Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Шаг назад

Изабо крайне редко бывала в Лувре. И, хотя скука, которую она здесь ощущала, давно уже перебралась в особняк на улице Барбет, королева всё равно продолжала считать, что там, в особняке, ей живётся и безопаснее, и веселее.

Хотя, какое уж там веселье?!

Прошедший год истрепал Изабо все нервы.

Сначала герцог Жан, этот наглый коротышка, наводнил Париж своими английскими наёмниками! Видите ли, ему без них столицу не удержать. А у Изабо от одного их вида тошнота подкатывала к горлу! Все, как один, ненавистно рыжие, веснушчатые, с пустыми глазами и веками, словно бы лысыми из-за бесцветных ресниц. Скукой от них веяло за милю, зато наглостью все эти «сэры» и «милорды» могли потягаться даже с коротышкой!

Слава Богу, что в марте умер их король Генри и всю свору словно ветром унесло. Помчались присягать новому королю, а коротышку Бургундца бросили одного… Ох, как быстро он притих! Особенно, когда «арманьяки» снова подняли головы, и не просто так, а с помощью тех же самых англичан! Куда только подевались и высокомерие, и снисходительная медлительность, и этот наглый, ненавистный жест, которым он, при добром расположении духа, хватал её за грудь… О, Господи! При одном воспоминании об этом у Изабо портилось настроение, и даже если закрадывалась в сердце какая-то жалость к поверженному герцогу, её тут же выталкивало прочь отвращение.

Неужели это всё, что ей осталось?

А ведь кажется, только вчера, юные вассалы слюной исходили, целуя подол её платья, заглядывали жалобно в глаза и только что хвостом не виляли, мечтая, чтобы их поцелуям было позволено подняться выше.

Ах!

Сколько раз, вспоминая об этом, Изабо закрывала глаза и снова, и снова, как в тот далёкий год её самой прекрасной юности, встречалась взглядом с ещё живым и божественно красивым Луи Орлеанским….

Ощущения, конечно, были уже не так ослепительны – время многое в них подтерло, добавив мрачности из будущего – но главное всегда оставалось неизменным. И повернувшееся к ней лицо, всё так же медленно, в ореоле, затмевающем всё вокруг, выплывало из толпы и приближалось, приближалось, приближалось…

От этих тысячекратно вызываемых видений Изабо чуть с ума не сошла.

Июль выдался на удивление жарким, поэтому спать она перебралась в верхние покои, где имелся выход на широкий каменный балкон, густо заросший виноградом. Прохладными ночами здесь так отрадно мечталось об идеальном возлюбленном с глазами Луи, его телом и голосом, со всеми его лучшими манерами и привычками, с его тёплыми руками и мягким голосом. И возлюбленный этот был не знатен, не богат, только более предан ей, и, уж конечно, не умирал под топором наёмного убийцы из-за глупых политических притязаний!

Изабо даже плакала несколько раз, так прекрасна была её грёза, и постепенно довела себя до такого исступления, что не сразу поняла, какая беда свалилась на неё в августе, когда Жан Бургундский так позорно сбежал, сдав Париж своим противникам.

Беда эта звалась Бернар д'Арманьяк, и по сравнению с ним даже наёмники-англичане показались королеве милыми людьми. Граф и раньше её не жаловал, но теперь, без Луи, без защиты коротышки Бургундца, и даже без королевской защиты, (потому что идиот Шарль вдруг снова стал впадать в подозрительность), не гнушался выставлять свою ненависть напоказ.

Впрочем, спроси кто-нибудь, в чём конкретно эта ненависть выражалась, Изабо вряд ли смогла бы ответить. Внешне граф был довольно почтителен, королеву ни в чём не притеснял, (если, конечно, не считать пары новых фрейлин, приставленных к её двору и зорко следящих за всеми делами королевы), но она ПРОСТО ЗНАЛА, что он её ненавидит, и этого было вполне достаточно, чтобы посчитать графа виновным в любых огорчениях и увидеть в каждом его поступке ущемление собственных прав. Во всяком случае, без его вмешательства дурачок Шарль никогда бы снова не надулся на свою «душеньку»! Да и вообще, какое право имеет этот плешивый зануда совать свой нос в дела королевства?! Этот вопрос Изабо без конца себе задавала, раздражаясь уже на одно только имя – Бернар д'Арманьяк. Но, почему-то больше всего обидело её то, что на плоской и совершенно бесцветной дочери графа женился не кто-то, а сын Луи Орлеанского, (Её Луи!!! Её самого лучшего, обожествленного возлюбленного!), который, ещё до женитьбы, при всех называл ненавистного Арманьяка «отцом», подчеркивая тем самым нераздельность их взглядов. Теперь он стал часто появляться при дворе, и небесно-голубые глаза, доставшиеся мальчишке вместе с титулом и состоянием, смотрели на королеву, в лучшем случае, неприязненно, напрочь испортив сладкую грёзу!

Господи, до чего же одинокой ощутила себя Изабо на каменно-виноградном балконе!

Тусклые образы случайных любовников, еле выглядывающие из тумана памяти, ничем помочь не могли, а только разозлили. Целую неделю французская королева провела в слезах и раздражении, срывая его на фрейлинах и слугах, и чуть не отказалась ехать на приём, который Парижский университет устраивал в честь правящей партии. Однако, здравый смысл всё же возобладал. В конце концов, она все ещё королева! Да и проклятым «арманьякам» не следует давать повод для злорадства… Но одевая парадный наряд бедняжка снова чуть не расплакалась. Она ещё так хороша в этом венце из сапфиров, и в этом тугом корсаже с огромным декольте! За что же, Господи, за что злые люди лишили эту красоту даже мечты?! … «Сегодня же велю заколотить дверь на балкон, и больше никогда, никогда…»

Может, так бы и вышло, и несчастная Изабо, проплакав ещё неделю, сообразила бы, наконец, что слишком замечталась, и не худо было бы помочь вернуться коротышке Жану, при котором за ней шпионили не так строго и позволяли, все же, кое-какие радости. Но… Кто знает, по каким винтовым лестницам спускаются к нам и разумные мысли, и нелепые случайности, вроде той, что произошла на приёме Парижского университета?

Собственно говоря, пустяк… Ничего не значащая мелочь… Всего-навсего большая ночная бабочка, из тех, что сотнями слетаются вечерами на свет пылающих факелов. Она села на край огромного декольте королевы и слегка напугала её неожиданностью появления.

– Позвольте, я сниму это с вашего величества? – тут же раздался рядом вкрадчивый голос.

И уже в следующее мгновение изысканно красивый молодой человек, почтительно натянув на руку перчатку, снял бабочку с королевского плеча. Затем посмотрел на неё, то ли с завистью, то ли с жалостью, и смял бархатное тельце в кулаке.

– С ней всё равно не случится ничего более восхитительного, – сказал он, словно самому себе, – значит, и жить дальше не стоит.

Силы небесные! Изабо еле устояла на ногах! Как это было сказано!

Так просто и, в то же время, изысканно, с затаённой дрожью в тонком, невероятно волнующем голосе… Даже незабвенному Луи никогда не удавалось выражать свои чувства – вот так же подобострастно и величественно! Впрочем, куда ему! Луи всегда ощущал себя королем – и с ней, и с прочими другими, которые, как эта несчастная бабочка, слетались на его блеск. А этот молодой человек словно из грёзы.., словно подсмотрел её мечты и явился – без славы, без имени…

А кстати, кто он такой?

Изабо тяжело вернулась к действительности. Почти приказала себе холодно улыбнуться и пройти мимо, лишь слегка кивнув головой. Уж и так непозволительно долго смотрела в глаза этого, этого… Нет, определённо, нужно немедленно выяснить, кто это был!

Короткого вопросительного взгляда на мадам де Монфор было достаточно, чтобы та немедленно растворилась в толпе и, спустя какое-то время, вернулась с новостями.

– Шевалье де Бурдон, мадам, – зашептала она, подавая королеве кубок с вином. – Не так давно поступил на службу к сыну герцога Орлеанского графу де Вертю…

Изабо чуть не поперхнулась – такое странное совпадение!

– Очень услужлив, обходителен, прекрасно ладит со всеми, особенно с дамами.

Королева фыркнула прямо в вино.

Сладкая азартная дрожь, едва не забытая за всеми идеальными мечтами, защекотала её изнутри, как развеселая, поверенная во все дела подруга, которой только что сообщили о новой влюбленности.

Что ж, кажется, прощай скука!

Той же ночью мечты об идеальном возлюбленном вернулись с лицом и голосом шевалье де Бурдона и были греховны и сладки, как запретный плод, поданный Искусителем.

С тех пор любые столичные мероприятия, на которых обязан, (или только мог), появиться граф де Вертю со всеми своими дворянами, посещались королевой, как аккуратной придворной дамой. Удивив всех, она явилась даже на скромный турнир, устроенный Бернаром д'Арманьяк, чтобы почтить память славного коннетабля Дюгесклена. И, хотя многие недоброжелатели шептали, что турнир этот граф устроил исключительно ради собственной выгоды и поощрять его не стоит, Изабо ни одной минуты не жалела о том, что пошла туда. Во-первых, она показала свою лояльность сторонникам графа, (а среди них, как ни закрывай на это глаза, было немало людей стоящих), и во-вторых, затея благополучно провалилась сама собой. Из-за резкого похолодания король так и не выехал из Лувра, что сделало одинокое присутствие королевы более похожим на насмешку. К тому же, счастливое выражение на её лице раздосадованный граф приписал не только своей неудаче с турниром, но и откровенному поражению на нём. Собственный зять, несильным ударом, выбил д'Арманьяка из седла прямо перед королевской трибуной, и кажется, сам испугался того, что сделал. Королева же рассмеялась так громко и неприлично, что перекрыла своим смехом сочувственные возгласы с других трибун… Что поделать – взбешённый граф выглядел так потешно!

А самое главное, никто так и не понял, что истинная причина королевской веселости стояла тут же, у ристалищного ограждения, с любовной тоской на лице, со шляпой, картинно сорванной с головы, несмотря на сентябрьский холод, и звалась эта причина шевалье де Бурдон.

«Её величество стала крайне весела, – причитала пару дней спустя герцогиня Анжуйская в письме от мадам де Монфор. – Боюсь только, что чрезмерная забота со стороны графа д'Арманьяк может стать препятствием к дальнейшему развитию этой веселости. Хорошо зная королеву, я могу предположить, что уже до окончания этого месяца она попытается что-либо предпринять и, боюсь, совершит непоправимую глупость».

Мадам Иоланда задумчиво сложила письмо.

Скуку нельзя злить, вытесняя её лишь короткой надеждой. Если дурочке Изабо так приспичило влюбиться, нужно дать ей возможность утолить свою страсть. И сделать это деликатно, незаметно, чтобы ни у кого, упаси Господи, не возникло и тени сомнения в добропорядочности её величества. Жаль, конечно, что дворянчик этот из чужой «конюшни», но, если всё хорошо организовать…

Мадам Иоланда решительно встала.

Да, пора! Кажется, дело о браке её Мари и Шарля Валуа решится без проблем. А если всё действительно хорошо организовать, то и другие вопросы, со временем, тоже можно будет неплохо разрешить.

Шаг в сторону

Жизнь в столице любого государства от жизни в его же провинциях может отличаться какими угодно определяющими чертами, но везде и всегда существовало и существует отличие, неизменное, как восход солнца над горизонтом. Впрочем, именно из-за этого различия такие понятия, как «восход» или «заход» солнца для столицы любого государства делаются совершенно неактуальными. Деятельность этих огромных человеческих ульев не теряет активности круглые сутки. И пока провинция мирно засыпает после обычных житейских дел, столица, словно праздный аристократ, припудривается, наряжается и отправляется с визитами, возможно и не такими официальными, как днем, зато более значимыми.

А уж Париж, господа, во все времена был всем столицам столица!

Парижский особняк графа Арманьякского входил в приданое мадам Бонны неуклюжим и мрачноватым строением, бочком зацепившимся за аристократический квартал. Переделок и усовершенствований он пережил немало, но ни одно не смогло украсить его больше, чем изменение в общественном положении самого хозяина.

Не самый многолюдный в прежние времена, теперь этот особняк не успевал перевести дух между посетителями. В дневное время весь его внутренний двор и первый этаж выглядели не хуже дворцовых галерей в часы приемов. Просители, секретари и посыльные множились и убывали в зависимости от того, находился ли граф Бернар дома, или уезжал в какое-то другое место по делам государственным. Зато торговцы всякой снедью, цирюльники и нищие к воротам особняка только прибывали и прибывали, заполняя собой крошечную площадь перед входом. Все они прекрасно понимали, что здесь не дворец, и никто их прочь не погонит, но посетители, томящиеся в ожидании, обязательно захотят перекусить, подравнять, от скуки, отросшие волосы, рвануть больной зуб, или, выходя от всесильного графа в хорошем расположении духа, бросить монетку-другую нищему калеке, которого, идя сюда с грузом проблем на плечах, раздраженно пнули ногой.

Прежней немногочисленной челяди для обслуживания уже не хватало. Пополнение из окрестных деревень набирали лично старшая фрейлина графини и секретарь графа. И странно, наверное, было этим деревенским жителям наблюдать, как с наступлением темноты улица перед особняком не пустела и в благодатный сон не погружалась. Она только меняла свое лицо, окончательно избавляясь от нищенских лохмотьев и торговых лотков, и преображалась в даму знатную, не пачкающую ног о грязь мостовой. Длинные вереницы скороходов с факелами то и дело подбегали к воротам, обрамляя дымным ореолом то богато украшенные носилки, то карету, то дорожный возок. Но двери следовало распахивать перед всеми одинаково широко, потому что и на самом невзрачном экипаже, оранжевым отблеском от факельных огней, мог блеснуть герб, составлявший не только славу Франции, но и её богатство.

Так и случилось вьюжной ночью конца ноября, когда управляющий графа Арманьякского, с бесконечными поклонами, распахнул дверцы большой кареты с гербами Анжу и Арагона, и подал руку даме в полосатой, желто-оранжевой перчатке.

– Вашу светлость давно ждут, – сказал он с тем почтением, которое заставляет даже собак, бегающих под ногами, замереть и тихо отсесть в сторону.

Дама зябко повела плечами, окинула равнодушным, вроде бы, взором костер во дворе, греющихся возле него слуг и гербы на их перчатках11
  Перчатки с гербом хозяина были обязательным атрибутом слуг.


[Закрыть], чему-то едва заметно улыбнулась и пошла в дом.

* * *

– О, ваша светлость, дорогая моя, какое счастье снова видеть вас в Париже!

Прекрасная более, чем когда-либо, Бонна д'Арманьяк аккуратно положила игральные карты на край стола и поднялась навстречу герцогине.

– Никак не могу выпустить из рук ваш подарок. Пять минут назад мой драгоценный зять даже грозился уехать, если я немедленно не отложу колоду в сторону, а я сказала, что он просто завидует!

Мадам Иоланда осмотрелась.

Щедро освещённая комната была заполнена людьми, но, судя по тому, что из-за карточного стола поднялись, приветствуя её, только двое мужчин, все остальные, согнувшиеся в поклонах, были лишь дворянами их свиты. А в дамах герцогиня узнала фрейлин мадам Бонны.

Что ж, значит, лишних нет. Тем лучше…

– Если граф желает, я велю заказать для него такую же, – произнесла она с улыбкой.

Пару дней назад герцогиня приехала в Париж, и в тот же день посыльный с её гербами на камзоле принес в этот особняк красиво украшенную коробку, внутри которой мадам Бонна, с восторгом, обнаружила колоду карт итальянской работы. Подарок безумно дорогой и присланный с явным расчетом. Страстная поклонница модной игры, графиня, конечно же, не смогла оставить подношение без ответа, и сегодня устроила прием исключительно в честь этих новых карт и, естественно, их дарительницы.

В письме, которое мадам Бонна ей отправила, особо оговаривалось, что партнеров для игры дамы выберут сами. Своего графиня уже пригласила, и спрашивала, кого мадам Иоланда сочла бы достойным партнером для себя? Герцогиня ответила короткой запиской с именем и, перечитав ещё раз письмо мадам Бонны, улыбнулась с явным удовлетворением. Всё-таки, что ни говори, а людей она хорошо знала – в отсутствие занятого делами мужа, графиня пригласила партнером именно того, кого и следовало…

И вот теперь, за карточным столом собрались люди, на первый взгляд не самые значительные, но, по тайным планам мадам Иоланды, крайне ей необходимые.

Партнером Бонны д'Арманьяк выступал молодой граф де Вертю – сын убитого Луи Орлеанского, который вскоре должен был вступить в законные права наследования отцовского титула.

Сразу после убийства и прощения явного убийцы, юноша демонстративно покинул Париж, укрылся в имении графа д'Арманьяк, дуясь на весь белый свет, и вскоре стало известно, что графа он начал называть отцом, влюбился в его дочь и даже обручился с ней, завершив обручение браком около трех месяцев назад.

Свадьба разочаровала многих, желавших выделиться перед лидером новой правящей партии. Она была настолько приватная, что, в прежние времена, показалась бы до неприличия скромной. Однако, времена переменились, и теперь, став фактическим правителем Парижа, Бертран д'Арманьяк посчитал расходы на пышные празднества роскошью непозволительной, и ограничился только короткой церемонией в приходе своих владений.

Впрочем, злые языки и тут нашли к чему придраться. Говорили, будто скромность бракосочетания была с лихвой компенсирована богатством и роскошью подарков, которыми все заинтересованные лица смогли показать свою лояльность. Насколько правдивым было это утверждение, знали одни дарители, да и то – каждый лишь про себя, уверенно при этом полагая, что именно он и был самым щедрым

Мадам Иоланда в стороне тоже не осталась. Отлитое из серебра настенное распятие, которое изготовили в Италии по её собственноручному эскизу, не стыдно было подарить любому из пап и крайне польстило и молодым, и отцу невесты. И можно было надеяться, что уверения в безграничной благодарности со стороны нового герцога Орлеанского не останутся одними лишь уверениями.

По другую сторону карточного стола, в качестве партнера герцогини Анжуйской, сидел, сетуя на слишком ранние морозы, старый герцог де Бурбон. Этот выбор мог бы показаться довольно странным, если не знать того, что в Париж герцогиня приехала ради устройства брака своей дочери с молодым Шарлем Валуа, и герцог давно уже был приглашен ей в качестве одного из сватов.

Кандидатура оказалась пригодна во всех смыслах. Во-первых, старый герцог, по праву знатности рода и старых военных заслуг, состоял в Королевском совете, что придавало сватовству легкий оттенок дела государственной важности. Во-вторых, приходился королю прямой родней по линии матери, а значит, был очень «к месту», как сват. И, в-третьих, никогда особенно открыто не выступал против Жана Бургундского, что не могла не отметить королева. Именно за ней оставалось последнее слово в устройстве этого брака, а по донесениям мадам де Монфор, Изабо в последнее время во всем усматривала попытки давления со стороны правящей партии. Так что, и здесь присутствие демократичного Бурбона оказывалось весьма кстати…

– Моя дорогая, вы стали ещё прекраснее, – сказала герцогиня, целуя мадам Бонну в подставленную щёку. – Воздух Парижа вам явно к лицу, чего не могу сказать о себе. Здесь я почему-то все время чувствую себя уставшей.

– Естественно. Всё от ваших бесконечных дел, – ответила Бонна. – Но ничего, это мы сейчас вылечим. Праздный вечер в хорошей компании примирит вас с Парижем и заставит приезжать почаще, нам на радость.

Она повернулась к де Вертю и Бурбону и, погрозив им пальцем, сообщила.

– Её светлость любит карты, и игрок она отменный. Так что, извольте сегодня стараться, иначе она заставит нас всех раскошелиться, и решит, что Париж для неё ещё и скучен.

Мужчины снисходительно улыбнулись, а де Вертю, на правах ближайшего родственника, распорядился:

– Кто-нибудь, подайте стул для герцогини.

Тут же от толпы придворных отделился изящный молодой человек, похожий на танцора. Подхватив стул, он поднес его к столу и подобострастно поклонился.

– Кто вы, месье? – спросила мадам Иоланда.

– Шевалье де Бурдон, к услугам вашей светлости, – ответил тот и самым изысканным образом опустился на колено.

На первый взгляд шевалье показался очень красивым, но герцогиня сочла, что улыбается он чересчур сладко. Да и падание на колено выглядело несколько наиграно, с явным прицелом произвести впечатление. С одной стороны, хорошо – мальчик знает, как себя подать, но с другой – не слишком ли?..

– Де Бурдон служит при моём дворе, – небрежно пояснил граф де Вертю, пока герцогиня усаживалась. – Он впервые в Париже. Приехал на свадьбу, оказался полезен, и я его оставил.

– Он действительно очень услужлив.

– О да. И скоро наши дамы разорвут его на кусочки, – засмеялась мадам Бонна, передавая герцогине ее карты. – За те пару месяцев, что он здесь, половина моих фрейлин из-за него перессорилась. Теперь у них разбиты сердца, они без конца плачут, и все это плачевно сказывается на моей прическе.

Мадам Иоланда обернулась на шевалье, уже поднявшегося с колена, но все ещё стоящего за её спиной, и посмотрела на него более внимательно. Молодой человек с готовностью согнулся, словно желая показать себя и ближе, и лучше.

– У вас прекрасный расклад, ваша светлость, – прошептал он, касаясь оттопыренным мизинцем карт герцогини. – Если желаете, я мог бы помочь вам в игре.

– О, нет, с ЭТОЙ игрой я справлюсь сама, – улыбнулась герцогиня.

Чтобы смягчить отказ, она вложила в свою улыбку, как можно больше, ласки и поощрения, и шевалье, с поклоном, отошел.

Послушный. Это хорошо…

– Не боитесь ли вы держать при дворе такого красавца? – спросила она у графа де Вертю. – При молодой жене, этакое соседство может быть даже опасным.

– Не боюсь! – с вызовом ответил граф.

Однако, взгляд его, брошенный на шевалье, а потом и на тёщу, беспечным мадам Иоланде не показался.

– Обожаю карты! – мгновенно сменила тему мадам Бонна, с трудом пытаясь разложить в своей небольшой руке огромные плотные листы. – Обожаю, даже несмотря на то, что они такие неудобные и страшно дорогие. Воистину, пристрастишься к игре и начнешь думать, что безумие короля не всегда так уж плохо для его подданных, как об этом кричат. А господин Грингонер настоящий гений, раз смог такое придумать. Знаете, некоторые ученые люди полагают, что карточная игра – это… м-м, …сейчас… – Прекрасная Беррийка закатила глаза, вспоминая. – Ах, ну да, вспомнила! Это символ общественного устройства! Не совсем, правда, понимаю, в каком смысле, но звучит впечатляюще.

– Ваш Грингонер обычный придворный живописец, мадам, – заворчал со своего места герцог де Бурбон. – Я точно знаю, что ещё Людовик Святой запрещал карточную игру. За ослушание светским людям полагалось наказание кнутом, а игравшим монахам.., точно не припомню, но чуть ли, не смерть.

– Боюсь, вы преувеличиваете, мессир, – заметила мадам Иоланда, рассматривая доставшиеся ей «жезлы», «динарии» и «кубки». – Мой дядюшка Иоанн Кастильский тоже запрещал карточную игру, но наказания там для всех были не так строги.

– Выходит, наш век милосерднее, – засмеялся герцог. – Вот вам и символ общественного устройства.

Он сделал первый ход и, обращаясь к хозяйке дома, пояснил:

– Что такое туз? Это деньги! Но туз бьет всех, даже короля, и получается – у кого деньги, у того и власть.

– Где же, в таком случае, Бог? – спросила мадам Иоланда, выкладывая свою карту.

– А Бог – это «джокер», – игриво повел бровями, молчавший до сих пор де Вертю.

Щедрым жестом он выкинул на стол семерку «мечей», которую тут же забрала мадам Бонна.

– Нет, «джокер» – это слепой случай! – заявила она. – Но случай удачный, поэтому тот, кому он достается, всегда в выигрыше.

– Боюсь, что разочарую вас, дорогая Бонна.

Мадам Иоланда задумчиво провела пальцем по губам, выбирая карту, и, остановившись на восьмерке жезлов, выложила ее на стол.

– Удачный, или неудачный, но случай никогда не бывает слепым. При благоприятном исходе – это всего лишь правильно использованная возможность. При неблагоприятном – возможность неиспользованная, или недооцененная. Человек свои «случаи», как правило, создает сам, даже не ведая, порой, что творит. Но, обладая достаточно смелым умом, любую случайность всегда можно направить в нужное русло. Если, конечно, не запустить.

– Ах, для меня это слишком сложно!

Мадам Бонна сделала неправильный ход и, осознав, что проиграла, капризно надула губки.

– Вот, видите! Стоит за столом начаться слишком умным разговорам, как в моей голове не остается ни капли разума. Давайте, наконец, поговорим о чем-то более легкомысленном.

Герцог де Бурбон добродушно хмыкнул.

– Надо было привезти с собой жену…

Но мадам Бонна тут же испуганно замахала руками – на последнем приеме в Лувре старая герцогиня совершенно замучила ее рассказами о своих болезнях.

– А как здоровье её величества? – спросила мадам Иоланда при новой раздаче.

– Королева в тоске, – лаконично заметила хозяйка дома.

– Она по-прежнему живет на улице Барбетт?

– Естественно! Наверное, только там её величество может чувствовать себя достаточно счастливой…

При этих словах все невольно взглянули на графа де Вертю. А тот, прекрасно понимая, какие воспоминания навеяло это, не слишком удачное замечание мадам Бонны, сердито поджал губы и покраснел.

Тень Луи Орлеанского облаком повисла над карточным столом и мадам Иоланда поспешила её рассеять.

– Я намерена в ближайшие дни нанести королеве визит.

– Не лучшее развлечение, – усмехнулась графиня.

– Я и не еду развлекаться. Мы с герцогом едем решить вопрос о браке моей дочери и принца Шарля.

Де Вертю потянулся через стол к выигранным картам.

– Много времени у вас это не займет, мадам. Кузен Шарль мало кому нужен при дворе и, менее всего, матери. Вот увидите, она вас ещё и благодарить начнет.

– Наша королева? – притворно удивилась мадам Бонна. – Умоляю вас, герцогиня, если такое произойдёт, обязательно расскажите – я безумно люблю истории о чудесах.

Все посмеялись, и некоторое время игра проходила в молчании.

– Ура! Наконец-то я выиграла! – радостно воскликнула хозяйка дома после того, как мадам Иоланда сделала несколько неудачных ходов.

– Не ожидал от вас, герцогиня, – проворчал де Бурбон.

Он сердито собрал карты, и, пока раскладывал их перед игроками, довольная мадам Бонна решила возобновить разговор о сватовстве.

– Насколько я знаю, ваш супруг уже вернулся из Италии, – обратилась она к герцогине, – значит, кроме нашего дорогого Бурбона вам нужен кто-то ещё для полного представительства?

– Да, – мадам Иоланда сделала огорченное лицо. – И я в полной растерянности – при дворе столько перемен, что мне, женщине от двора далекой, трудно разобраться, чья кандидатура принесёт пользу, а чья только навредит.

– Можно обратиться к моему сыну, – начал было старый герцог, но мадам Бонна радостно его перебила.

– А зачем далеко ходить?! Вторым возьмите де Вертю!.

Чутьё придворной дамы, охочей до всякого рода пикантных ситуаций, мгновенно подсказало ей, каким интересным может оказаться появление сына Луи Орлеанского в особняке Барбетт.

– Уверена, мой зять будет рад оказать эту услугу и вам, герцогиня, и её величеству – заверила она, не обращая внимания на хмурый вид молодого человека. – Шарль сам только что говорил, как тяготит нашу королеву присутствие в Париже именно этого сына.

Де Вертю надменно пожал плечами.

– Ради ее светлости я готов оказать услугу даже королеве.

– Вот и чудесно! – похлопала зятя по руке графиня. – Видите, Иоланда, как удачно все устроилось!

– Благодаря вам, дорогая Бонна, – улыбнулась герцогиня.

Они сыграли ещё несколько партий, во время которых мадам Иоланда проиграла сумму, не слишком обременительную для своего кошелька, но достаточную, чтобы порадовать хозяйку дома, и завершили вечер, (или встретили утро), легкой закуской. Граф де Вертю вызвался проводить герцогиню до кареты, и там, уже усаживаясь, мадам Иоланда, внезапно вспомнила о мелочи, которую «едва не упустила из вида».

– Возьмите с собой к королеве того красивого шевалье, милый граф. Я привезла принцу подарок и очень хочу, чтобы его подали, как можно изысканней. А ваш месье де Бурдон, кажется, сумеет сделать это лучше других…

* * *

Через день в особняке на улице Барбетт дым стоял коромыслом!

Изабо с раннего утра готовилась к визиту сватов.

Её фрейлины сбились с ног, утягивая, перекалывая и подшивая роскошный наряд королевы, в котором она то и дело находила какие-то изъяны.

– Вот тут, на вышивке, выбилась нитка! Немедленно подтяните! На этом рукаве оторвалась жемчужина! Сейчас же найдите точно такую и пришейте! С этой стороны подол потёрся… У вас что, глаз нет?! Подвернуть и подшить, чтобы ничего видно не было!

То и дело хлопали крышки сундуков и ларцов с драгоценностями. Под ногами снующих туда-сюда дам крутились служанки, подтирая лужу, оставшуюся после умывания королевы – Изабо заметила под губой маленький прыщик и в ярости перевернула таз с водой. Теперь мадам де Монфор, переступая через руки фрейлин, подшивающих подол, ходила перед королевой, как живописец перед картиной, и затирала злодея белилами для лица.

Наконец, всё было закончено. Последний взгляд в зеркало, одобрительный кивок и королева, светясь совершенством, вышла в зал для приёмов.

Гости уже прибыли. Тихо переговариваясь, они терпеливо дожидались выхода Изабо, чтобы почтительно склониться, как только управляющий её двора возвестит:

– Её величество, королева!

Герцогиня Анжуйская стояла впереди всех. Вопреки заведённому порядку, она даже супруга оставила за спиной, и теперь выделялась на многоцветном фоне принаряженных дворян и своей независимостью, и подчёркнуто скромным платьем. Она, словно с первых же минут, давала понять королеве, что своё положение просительницы понимает прекрасно, но, в то же время, имеет право рассчитывать на отношение к себе, как к равной.

Изабо это не слишком понравилось. Но, поскольку голова её была занята другим, она лишь рассеянно кивнула на все приветствия и, усевшись перед гостями на свой стул, быстро обежала глазами присутствующих.

Вот тут-то и появился повод обиженно закусить губу. Шевалье де Бурдона не было!

А ведь буквально накануне вместе с письмом герцогини и её прошением об аудиенции был получен список участников этого смехотворного сватовства, где оказались перечислены все, ну абсолютно все, собравшиеся сейчас в зале, и не было только одного – того единственного, ради которого Изабо и решила принять всё это всерьёз! И всё утро она наряжалась и прихорашивалась, как ненормальная, вовсе не для того, чтобы радовать взоры престарелого Бурбона или скучного де Вертю…

– Ваше величество, – бархатно начала между тем герцогиня Анжуйская, – рады видеть вас в добром здравии и доброжелательно настроенной.