома Анжу в том случае, если мы сегодня придём к согласию.

По знаку герцогини двери в зал распахнулись, и двое слуг внесли столик, накрытый дорогой сицилийской парчой. Следом за ними пажи под руководством стройного дворянина бережно и плавно пронесли тяжёлый по виду ларец, установили его на столик и с поклонами разошлись. Дворянин же, порхнув вокруг столика, как танцор вокруг дамы, ловко отщёлкнул замки на ларце и поднял крышку.

Королева встала, как во сне.

О, да! И сверкающий графин, и золотая чаша, утопленные в бархатных недрах сундучка – всё это было великолепно, роскошно, дорого! Пожалуй, даже слишком дорого для её Шарля… Но ценность подарка неизмеримо возросла – просто взлетела до небес – потому что представил его, не кто иной, как любезный сердцу шевалье де Бурдон!

Дрожа от восторга королева подошла к ларцу.

– Какая красота, – проговорила она, глядя в лицо шевалье.

Его крепкие руки все ещё придерживали крышку, и Изабо чуть не застонала, представив, как могли бы они обнимать её! Бережно, пылко, с ежеминутно нарастающей страстью – до дрожи и грубости, которая в эти минуты так простительна, что обижает лишь ее отсутствие…

– Взгляните же на это, господа!

Голос королевы ослабел, глаза очень кстати затуманились – подарок в самом деле был хорош! Изабо обернула сияющее лицо к придворным, и все тут же придвинулись к столику и затоптались вокруг него, всплескивая руками, заглядывая через крышку и восхищенно прищёлкивая языками.

– Вы, герцогиня, в который уже раз, удивляете нас щедростью и вкусом, – проговорила королева.

Она великодушно отошла в сторону, чтобы не мешать остальным осматривать подарок, и мадам Иоланда, поблагодарив низким поклоном, отошла следом.

– Смею ли я считать такой лестный отзыв от вашего величества предварительным согласием?

О, Господи! Опять она об этом!

Королева даже сморщила носик, ничуть не таясь.

Охота же этой герцогине говорить о скучном именно сейчас?! В такой момент, когда тело Изабо готово обмякнуть и опасть, словно сброшенная у постели одежда… Толпа придворных возле ларца совершенно заслонила шевалье де Бурдона, но, как зверь, учуявший добычу, королева каждой своей частью ощущала его присутствие в зале.

– Право не знаю, герцогиня, – пожала она плечами, – вы сделали такой подарок… Ей Богу, мой Шарль его не стоит.

– Ваше величество не хочет оставаться в долгу? – шутливо спросила герцогиня, сделав вид, будто не приняла слова Изабо всерьёз. – В таком случае, у меня есть одна приватная просьба, исполнив которую, вы уравновесите разницу.

– Что за просьба?

Мадам Иоланда обернулась на толпу возле ларца и, став к ней спиной, понизила голос.

– Не уверена, что вы заметили молодого человека, который представил мой дар, но, с недавнего времени, я принимаю некоторое участие в его судьбе, и очень бы хотела представить шевалье вашему величеству.

У Изабо перехватило дух.

– Зачем? – спросила она негнущимися губами.

– Видите ли, мадам, на днях шевалье оказал мне услугу, которую я не могу оставить без ответа. Услуга пустяшная, но, вы должны понять, я тоже не хочу оставаться обязанной…

– Продолжайте, – кивнула Изабо, которой даже не пришлось изображать понимание.

– Дело в том, что служит шевалье у молодого графа де Вертю. В скором времени граф намерен вступить в наследственные права и взять на себя титул и обязанности своего отца герцога Орлеанского. Как вы понимаете, в связи с этим, все должности при его дворе будут пересмотрены, и я боюсь, что дела шевалье де Бурдона сложатся в этом случае не лучшим образом.

– И вы ищете ему место при моем дворе?

– Что вы, мадам! Я бы никогда не осмелилась предложить к услугам вашего величества дворянина, отвергнутого вашим же вассалом. Но, возможно, при дворе короля… Там вакансий всегда хватает.

– О, да, я поняла вас!

Изабо показалось, что грудь её вот-вот лопнет от ликования.

Господи, до чего же умна бывает порой эта герцогиня! Конечно же, только при её дурачке-муже и можно сегодня со всеми удобствами держать такого любовника, как шевалье! Пожалуй, появись при её дворе молодой и красивый новичок, шпионы этого гнусного Арманьяка не дали бы ей и шагу ступить. Но посыльный, являющийся каждый день с вестями о самочувствии короля – это совсем другое дело!

– Сегодня чудесный день, герцогиня! – беззаботно рассмеялась Изабо. – Мы стали почти родственницами и разве могу я вам в чем-то отказать?

– Значит, вы согласны на брак наших детей, – вежливо улыбнулась в ответ мадам Иоланда, не столько спрашивая, сколько констатируя уже свершившееся.

– Ай-яй-яй, ваша светлость, – игриво погрозила ей пальчиком Изабо, – как вы, однако, лукавы! Неужели, хоть на мгновение, вам в голову могла прийти мысль об отказе?

«И не раз», – подумалось мадам Иоланде. Но вслух она только с легким вздохом заметила:

– Как знать, ваше величество, времена сейчас такие ненадёжные… Так я представлю вам шевалье?

Вот так и получилось, что уже на следующий день Лувр был осчастливлен появлением королевы, которая, уже Бог знает сколько времени, не баловала супруга, не то что визитами, но и простым вниманием, выражавшимся когда-то давно в пересылке фальшиво-заботливых записочек из её особняка в эти скорбные покои.

«До чего же удачно все сложилось! – думала Изабо, проходя по галереям нелюбимого дворца. – Кажется судьба мне снова улыбается и жизнь больше не будет так скучна!».

И действительно, кто бы на её месте думал иначе? Королеве снова представилась возможность показать себя и доброй матерью, устраивающей судьбу сына, и преданной супругой, не забывающей «советоваться» с мужем, пусть даже и больным, и заботливой правительницей, пекущейся о судьбе самого распоследнего подданного, и отменной родственницей, не забывающей о просьбах… Разве не затем она явилась сегодня в Лувр, чтобы порадовать супруга известием о предстоящей помолвке его никчёмного сына с дочерью одного из могущественнейших герцогов Франции? И разве не собирается она, между делом, выполнить просьбу самой могущественной герцогини королевства? Господи, да она просто обязана это сделать! И сделает обязательно, потому что лично для себя ей ничего не нужно…

«Вы сможете присылать его ко мне с известиями о вашем здоровье, – мысленно говорила Изабо, вызвав в памяти образ слабо соображающего супруга. – Новое лицо станет для меня лицом надежды на ваше полное и окончательное выздоровление, в отличие от скучных и равнодушных лиц, которые до сих пор меня только огорчали…» И напоследок, как самый веский аргумент, ещё раз о том, что просила за шевалье герцогиня.

Пускай и Шарль, и все, кто трётся возле него, мечтая отделаться от своей королевы, запомнят – она всего лишь печётся о чужих делах!

А дальше…

Но об этом Изабо предпочитала пока не думать.

Всему своё время. И, когда молодой человек нашьёт на камзол геральдические лилии, когда получит официальное право навещать её во дворце, и преданная мадам де Монфор, по тайным коридорам, проведет его в покои к Изабо, та получит свою материализовавшуюся грёзу без примесей воображаемых иллюзий…

«Все будет просто отлично!», – заверила саму себя королева, заходя в приёмную перед покоями короля. И в тот момент, когда Великий управляющий двора растерянно выкрикнул: «Её величество королева!», на лице последней играла самая безмятежная улыбка.

* * *

Шарль осмелился поднять глаза лишь тогда, когда понял, что мать остановилась перед ним.

– Хорошо, что вы здесь, сын мой, – произнесла королева без обычного раздражения в голосе. – Я как раз пришла к его величеству, чтобы говорить о вас.

Вот это новость!

От удивления мальчик растерялся и не сразу сообразил, что ему теперь нужно делать? Обычно мать заговаривала с ним, чтобы поругать за плохо подобранную одежду, за испачканные руки, или ради чего-то подобного. А «сыном» называла и того реже – только на каких-нибудь больших приёмах, перед послами, в последнюю очередь после старших братьев… На одно короткое мгновение в сердце мальчика толкнулась было старая надежда, но тут же и потухла. Слишком поздно ей было воскресать.

– Я вас слушаю, матушка.

Губы Изабо привычно изогнулись. Нет, всё-таки в этом её ребёнке совершенно нет ничего привлекательного. Глаза маленькие, как у отца, волосы какие-то бесцветные и голос тусклый и вялый, словно он не королевский сын, а паж, милостиво взятый из бедной семьи на воспитание… Впрочем, это последнее, ему, кажется, на роду написано.

– Герцогиня Анжуйская желает видеть вас своим зятем, – надменно произнесла Изабо, – и я не вижу причин, мешающих такому союзу. Восемнадцатого числа мы подпишем соглашение, по которому вы, в положенный срок, вступите в брак с Мари Анжуйской, а до того времени будете жить в одном из замков герцога под присмотром мадам Иоланды. Герцогиня берёт на себя тяготы вашего воспитания, Шарль, и вы должны быть послушны настолько, насколько это позволяет ваше положение.

Изабо запоздало подумала, что последняя фраза получилась несколько двусмысленной, но для мальчика она прозвучала, как внезапный раскат грома. Шарль еле-еле удержал на лице безразличное выражение. Судя по тону, его мать, видимо, решила, что отъезд из Парижа будет воспринят им, как подобие ссылки, и, будь его ненависть менее сильна, мальчик бы не упустил возможности показать, как обрадовала его возможность уехать от этого враждебного двора подальше. Но именно эта враждебность и научила Шарля держать свои истинные чувства наглухо закрытыми, чтобы они не стали той самой уязвимой щелью в его доспехах равнодушия, через которую любой враг сможет нанести ощутимый, если не смертельный удар.

– Благодарю вас, матушка, – бесцветно пролепетал мальчик. – Я обещаю, что буду послушным.

И, почти с облегчением, увидел расползающееся по её лицу разочарование. А затем и привычное недовольство.

– Герцогиня – женщина с большим вкусом, – назидательно и немного брезгливо произнесла Изабо. – Я не хочу, чтобы она жалела о своем выборе, глядя на то, как дурно вы выглядите. Вашему воспитателю следует сделать внушение, да и вам самому не мешало бы следить за собой получше.

Стоявший в некотором отдалении Танги дю Шастель густо покраснел. На содержание Шарля выделялось так мало средств, что ему порой приходилось докладывать свои, чтобы иметь возможность купить или заказать вещи поприличней.

– Я буду следить за собой, матушка, – монотонно, как заученный урок, выговорил мальчик. – Спасибо, что так печётесь обо мне.

«Он безнадёжен», – мысленно вздохнула Изабо и, не сказав больше ни слова сыну, с которым вскоре должна была расстаться, двинулась дальше, к покоям короля.

– Прошу вас, мадам, – попытался остановить её герцог де Бурбон, – у короля недавно был приступ, и он, возможно, не совсем готов вас принять…

– Следуйте за мной, сударь, – приказала Изабо, не замедляя шага. – Вы сейчас можете понадобиться. Я уверена, его величество захочет отдать вам кое-какое распоряжение. И учтите.., – она остановилась на мгновение, чтобы дать стражникам возможность распахнуть перед ней двери, – это распоряжение следует выполнить незамедлительно, в считанные дни, чтобы успеть до отъезда герцогини Анжуйской из Парижа.

* * *

Через десять дней, 18 декабря, в присутствии герцога Анжуйского, графа де Вертю и Бернара д'Арманьяк договор о помолвке Шарля Валуа герцога Пуатье и Мари Анжуйской был торжественно подписан. За безумного короля подпись поставил его старший сын, дофин Луи герцог де Гиень.

Все отметили, что королева в этот день была особенно хороша, весела и доброжелательна.

А на день следующий, под искристым морозным снежком, через ворота Сент-Антуанской заставы, сначала проскакала внушительная кавалькада всадников, во главе с герцогом Анжуйским, а следом выехала большая дорожная карета с одним лишь скромным арагонским гербом на дверце. За каретой, как подвязанный хвост, тянулась вереница крытых возков с челядью и широких телег, гружённых сундуками, конской упряжью и завернутой в холсты дорожной мебелью. Сопровождал этот поезд до зубов вооружённый отряд из двадцати пяти верховых рыцарей и сорока лучников на мулах, к сёдлам которых были привязаны плоские деревянные лопаты на случай снежных заносов.

Мадам Иоланда возвращалась домой обстоятельно, и никаких задержек иметь в пути не желала.

На прошедшем вчера скромном, теперь уже почти семейном, приёме благодарная во всех отношениях королева поднесла герцогине свой подарок – двенадцать золотых кубков с гербами Арагона. И принимая их, мадам Иоланда, (которая уже успела заметить в свите дофина наряженного свыше всех своих финансовых возможностей, шевалье де Бурдона), искренне пожелала её величеству всяческого счастья. В ответ Изабо вздохнула, довольно фальшиво заметила, что полностью счастлива будет только после выздоровления «дорогого мужа» и, обращаясь к герцогу Анжуйскому, мимоходом сообщила, что его просьба относительно мессира дю Шастель полностью удовлетворена.

Герцог, который уже успел благополучно забыть о договоренности с женой, что, вместе с Шарлем, приедет и управляющий его двора, недоуменно захлопал глазами. Но супруга, рассыпавшись в благодарностях перед королевой, незаметно сжала его руку.

– Все в порядке, друг мой, – сказала она, как только Изабо от них отошла. – Господин дю Шастель единственный человек, которого Шарль Валуа не считает своим недругом. И, коль уж мы устроили этот брак с дальним прицелом, то должны с этим считаться… От вашего имени я предложила мессиру должность и жалованье при вашем дворе, и уверена, жалеть вам не придётся.

– Надеюсь, – пожал плечами герцог.

За последние дни он, слышал имя дю Шастеля несколько раз, то от Бурбонов, то от самого графа д'Арманьяк, и всегда в связи с именем жены. Любой другой супруг, ей Богу, заподозрил бы существование тайной связи между рыцарем и мадам Иоландой. Но его светлость стоял выше подозрений. Будучи прекрасно осведомлённым о масштабных планах супруги, не вникая при этом в мелкие нюансы, он предпочитал принимать всё на веру и слушаться. Поэтому, ни слова не сказал даже сегодня утром, когда мадам Иоланда решила, что герцог должен ехать вперёд, чтобы всё подготовить к их прибытию, а сама она поедет с Шарлем и мессиром Танги, которому по дороге объяснит все тонкости его новых обязанностей.

– Ах, мадам, желал бы я быть самой политикой, – только и попенял герцог, усаживая жену в карету и целуя ей, на прощание, руки. – Вы тогда любили бы меня больше всего на свете…

– Какое счастье, что вы не политика, сударь, – в тон ему ответила герцогиня. – Иначе мне пришлось бы ненавидеть вас всей душой.

Париж остался позади, и Танги дю Шастель облегчённо откинулся на спинку своего сиденья.

– Ну, вот и всё! – выдохнул он. – Я очень рад, герцогиня, что все ваши дела благополучно устроились.

– Наши дела, Танги, наши, – поправила мадам Иоланда. – Вы теперь моё доверенное лицо и должны хорошо понимать, что дела у нас теперь общие, и что это далеко ещё не всё. Впереди заботы более сложные, в которых мне понадобятся и ваша храбрость, и ваше благородство…

– И моя безграничная преданность вашей светлости, – посерьёзнев лицом, добавил дю Шастель.

Он готов был горы свернуть, лишь бы выразить мадам Иоланде глубочайшую признательность за доверие, новую должность и, как ни странно бы это прозвучало с точки зрения расчетливого королевского двора, за своего воспитанника.

Сознание Шарля в эти дни словно раздвоилось – с одной стороны, уехать из Парижа и из Лувра было очень даже неплохо, но, кто может сказать, что за жизнь ожидает его в Анжере? Танги на герцогиню только что не молится, но он вассал, ему так и положено. А Шарль слишком мало общался с будущей тещёй, чтобы, хоть что-то о ней понять. Вроде, высокомерна и неприступна – даже с его матерью говорила немного свысока. На самого Шарля внимания обратила не больше, чем все другие, и он совсем уж было решил, что меняет одно тягостное положение на другое, но сегодня утром, когда мальчик вышел к карете, все анжуйские рыцари приветствовали его, по меньшей мере, как дофина.

К подобным почестям Шарль приучен не был, поэтому слегка замешкался и даже глупо оглянулся – уж не случилось ли чудо, и не вышел ли его проводить старший братец Луи, или, спаси Господи, отец?!

– Идите сюда, сын мой, – ласково позвала от кареты мадам Иоланда. – Я позволила себе пригласить к нам в попутчики господина дю Шастель. Официально он вам больше не слуга, но, если ваше высочество полагает такое соседство для себя нежелательным, господина дю Шастель уже ждёт осёдланная лошадь.

Выходило так, будто герцогиня с ним советуется. И это было сказано громко, при всех, и без тени насмешки! И совершенно не готовый к чему-либо подобному, Шарль повёл себя ещё глупее. Зачем-то нахмурился, раздул щёки, буркнул что-то невразумительное, полез в карету, поскользнулся и обязательно бы упал, не подхвати его стоявший возле дверцы дю Шастель.

«Вот теперь все точно начнут смеяться», – подумал мальчик в отчаянии. Он забился в самый угол кареты и обречённо ждал нравоучений или порицания, которыми его мать давно бы уже разразилась. Но снаружи слышались только обычные предотъездные возгласы, герцогиня и Танги вели себя так, будто вообще ничего не случилось, а потом кто-то скомандовал отправление, и они поехали, медленно пробираясь по узковатым парижским улочкам.

От сладостей, предложенных мадам Иоландой, Шарль отказался, но сладкого вина выпил. На вопрос, тепло ли ему, только молча кивнул, и так же молчаливо подтвердил догадку герцогини о том, что «мальчик просто не выспался». Карету немедленно остановили, отдали необходимые распоряжения, и, уже через минуту, Шарль был со всех сторон заботливо обложен подушками и укрыт меховой полостью.

– Настоящий воин никогда не упустит возможности хорошо поспать, – подбодрил воспитанника дю Шастель, когда они поехали дальше. – Отдохните, сударь, последние дни были для вас слишком тяжелы.

Мальчик послушно закрыл глаза.

Да, волнений за последние дни накопилось слишком много. Хоть и повзрослевший прежде времени, но ещё не крепкий детский мозг требовал отдыха и разрядки. И, каким бы туманным ни представлялось будущее, мерное покачивание кареты быстро сделало своё дело, убаюкав переволновавшегося Шарля не хуже детской колыбели. Щека его мягко утонула в теплом мехе воротника, голова затылком ткнулась в большую волосяную подушку за спиной, а перед глазами поплыли видения. Сначала это был портрет немного надменной девочки с золотой сеткой на волосах, а потом он вдруг слился с полузабытым образом доброй женщины, ухаживающей за ним в ту пору, когда он был ещё совсем маленьким и думал, что у него есть мать… Больше Шарлю ничего не виделось.

– Смотрите, Танги, кажется наш принц заснул, – заметила мадам Иоланда.

Она наклонилась вперед, чтобы снять съехавшую на лоб мальчика шапку, и внимательно всмотрелась в его лицо. Во сне оно стало совсем детским, открытым и очень несчастным.

– Он не слишком чувствителен?

Дю Шастель покосился на недавнего воспитанника.

– С ним не лучшим образом обращались, мадам.

– И вас это задевало?

– Да… Я рыцарь, ваша светлость. И рыцарские законы учил, как все, перед аналоем. Теперь это мои молитвы, одна из которых гласит, что щит рыцаря должен быть прибежищем слабого и угнетённого.

– Впервые слышу, чтобы королевского сына называли слабым и угнетенным.

Герцогиня откинулась на спинку своего сиденья.

За окном тряско двигалось обширное поле с черными точками ворон. Не так давно рассветившееся восходом небо, нежно румянилось, обещая день ясный и солнечный. И рядом с уснувшим принцем, вся эта езда казалась покойной и умиротворяющей.

– Да.., королевский сын, – медленно повторила мадам Иоланда.

Было слышно, как снаружи начальник стражи что-то громко крикнул своим лучникам, которые, спустя мгновение, проскакали вперед – видимо расчищать дорогу.

– Этот мальчик через несколько лет должен будет стать нашим королём, – произнесла герцогиня, словно говоря сама с собой. – Королем, способным остановить эту глупую войну не перемириями, не уступками, а полной и окончательной победой Франции, чтобы в глазах потомков заслужить прозвище «Победоносный»…

Карета остановилась, и мадам Иоланда замолчала, опасаясь, что проснется Шарль. Но, как только двинулись дальше, и мальчик, сонно повозившись, затих, она снова заговорила.

– Я вовсе не призываю вас, Танги, забыть свои рыцарские принципы, но думаю, что вам следует пересмотреть своё отношение к принцу.

– Оно и так будет пересмотрено, мадам, – заметил дю Шастель, – я ведь больше не служу ему.

– Да, конечно, вы больше не будете выносить его горшки и застегивать на нём камзол, но любить-то вы его будете, как и прежде – как «слабого и угнетённого», а мне именно этого и не надо. Шарлю отныне не следует искать утешения за вашим щитом. Теперь он должен учиться чувствовать за собой все рыцарские щиты Франции, а вы должны его этому учить, вне зависимости от того, кому с этой поры служите.

– Я вас понял, мадам, – склонил голову дю Шастель.

Он хотел было и руку к груди приложить, но в этот момент полость, укрывавшая мальчика, поползла вниз, и рыцарь кинулся её заботливо поправлять.

Мадам Иоланда улыбнулась. Ей нравилось, что Танги никогда не задавал вопросов. Надо – значит, надо! И даже тот факт, что третий сын короля никаких юридических прав на престол не имел, но воспитываться должен был, как дофин, казалось совсем его не волнует. А между тем, вопрос о том, каким образом исчезнут с дороги Шарля два его старших брата, должен был бы не раз возникнуть у рыцаря в голове…

– Скажите, Танги, почему вы ни разу не спросили меня о законности того, во что я вас втягиваю? – спросила герцогиня. – Вы так слепо мне верите, или тоже, как многие другие, считаете Шарля единственным законным сыном короля?

– Я вам верю.

– Но разве необходимость верить вслепую вас не обижает?

– Нет.

Дю Шастель посмотрел герцогине прямо в глаза, и в этом взгляде прочиталось всё, что стояло за этим твёрдым, коротким «нет». Мадам Иоланда даже смутилась, так явно она увидела преданность, опирающуюся на глубокую любовь. Пожалуй, с этакими чувствами никто бы вопросов не задавал, и, начитайся в свое время арагонская принцесса любовных романов, она бы, наверное, дрогнула и, кто знает, кто знает… Но герцогине Анжуйской было не до страстей.

– Мой милый, Танги, – начала она властно и отстраненно, – я очень ценю вашу преданность, однако, среди людей, отобранных мной в помощники, нет ни одного слепого исполнителя. До сих пор не выдавалось удобного случая посвятить вас во все тонкости моего плана, но сейчас сделать это и можно, и необходимо…

Она подняла руку, останавливая Танги, который, судя по всему, собрался её горячо благодарить, и продолжила, не меняя тона:

– Вы пока только слушайте, сударь. Снотворный порошок, который я подсыпала в вино Шарлю, очень слабый и действует недолго, а сказать я должна очень много… Итак, помните ли вы то пророчество о Деве, которое и я, и отец Мигель так навязывали вам когда-то для прочтения?

– Я охотно его прочёл…

– Не перебивайте. Главное, что вы помните о нём… Так вот, мессир Танги, Дева эта уже родилась! Она растёт в Лотарингии, под присмотром герцога Карла, и воспитывается вместе с моим сыном Рене. Года через три Рене вернётся в Анжер, чтобы стать товарищем нашему Шарлю, а ещё чуть позже Лотарингская Дева явится миру, как Божья посланница и возведёт на трон подлинного короля, воспитанного вдали от беспутной матери и безумного отца, который и завершит войну. Церковь и сторонники Орлеанского дома окажут нам поддержку, признав явление Девы свершившимся пророчеством, что заставит обоих старших братьев Шарля подписать отречение в его пользу. Таким образом, Франция одержит окончательную победу, а люди получат возможность укрепиться в вере, ибо, что есть явление Девы, как не второе пришествие?!

Глаза Танги восхищённо блеснули.

– Мадам.., – только и смог пробормотать он, – мадам.., я не нахожу слов…

– И не ищите их, – покачала головой герцогиня. – Сейчас, как никогда, нужны действия. Мы пока в самом начале пути. Девочка слишком мала, Шарлю требуется время, чтобы осознать своё предназначение, а война может начаться в любую минуту. Английский король сел на свой трон бесправно и удержать на голове корону может только весомыми завоеваниями. А что может быть весомее для Англии, чем французские земли? Причём, желательно, все! И за поводом далеко ходить не надо! – Мадам Иоланда сердито сложила руки на груди. – Я даже знаю, что он потребует в первую очередь! Прованс и Анжу – своё, якобы, французское наследство, к которому, говоря по-совести, ни он, ни его отец отношения не имеют, но почему бы и не потребовать, раз уж англичане того желают. Естественно, ни один француз, даже безумный, на такое требование согласием не ответит – вот вам и повод обратиться в парламент за средствами и полномочиями. Ирландией или Нормандией рот противникам всё равно не заткнешь, как и мелкими стычками по нашему побережью, а под французское наследство дадут всё – и войско, и деньги, и на правомочность носить корону глаза закроют…

Мадам Иоланда посмотрела за окно с таким выражением, словно вся округа уже принадлежала англичанам.

– Нет, Генри Монмуту нужна только победоносная полноценная война за французскую корону, и выжидать долго он не станет, что, впрочем, и правильно. Вот вы, Танги, человек военный, скажите, можно ли выбрать другой такой удобный момент для завоеваний, чем тот, что сложился сейчас?

– Не знаю, – пожал плечами дю Шастель, – по моему разумению, при Жане Бургундском дела наши выглядели плачевнее. Будь он все ещё у власти и разразись война, я бы сказал, что шансов на победу у Франции нет. Но граф Арманьякский взялся за дело очень толково. И, хотя не все его методы я готов принять, все же, людей на ключевые посты он расставил по достоинствам.

– Но он слишком открыто пренебрегает королевой, – заметила мадам Иоланда. – А этого нельзя делать, не имея на руках гарантированной возможности свести её влияние к нулю… Что вы там говорили о Бурбонах? Пытаются составить оппозицию против Изабо, да?

– Мне так показалось.

– Глупцы! Совершать два раза одну и ту же ошибку! Будь я на месте королевы, я бы и ждать не стала, когда у них что-то получится. Сама бы нашла главаря для заговорщиков, чтобы этот гнойник поскорее созрел, и сама же его бы и вскрыла, с шумом и криком, чтобы даже до больного короля дошло, какое злодейство готовилось! А потом вернула бы в Париж герцога Бургундского, при котором мне лично не так уж и плохо жилось. Или, что было бы совсем хорошо, правила бы сама… Впрочем, это не для Изабо… Беда в том, что, как герцогиня Анжуйская, я не могу допустить ни того, ни другого.

Дю Шастель понимающе улыбнулся.

– Будем надеяться, что у королевы нет вашего ума, мадам, и она до таких мер вряд ли додумается.

– Теперь уже нет, – обронила герцогиня.

Не будь поставлено на карту так много, она бы, наверное, даже посмеялась сейчас, вспоминая, как неуклюже изображала перед ней Изабо своё безразличие к шевалье де Бурдону. Даже не потрудилась сделать вид, будто забыла его имя, когда сообщала о том, что судьба шевалье устроена. Разумеется, это никого бы не обмануло, но выглядеть могло достойнее. Ей Богу, граф де Вертю, этот новый герцог Орлеанский, и тот держался с большим соответствием, когда позволил «подарить» шевалье вместе с дарами для Шарля. «Делайте с ним, что хотите, мадам. Я мало что потеряю, к тому же этаких шевалье от молодых жён лучше держать подальше»… Умный мальчик – отца, пожалуй, переплюнет. Надо постараться удержать его на своей стороне как можно дольше. Сразу сообразил, что красавчика де Бурдона «подарят» не просто так. И герцогиня ни минуты не сомневалась – вечером того же дня, когда ей был отдан шевалье, граф де Вертю поставил в известность обо всем своего тестя.

– Теперь, если граф Арманьякский не упустит момента, – вслух добавила она, – нужда в заговорах отпадёт сама собой, и её величество собственными руками даст им не один повод свергнуть себя.

До Тура доехали ещё засветло. Мадам Иоланда ласково потрясла Шарля за плечо и спросила, не голоден ли «её мальчик»?

Шарлю стало ужасно стыдно – он так позорно заснул… Как маленький! А ведь добрую герцогиню следовало отблагодарить, если и не самой умной беседой, то, хотя бы, проявлениями радости, что жить он теперь будет под её опекой, и заверениями в собственном послушании…

– Нам нужно хорошенько отобедать, – говорила, между тем, герцогиня. – После такого отменного сна и еда должна быть не наспех.

Весь поезд расположился во дворе дома Турского епископа. Проскакавший здесь ранее герцог Анжуйский позаботился о достойном приёме, поэтому путников очень быстро расселили в соответствии с их чинами, а герцогиню с Шарлем проводили в покои епископа. Все кланялись мадам Иоланде с особым подобострастием, но она при каждом удобном случае выставляла перед собой Шарля так, чтобы все знаки внимания и почтения приходились на его долю.

– Почему вы все время стараетесь идти за моей спиной? – спрашивала она совсем не сердито. – Идите вперёд, не бойтесь! Здесь все служат вашему отцу, а значит, и вам. Смелее! Садитесь во главе стола и помните – если епископ не целует вам руку, а протягивает свою, то это лишь оттого, что тут он единственный, кто служит не королю, но Богу!

И Шарль, ещё неловко и робко, словно высовывал голову из-под своего панциря и чувствовал, что эти новые ощущения ему нравятся. За епископским столом он даже позволил себе пару раз высказать кое-какие суждения – поступок, на который он ни за что бы не решился в Лувре – и всякий раз и герцогиня Анжуйская, и епископ Турский почтительно замолкали, внимательно его выслушивали, а потом, или соглашались, или приводили аргументы против, но всегда, как с равным. Как с человеком, сказавшим не глупость, над которой можно посмеяться и забыть, а нечто стоящее внимания и обсуждения. От всего этого сделалось так хорошо, что Шарль почти сожалел о завершившейся трапезе, но епископ лично повёл его показать отведенные принцу покои, чем продолжил череду новых ощущений. А утром вышел проводить и горячо благодарил за оказанную честь.