Читать книгу "Император Африки. Книга 2. Команданте Мамба"

Глава 19
Опять эта Ньяла

На окраине джунглей мы надолго не задержались. Проводники вывели нас гораздо севернее, чем мы планировали, но особой роли это не играло. Примерно разобравшись, где мы находились, отправились дальше. Солнце постепенно опускалось за горизонт, жара спадала, и обе сотни двигались ускоренным маршем вперёд.

Быстро передвигаясь по слегка холмистой саванне, разгоняя со своего пути редкие группы животных, мы искали следы человеческих поселений. Но, до вечера так ничего и не нашли. Вокруг простиралась совершенно дикая и пустынная местность, покрытая высокой, но редкой травой, иногда больше, чем в человеческий рост.

Сотни шли двумя колоннами, далеко выпустив щупальца разведки, и отслеживая передвижение любого живого существа. В таком темпе мы двигались, пока не стемнело. Я бы шёл и дальше, но негры не любили передвигаться и воевать ночью. Обследовав окружающую местность на предмет разбивки лагеря, мы остановились у подножия холма, не найдя ничего лучшего.

В течение часа был разбит лагерь, и пятёрки воинов приступили к сооружению временных травяных хижин. Никого из людей в округе так и не было обнаружено и, выставив патрули и часовых, лагерь заснул.

Каждый воин успел поужинать жареным мясом убитой дичины, загнанной одним из десятков воинов, а я сидел одиноко у костра, прокручивая в голове события минувшей ночи, и более давние воспоминания.

Постепенно навалился сон и, проверив часовых, в своей обычной манере неожиданного появления, но никого, при этом, не испугав, я отправился спать в сооружённую для меня воинами хижину.

С утра весь лагерь был собран за считанные минуты и, жуя на ходу плохо прожаренное мясо, обе сотенные колонны двинулись дальше. Вторые сутки прошли, как и первые, а третьи ничем не отличались от вторых. Но, рано или поздно, всё заканчивается, закончилась и безлюдная местность, а с ней и беззаботное передвижение вглубь территории врага.

К середине четвёртого дня разведчики, высланные вперёд, доложили, что начали появляться клочки небольших полей, засеянные дуррой (сорго). С этого момента я приказал удвоить осторожность, и все дальнейшие передвижения мы стали осуществлять с максимальной скрытностью.

Обе чёрные сотни мастерски этим владели, а разведчики вовремя сообщали о любом, появлявшемся в поле зрения существе. Вскоре стало ясно, впереди находится небольшое и бедное селение, в котором, наверняка, не было солдат махди, а если бы и были, то незначительное количество. И захват этой деревни не имел для меня никакого смысла. Уж Аль-Максума там точно не было.

В итоге, осторожно обогнув селение, стройные ряды сотен растворились в безбрежном море саванны, не оставив после себя ни пробитой тропы, ни других заметных следов.

В течение следующих суток мы ещё дважды натыкались на небольшие селения подданных бывшего Дарфурского султаната, захваченного египетскими войсками. Но, все их обходили, скрытно передвигаясь дальше. Огласка мне была не нужна, а фактор неожиданности – верный путь к победе малыми силами.

Но, как мы не старались, прокрасться незамеченными мимо становившихся всё более многочисленными селений, все-таки попали на глаза возвращающимся с полей двум неграм.

Заметив нас, провороненные нашими разведчиками, они бросились бежать, но были быстро пойманы и приведены ко мне. Нацепив на голову круглый кожаный шлем, с кожаными щитками, спускавшимися мне на плечи и спину, в кожаном лёгком доспехе, прикрывавшим мне грудь и живот, с устрашающим копьём в руках, я производил сильное впечатление, особенно, размалёванной разными красками рожей.

Пойманные негры, народности макарака, среднего роста, хорошо сложенные, с сильными руками, одетые только в набедренные повязки из простой серой ткани, стояли передо мной, не зная, как реагировать на происходящее.

Они не были трусами, но и повода показать свою храбрость у них тоже не было. Рассмотрев, я приступил к допросу. Языка их народности я не знал, да, в принципе, хватало и жестов. Кроме того, я использовал несколько десятков слов и устойчивых выражений на арабском и нубийском языках, которым меня научил Луиш.

Способностей к языкам у меня особо не было, но здесь приходилось вертеться ужиком на сковородке, политой маслицем, и языки учить… Благо, словарный запас большинства негритянских диалектов был невелик.

Через полчаса картина была ясна. Впереди находилась большая деревня, в которой насчитывалось более сотни хижин, и в ней стоял небольшой гарнизон, в пятьдесят солдат-махдистов шейха Абдаллаха, подхватившего знамя газавата из рук умершего в 1884 году от тифа махди Муххамада Ахмада.

Сейчас мы шли по территории бывшего султаната Дарфур, ставшего египетской провинцией Экватория, управлявшейся Эмин-пашой, разгромленным суданскими махдистами ещё в 1883 году, но продолжающим бороться с восставшими, оставшимися у него силами египетских войск и донколанцев. Сейчас он был где-то на самом юге бывшей провинции Египта.

Всего этого я не знал, кроме одного, что Аль-Максум был суданец, и должен был находиться либо в городе Ньяла, либо где-нибудь поблизости от него. Мне нужны были винтовки и боеприпасы к ним. У моей сотни стрелков, по-прежнему, было семьдесят пять винтовок, когда мне нужно было ещё, как минимум, двадцать пять.

У этих суданских солдат, винтовки, наверняка, были. Кроме этого, мне нужно было продовольствие. Мясо мы могли добывать охотой, а вот овощей, фруктов и лепёшек нам не хватало. А наши запасы, взятые из Баграма, опустели уже наполовину.

До селения, в котором была зериба (бывший египетский опорный пункт, по совместительству выполнявший роль перевалочной станции для товаров и караванов), было полдня ходу, а с неграми надо было что-то делать. Самое простое – убить, а потом оставить трупы на растерзание диким животным. С другой стороны, излишняя жестокость мне претила. Брать их с собой? Но, тогда бы пришлось их сагитировать идти с нами, либо, однозначно, убить, чтобы не разболтали о нас махдистам.

Поколебавшись, я приказал подрезать им сухожилия на ногах, чтобы они не смогли далеко уйти и, тем более, бежать, и отправил их в противоположную сторону. Жестоко, но зато остались в живых. О том, что местное население при хорошем достатке не голодало и обладает железным здоровьем, я был не то что наслышан, а видел собственными глазами.

Оставив негров, я приказал увеличить темп. Через пару часов разведчики доложили, что стали попадаться небольшие группки людей, а впереди виднелись едва различимые на линии горизонта хижины.

Было ещё светло, и я приказал спрятаться в зарослях травы и ждать, пока стемнеет. Сотни затаились среди травы, не выдавая себя движением. Лишь изредка то один, то другой воин, соблазнённые движением добычи, наносили удар, чтобы прибить какое-нибудь мелкое, неосторожное животное, а потом съедали его сырым, нисколько при этом не переживая, что будут потом болеть животом.

Стемнело, и обе сотни, бесшумно поднявшись с земли, двинулись на захват селения. Нас не ждали. По причине безалаберности, легкомыслия, ну и просто, не ожидали здесь никого из врагов.

Солдаты спали в лучших хижинах. Лапали чёрных тёл… девок, и не только, конечно, лапали. Курили табак и развлекались, кто как мог. Но, основная часть уже спала. Никаких патрулей, часовых, секретов, естественно, не было.

Деревня была захвачена, практически, без боя. Пара человек во главе со своим курбан-баши, оказала минимальное сопротивление, украсив своими кишками копья первой сотни. Остальные смогли только глупо хлопать заспанными глазами, зыркая ими во все стороны в свете костра.

Вот только сейчас он оттягивал губу молодой женщине, а через минуту стоит передо мной и трясётся от ужаса и непонимания происходящего, схваченный и стянутый с мягкого женского тела.

Всем им я задавал один вопрос: «Аль-Максума знаешь?»

Оказалось, что мой личный враг легко узнаваем и довольно популярная личность,… в определённых кругах. Выспросив всю нужную мне информацию, я отдал приказ всех уничтожить. Некоторые солдаты пытались вымолить жизнь, но Нбенге не вернуть. Короткие предсмертные крики, быстрое разорение продовольственных запасов бывшей зерибы (перевалочного пункта), и мы растворились в ночи, поспеша к Ньяле.

Теперь у нас был проводник, один из местных негров, согласившийся провести нас к городу, из личной мести, и за небольшое вознаграждение. От зерибы мы ушли недалеко, остановившись на кратковременный отдых, и для разбора трофеев.

Всего нам досталась двадцать одна ремингтоновская однозарядная винтовка, производства Овьедо Испания, купленная ещё властями Египта и неплохо себя зарекомендовавшая в деле. Все они были захвачены махдистами в качестве трофеев у египетских солдат, а теперь уже мною. К ним был большой запас патронов, что, однозначно, обрадовало меня, создав приподнятое настроение, что было для меня редкостью в последнее время. Ничто так не радует, как несчастье врага и, особенно, если враг личный. Рассмотрев оружие и раздав его воинам, весь отряд тронулся дальше.

А я стал разбираться с винтовкой, следуя в голове колонны. Устройство её было простое. И, даже не производя выстрела, было понятно, что и куда.

В середине дня мы остановились на плоской вершине холма, где я устроил временный отдых, а, заодно, и стрельбы, чтобы пристрелять винтовки.

Винтовки были в довольно запущенном состоянии, но, мои воины уже знали, что их надо было сначала накормить жидким маслом, а потом почистить, и уже после этого стрелять.

Не обошлось и без казусов.

Винтовки системы Гра и Маузер оснащены продольно-скользящим затвором, удобным и простым. А ремингтоновская винтовка – крановым затвором. Привыкшие к старым затворам, мои чёрные дятлы усвоили, что нужно отодвинуть затвор и откроется затворная рама с каналом ствола для патрона. Но, здесь нужно было сначала отжать курок, потом планку затвора, и только тогда появляется канал ствола, куда и нужно вставлять патрон.

Увы! Эта задача оказалась непосильна для очень многих. С величайшим энтузиазмом они отжимали курок, а потом с совершенно глупым видом искали отверстие, и с немым вопросом в глазах шли ко мне, чтобы узнать, куда же им надо вставить "маленький гром".

Естественно, многочисленность этих обращений довела меня, несмотря на всю мою выдержанность, до исступления, и после десятка однотипных вопросов я прямо говорил им, куда надо вставить патрон. Точнее, в какое из отверстий их чёрного, немытого тела.

В бешенстве я сыпал проклятиями, в сотый раз показывая, как отжимается курок, потом откидывается планка затвора, вставляется патрон, прицеливается винтовка и производится выстрел.

Все внимательно смотрели. Кивали головами, с самым серьёзным видом, и опять вставляли патрон куда угодно, кроме того места, куда надо. Один из самых "одарённых", на полном серьёзе, захотел вставить патрон в ствол винтовки, только туда, откуда пуля уже вылетает.

Каюсь, не сдержался, выхватив из его рук винтовку, и долго бил прикладом его по голове. Приклад… сломался, голова, к сожалению, нет. И, даже, не поумнела. От дальнейших человеконенавистнических действий меня спасла только апатия, внезапно хлынувшая на меня.

Грязно выругавшись по-русски и, упомянув при этом кучу родственников, и глупого чёрного папашу, что зазря зачал в недобрый час бестолкового детину, я сел на краю холма, уставившись вдаль, пытаясь успокоиться и набраться сил для нового этапа обучения.

Достав мешок, я развязал его и вынул оттуда маску, подаренную вождём пигмеев. Эта маска завораживала и, одновременно, успокаивала меня. Задумчиво перебирая и вертя в пальцах костяную пластинку, я рассматривал маску. Решение в голову пришло само.

Взяв в руки маску, я пристегнул к ней небольшие тонкие кожаные ремешки и, натянув её на голову, обернулся к своим воинам. В это время они оживлённо галдели, корпя над винтовками и, пытаясь в очередной раз понять, как вставлять туда патрон.

– Эуаааа, – издал я горловой звук. Все немедленно обернулись, уставившись на меня. Дальше я действовал по наитию, выхватив из рук ближайшего воина его новую винтовку, стал исполнять боевой танец с ней. Словно зачарованные, в круг начали вступать мои стрелки. Вскоре, практически обе сотни плясали вместе со мной ритуальный танец, воя бредовую песню из двух десятков слов.

– "Ты лиса, я лесовод, бегаем мы круглый год".

– "Ты наш вождь, а мы солдаты, вот такие вот расклады".

В процессе танца я закружился в середине круга. Поднял над головой винтовку, потом опустил её, и пронёс по кругу перед лицом каждого воина, медленно отжал курок, опять пронёс её по кругу. И, в финальном танцевальном па, повторенном несколько раз на бис, отжал затворную планку, показав, как это делать, пронесясь вдоль строя танцующих воинов и всем показав отверстие, куда вставляется патрон, для наглядности поелозив там указательным пальцем.

Негры, что имели похожие винтовки, повторяли за мной все элементы, кружась и приплясывая в боевом танце, проделав все по нескольку раз. Наконец, я посчитал, что этого хватит, да и устал я уже изрядно. Выйдя из тесного круга, я снял маску и опустился на землю, еле переводя дух и успокаивая взмокшую грудную клетку.

Из-за всего этого пришлось задержаться на холме, и вышли мы, когда начало темнеть, держа путь в сторону Ньялы. Пройдя большое расстояние к середине ночи, мы остановились на ночлег.

До Ньялы оставалось идти не меньше недели. Мы умело скрывались в саванне и огибали мелкие посёлки, ничем не выдавая своего присутствия, совершая нападения только на крупные зерибы, разбивая при этом небольшие гарнизоны, обращая их в бегство, либо убивая. Захватывали оружие, припасы, и снова шли вперёд, растворяясь на необъятных просторах Южного Судана.

Местность постепенно сменилась на болотистую по причине отсутствия дождей, временно пересохшую. Мелкие ручейки, густые заросли папируса, тростника и бамбуковых зарослей, преграждали нам путь. Один проводник сменялся на другого, или старый продолжал идти с нами, но мы двигались вперёд, навьюченные попутно захваченным в боях добром и трофеями. Как мы не старались прятаться и лишний раз не появляться возле селений, слава о нас бежала впереди, хорошо, что не сильно далеко.

По пути мы обрастали рабами, как захваченными пленными, так и добровольцами, которые хотели воевать вместе с нами, а не влачить полуголодное существование на истощённой войнами земле. Они-то и несли всё наше добро. Как-то двое из них попытались с ним сбежать, но, после показательного развешивания на деревьях, перестали это делать.

Вешать пришлось два раза, сначала на час, вниз головой, ну, добрый я, добрый, верю людям. А потом, всерьёз и навсегда, и за шею, не все, просто, понимают с первого раза. Да, ещё и с проведением колдовских обрядов. Меня и так боялись, а тут и вовсе стали испытывать животный ужас. Ну, что поделать: – "Не мы такие – жизнь такая".

Наконец, к вечеру, мы подошли к окрестностям Ньялы и двинулись к ней. Из-за увеличения числа воинов и им сочувствовавших, я вёл уже не двести десять человек, а под четыре сотни. Все вооружённые, как минимум, копьями.

До Ньялы мы не дошли, буквально, километров десять, когда основательно стемнело и пришлось остановиться на ночлег, разбив лагерь. Нас уже давно обнаружили и, наверняка, ждали. Фактор внезапности был упущен, ну, да Бог с ним.

Округа опустела, город готовился к обороне. Ну, как готовился, стен-то у него не было, так, глиняный дувал, в человеческий рост, да пара несерьёзных, в оборонном отношении, деревянных ворот. В общем, наверняка, утром нас встретят снова, как и в прошлый раз, перед городом.

Ну что ж. Да не посрамим свои чёрные рожи. Воздадим по заслугам слугам его. Каждому, да обрящится, по его трудам и заботам. Ничего личного, кроме личной мести.

Где-то там притаился мой личный враг – аль-максимка. Заждался я, ух, заждался с ним встречи. Горячей – прегорячей, как его кровь. Моя-то уже давно стала заледенелой, как и положено холоднокровным тварям. А теперь, я посмотрю, что он за тварь… или он право имеет?

– Ярый, иди сюда!

Отойдя в сторону с начальником моей сотни стрелков, я тихо, но внятно, что, называется, членораздельно, поставил ему боевую задачу. Кивнув головой в знак того, что всё понял, он растворился в ночи, заспешив к своим воинам.

Ночью нас никто не беспокоил, что логично. Нас ждали не здесь, и не прямо сейчас. Выспавшись и морально взбодрившись, я поднял лагерь, и повёл войско ускоренным маршем вперёд, навстречу к победе или поражению. Но, вот что-то подсказывало моему холодному сердцу, что, кроме первого, другого выбора не было. Сотня Ярого ушла ещё под утро, оставив после себя только едва тлеющие костры.

Глава 20
Штурм Ньялы

Не дойдя до города километров пять, я убедился в правильности своих ожиданий. Возле города передвигались патрули, на верблюдах, высматривая нас. Заметив наши колонны, с целенаправленностью муравьёв идущие в их сторону, они засуетились, подавая сигнал всем остальным.

Не обращая на это внимание, мы продолжали своё движение к городу, сокращая расстояние с каждым шагом. До города оставалось не больше трёх километров, когда из его ворот выметнулась небольшая группа людей на верблюдах, а вслед за ней стали выбегать пешие копейщики, а на стены дувала влезли стрелки.

Всего я насчитал около пятнадцати всадников, сотни две копейщиков и полсотни стрелков, вооружённых ремингтоновскими винтовками. Наверняка, у них оставался ещё и резерв.

Пришлось останавливать свои войска и выстраивать их в линию. Конечно, впереди стояли самые "храбрые" и не очень, те, что присоединились ко мне, ну, а позади, подстраховывая самым добросовестным образом, стояла моя чёрная сотня аспидов с добрыми, раскрашенными белыми узорами физиономиями. На их лицах играла совершенно дружеская улыбка, когда они смотрели на меня, и боевой оскал, когда они смотрели на врага.

Всадники дёрнули поводьями и бросились в атаку, очевидно, что это была разведка боем. Трясясь между двумя горбами верблюдов, они начали заряжать винтовки, и белые облачка дыма, слетавшие с их ружей, указали на то, что они открыли огонь.

Чуть позже долетел грохот выстрелов, и бой закипел. Получив команду, первые шеренги бросились вперёд, стремительно сокращая расстояние между нами и всадниками. Выстрелы ружей продолжали звучать, и некоторые падали, но, основная масса моих воинов неслась вперёд, не разбирая дороги.

Её поддержала сотня аспидов, стрельбой из луков. Раздались выстрелы и из общей массы наступающих. Несколько винтовок, с десятком патронов на каждую, я раздал тем, кто умел обращаться с огнестрельным оружием, мне не жалко.

Это повлияло на ход боя. Всадники закрутились на месте, получив два десятка стрел прямым попаданием и, потеряв из-за этого одного всадника, свалившегося под копыта "корабля пустыни". Они тут же развернулись и бросились под защиту своих копейщиков. В принципе, правильно, за спинами других как-то спокойнее, не то, что впереди.

Схватив барабан, я начал отбивать дробь ещё более ожесточённой атаки. Мои добровольцы, услышав этот гул, взбодрились и, с пеной у рта, набросились на копейщиков, захлёбываясь эмоциями ожесточения и ярости.

Аспиды, догнав противников, бросили по два-три дротика навесом. Со стены раздались выстрелы, и белый дым опоясал дувал широкой полосой. Сражение шло своим чередом, но такой наглости от врагов я допустить не мог.

Пока мои "лучшие" воины схватились в рукопашную с копейщиками, их подлые соратники открыли огонь, прячась за стенами дувала… нечестно, однако.

Бросив барабан и, добежав до места, откуда можно было вести прицельный огонь, я остановил одного из воинов, положил ему винтовку на плечо, тщательно прицелился, и открыл огонь на поражение.

Винчестер честно отработал все одиннадцать патронов, выкинув экстрактором последнюю гильзу, и показал виновато чёрную дырку отверстия ствола с немым вопросом: А ГДЕ?

– Щас, – так же мысленно ответив ему, я запустил руку в патронную суму и, нашарив в ней патроны, стал доставать их по одному и кормить ненасытное нутро карабина.

Всадники, увидев, что копейщики несут слишком тяжёлые потери и отступают, готовясь убежать под прикрытия дувала и стрелков, кинулись в бой, выхватив сабли, и расталкивая верблюдами своих воинов.

Вскинув винтовку к плечу и ещё ближе подобравшись к месту боя, я прицелился в первого из всадников и, выждав, когда он отвлечется, пытаясь срубить голову одному из негров, выстрелил в него. Выстрел оказался удачным, и тот, завалившись назад, сполз по крупу животного на землю.

Второй убитый мною всадник, сразу свалился наземь, где был затоптан сражающимися. Третий упал, сначала вперёд, навалившись на удерживавший его первый горб верблюда, а потом упал и с него, запутавшись ногой в стремени. Четвёртый был всего лишь ранен. Схватившись за плечо, он крикнул что-то троице, следовавших за ним всадников, показывая на меня.

Дёрнув поводьями, вся троица, раскидав дерущихся перед ними и, не разбирая пути, рванула ко мне, обнажив сабли. Свесившись справа и слева, приготовясь бить саблей на скаку, они через десяток секунд были уже передо мной, мешая друг другу.

Оставив винчестер, я выхватил саблю, и мгновенно встретил ею сильный удар сверху одного из всадников. Сабля выдержала, спружинив, и издав сильный металлический вой. Удар следующего всадника, скачущего параллельно первому, я пропустил, успев только упасть на землю. Чиркнув кончиком по моей шее и спине, сабля глубоко рассекла мою кожу, располосовав её почти до поясницы, и кровь полилась сквозь рассечение.

Двинув мышцами спины, я понял, что рана болезненная, но не опасная, значит и нечего переживать. Зарастёт, как на собаке.

Третий всадник не смог включиться в адскую карусель. Просто не подумал, что я смогу отбиться от двоих. Все трое, проскочив меня на полном ходу, теперь останавливали своих верблюдов, пытаясь быстро развернуться, чтобы довершить так неудачно ими начатое.

Но, что-то мне расхотелось участвовать в их невинных развлечениях. Моя сабля показала свою нежизнеспособность в борьбе с всадниками с земли. Но, ведь ещё не сказал своего слова товарищ Маузер, к, сожалению, которого ещё не производили. Выживу, обязательно закажу себе у фон Штуббе.

– Комиссар Мамба с пистолетом Маузера. А… Звучит?

Тогда скажет своё слово сводный брат револьвера полковника Кольта, шестизарядный револьвер Вайтли. Недаром, америкосы придумали пословицу: "Бог создал людей разными, а полковник Кольт их всех уравнял!" К слову, Сэмюэль Кольт, никогда не был полковником и, даже не служил, а вот, поди ж ты.

Вытащив револьвер, висевший на поясе, я произвёл четыре прицельных выстрела всадникам в спины. Одного пришлось просто добивать, чтобы не орал так громко, а то всех детей разбудит в городе.

Обернувшись после своей короткой индивидуальной схватки, я услышал долгожданные выстрелы со стороны города. И были они не со стен города, а изнутри его. Сотня Ярого выполнила свою задачу.

Яростная пальба по внутренней стенке дувала возвестила, что бой мною выигран. Бросая оружие, оставшиеся в живых копейщики бросились бежать. Обгоняя их, мчалась выжившая пятёрка всадников, остальные нещадно избивались. Особенно досталось дувальным стрелкам, которые обстреливали нападавших, из них не выжил никто, разорвали всех.

Разъярённая толпа моих воинов устремилась в город через неширокие ворота, перелезая через дувал, грабя, насилуя и убивая. Я, конечно, накануне провёл воспитательную беседу о вреде беспорядочных половых связей с незнакомыми женщинами, и о плохой карме, которая настигает любого, у кого были руки по локоть в крови, но… не очень-то и верил, что меня поняли.

Все, с абсолютно серьёзным, насупленным видом внимали мне, при этом невольно бросая взгляд на мои руки, которыми я размахивал перед их лицами, с жаром рассказывая, как нельзя поступать ни в коем случае. Потом их взгляд переносился на мой скромный бунчук, свисающий с копья, и сейчас закрытый кожаным чехлом, чтобы змейки не запылились, потом на мои шорты, и снова на лицо.

В общем, я надеялся, что они меня поняли. Но сейчас, видя, с какой яростью, понеся большие потери, они побежали в город, визжа от ненависти и, в предвкушении расправ, а также, ещё более гадких развлечений, я вынужден был признать, что я дрянной психолог и, ещё более плохой воспитатель, да, и как личный пример, тоже не совсем…

Тяжело вздохнув, я пошёл к валявшемуся на земле раненому всаднику, чтобы допросить его.

– Аллах Акбар!

Собеседник захлебнулся гневной речью, в немом изумлении уставившись на меня.

– Что, сволочь, не понимаешь по-арабски. Я говорю: "Аллаху Акбар!"

Путая слова арабской речи, диалекта фур и нубийского, он начал мне тараторить, то гневно, то просительно, то жалобно.

Понимая с третьего на десятое, я разобрал, что он обвиняет меня в вероломстве, потом просит отпустить и даже хочет, чтобы я принял их веру, и перешёл на их сторону.

Ага, щаззз. У меня может быть только одна сторона, и это – моя сторона. А вера, вера это то, что вроде как есть, а глянешь, вроде, уже и нет. Ну, если ты, конечно, не фанатик.

– Ладно…, мужик, давай с тобой договариваться. Ты всё равно умрёшь…

– Так вот, если ответишь на мои вопросы, то умрёшь с горячей пулей в своём, не менее горячем, сердце, если же нет – то… "Видишь вон то дерево", – показал я ему на отдельно стоящий инжир, росший недалеко от дувала.

Тот быстро закивал головой.

– Ну, так вот, я повешу тебя на нём. Да, и не вниз головой, не обольщайся. За шею удавлю… понял?

Взглянув в мои глаза, он всё понял, и его глаза резко потускнели, а сам он стал бормотать вслух религиозный бред, пытаясь стать мучеником. Нет, мне такой коленкор нужен не был, извини, …брат.

Достав бутылочку с ядом, я популярно объяснил ему, что сейчас его подлечу, парализую, а потом скормлю живого диким зверям, если он откажется мне отвечать. Это его проняло, и он стал отвечать на мои вопросы.

– Ты кто?

– Младший визирь Аль-Максума.

– Оооо, так ты Аль-Максума знаешь.

– ?!!!

– ОН мой кровник.

– !!!

– Ага, где он сейчас? В городе?

– Нет, его вызвал махди Абдаллах, в Хартум, вместе с войском.

– Вот же, б… Ну как так….? Как? Сука… бл… гадство.

Я продолжал материться ещё минут пятнадцать, а визирь со страхом смотрел на беснующегося в ярости, с пеной на губах, чёрного дикаря. Закончив материться и беситься, я посмотрел на младшего визиря недобрым взглядом, достал револьвер, отщёлкнул барабан, вынул из него четыре пустые гильзы.

Задумчиво посмотрел на оставшиеся два патрона, потом на визиря. Снова на револьвер. Достал недостающие патроны, заполнив ими пустующие каморы револьвера. Закрыл барабан, задумчиво раскрутил его несколько раз.

Ладно, нечего тратить патроны. На тебя, сволочь, даже пули жалко. Но, я ведь обещал. Эх, что не сделаешь ради того, чтобы оказаться честным, хотя бы перед самим собой.

Убрав револьвер обратно за пояс, достал кинжал, и без замаха, коротко ударил в грудь визиря, попав прямо в сердце. Визирь дернулся у меня в руках, и умер. Его глаза остекленели. Уважая мёртвого, я прикрыл его веки ладонью, закрыв неживые глаза и, развернувшись, пошёл в Ньялу, откуда слышались дикие крики убиваемых людей и насилуемых женщин.

"Лес рубят, щепки летят", – невесело усмехнулся я про себя, мимоходом подбирая наиболее интересные трофеи и оружие. Но, пора уже прекратить весь это беспредел.

Быстро дойдя до группы первых попавшихся на моём пути воинов, я приказал им прекращать это гадство и найти мне Ярого, и пошёл дальше, останавливая и избивая любого, кто не подчинялся моим приказам.

Через десять минут явился Ярый, доложив о выполненном задании, и получив новое на прекращение бесчинств, убежал его выполнять, а я, прихватив десяток воинов, отправился искать дом Аль-Максума, чтобы вернуть хотя бы часть долга.

Город горел. Нет, не так, город мог бы гореть, но не горел, а дымил, гореть было особо нечему. Все здания были сделаны из глины: глины с навозом, глины и соломы, глины, намазанной на сплетённые решётки из веток, ну, и так далее.

Внутреннее убранство домов, конечно, содержало вещи, что могли гореть. Но они были ценны, и их не сжигали, а банально грабили. Все эти ковры, циновки, деревянные скамьи, двери, либо расхищались, либо разбивались. Несколько поколений суданских арабов и нубийцев создали и обжили эту местность, построив глиняные сооружения, постепенно превратившиеся в довольно приличные дома, сохранявшие прохладу вечным летом и защищавшие его жителей от влаги во время сезона дождей.

Каждый дом мог бы стать крепостью, если бы имел в своём распоряжении достаточно защитников, которых сейчас, как раз-таки, и не было. Многие ушли вместе с Аль-Максумом, остальных сейчас добивали на улицах.

Тем не менее, кое-где оставались очаги сопротивления, но они не могли оказать достойного отпора и затухали один за другим, сдавшись под яростью атакующих. Многие чёрные рабы воспользовались этим и перешли на сторону напавших на город, принявшись убивать вчерашних господ.

К моменту, когда я стал принуждать своих воинов прекращать бесчинства, в городе оставалось всего два очага сопротивления, одним из них был, как и в предыдущий раз, караван-сарай, а вторым – дом Аль-Максума, в котором ещё оставались защитники.

Найдя его, я принял непосредственное участие в штурме. И, буквально через пять минут, с перекошенными от ярости лицами, мои воины проникли вовнутрь, перебив всех защитников.

Я вошёл вслед за ними, стараясь не упустить из виду ничего ценного, и не дать украсть это кому-либо другому. Дом мне был любопытен, всё-таки дом моего личного врага, которого я не уничтожил по глупости в своё время, а потом сполна заплатил за собственное малодушие.

Теперь вот пришёл забирать долг, но, судя по всему, получу не основную сумму, а только проценты с него. Впереди послышались женские крики, переходящие в визг. Я поморщился с досады. Послышалась какая-то возня, а потом удары. Кто-то кого-то бил, тащил, где-то затихали последние звуки боя, из одной из комнат весело прибежал в коридор узкий ручеёк крови, который я брезгливо переступил, и пошёл дальше.

Коридор этого огромного по местным понятиям дома, наконец, привёл меня к женской половине, где проживал весь, довольно многочисленный, гарем Аль-Максума. На его пороге лежал труп толстого чернобородого мужчины, с кинжалом в руках, видимо, ещё не отобранным убийцей. У него был распорот живот, и сизые кишки, извиваясь, как змеи, вываливались из огромного, но тесного пространства, наружу, во время тех предсмертных судорог, что заставили мужчину елозить по полу.

Он был добит ударом копья в грудь. За ним лежал труп другого мужчины, с гладким, как у женщины, лицом, скорее всего, бывшего евнуха и смотрителя гарема Аль-Максума. Этого убили мимоходом, как досадную помеху, перед самым сладким, и устремились вперёд, в райские, так сказать, кущи.