Читать книгу "Император Африки. Книга 2. Команданте Мамба"

Острые жала дротиков, или сулиц, по-русски, вонзились в тела врагов, впившись в разные места, разрывая мышцы, кожу, дробя и ломая кости, пробивая горло и лёгкие. Кто-то был убит на месте, кто-то, завывая от нестерпимой боли, катался в красной пыли африканской саванны, зажимая рану на теле рукой.

Но это не испугало враждебное дикарское племя. Неся потери, завывая и ругаясь на своём языке, они бежали, выставив перед собой копья и прекратив обстреливать нас из своих слабых луков. Тем более, это было бесполезно. Все мы были надёжно укрыты щитами и не понесли от их огня никаких потерь.

Третья барабанная дробь, а вслед за ней три сильных удара, послали обе шеренги, стоявшие в шахматном порядке, на соединение в одну линию. А две пятёрки воинов, вооружённые винтовками, выбежали на фланги моего строя и открыли беглый огонь по дикарям.

Но, как беглый, какой смогли. Из-за слабых навыков, страха перед стреляющей палкой, не понимая основ стрельбы, они не смогли нанести большого урона наступающим, или, хотя бы, отпугнуть их, что было скверно.

Вся толпа дикарей обрушилась на мой строй с разбегу, не считаясь с потерями. Всё-таки, их было больше, и они старались задавить нас массой. Но, мои воины не были трусами, да ещё и горели местью за убитых соплеменников, и достойно встретили всю эту массу отчаянных воинов.

Передо мною встала дилемма. Впереди колыхался строй моих воинов, сдерживая наступательный порыв воинов креша. Фланговые стрелки оказались бесполезны и теперь откатывались далеко в стороны, стараясь оторваться от преследующих их дикарей.

Стрелять через головы моих воинов я не мог. Многие их них были выше меня, и я не видел врагов, опасаясь попасть в своих. Бежать на фланг было уже поздно, это могло посеять панику среди моих воинов, не понявших манёвра. Оставался последний вариант – вступать в бой самому, и без огнестрела. Этот вариант был самый худший.

Решившись, я снял из-за спины винчестер и бросил его на землю, Луиша рядом не было, как и кота. Их я оставил охранять оружие. Затем я вытащил из мешка маленький сосуд из пустотелой тыквы. В нём была одна микстура, случайно получившаяся у меня в результате одного из экспериментов. Микстура берсерка, так я её назвал. Она давала прирост неконтролируемой агрессии и бешеной ярости, в чём я мог лично убедиться, подлив ее одной тётке, которую потом успокаивали три воина, и то смогли это сделать, лишь, когда связали.

Глотнув сильно разбавленный концентрат, я стал бить в тамтам, доводя себя до необходимого состояния, попутно подавая своим примером дополнительный импульс ярости своим воинам, потерь которых я не мог больше допустить.

Вскоре в голове зашумело, мысли стали путаться, а глаза заливать кровавая пена ярости. Еле сдерживая себя, из последних сил я крикнул – «В стороны».

Вытащил свой старый медный хопеш и, подняв его над головою, ринулся в самую гущу битвы. Ярость клокотала в моей груди, пробиваясь глухим звериным рычанием сквозь стиснутые зубы.

Мои воины раздались в стороны, пропуская меня. Хопеш, как топор смерти рухнул на оскаленную пасть врага, разрубив её напополам. Его мозги брызнули мне в лицо. Мотнув головой, стряхивая с себя брызги серого вещества, слизь и кровь, я нанёс следующий удар, и раздробил плечевой сустав другому дикарю.

Машинально прикрыл левый бок щитом. Снова ударил, бессознательно закрылся щитом, и опять ударил. Почувствовав, что мне неудобно, бросил хопеш и, подобрав обломок копья с длинным и широким лезвием, стал орудовать им, рассекая грудные клетки, вспарывая животы, прокалывая горло и отрубая неосторожные конечности, что старались попасть в меня, сжимая при этом острую сталь.

В меня, наконец, попали копьём, потом ещё раз, но я не чувствовал боли. Копейщика, что посмел продырявить меня, я ударил щитом, свалив с ног. А потом, наступив ему на голову ногой, обутой в грубый, кожаный сандалий, отрубил его голову одним ударом обломка копья.

Наконец, прорубив целую просеку в рядах врага, я добрался до их вождя и смог насладиться боем с ним один на один. Чем-то он напоминал меня, такой же высокий и сильный, он мощно рубил своим мечом, словно вышедшим из фильма по мотивам книги Толкиена, и больше подходил бы для урук-хаев, чем для людей, пусть и чернокожих.

Его лезвие, в начале прямое, на конце расширялось, наподобие секиры, и имело два обоюдоострых конца, загнутых вниз. Этим мечом он смог уже изрядно порубить щиты моих копейщиков и, возможно, ранить или убить кого-то из них. Осознание этого добавило мне ярости. А кровавая пелена совсем затмила мой, зачахший в условиях Африки, мозг.

Заревев, как медведь (а родовая память-то помнит, кто есть ху), я швырнул в него обломок копья. Чужой вождь не сплоховал и отбил удар. Моя рука, возвращаясь после броска, случайно задела перевязь с ножнами для метательных ножей. Нервные окончания послали об этом сигнал прямо в мозг.

Перешедший в автономный режим, разум обработал информацию, сравнил с имевшимися данными, подготовил решение, и послал командный импульс к хватательным конечностям. Моя рука на "автомате" схватилась за рукоять ближайшего метательного ножа, сжала его и, вытащив из ременной петли, швырнула со всей силой во врага.

Вождь крешей успел взмахнуть мечом, но удар был столь силён, что его рука, держащая меч, наверняка отсохла, а меч издал жалобный, стонущий звук повреждённого железа.

Но на этом ничего ещё не закончилось. Обработав информацию, полученную от зрения, мозг принял аналогичное решение, и моя рука, потянувшись к груди, сорвала с перевязи второй нож, и метнула его снова.

На этот раз, нож полетел в голову врага, украшенную черепом барана, с закрученными вверх рогами. Вот овца, промелькнула в моём воспалённом мозгу чужеродная мысль. Ты ещё себе на голову череп гиены бы натянул, козёл драный.

Второй метательный нож попал в один из рогов, венчавших бараний череп, который защищал голову вождя и снёс его напрочь, заодно свалив полностью весь "шлем" наземь.

– Ну что… овца драная, потанцуем?! – заорал я, в предвкушении забавы, не обращая внимания на хлеставшую из меня кровь.

Мой мозг подтвердил запрашиваемую информацию, и отдал команду на дальнейшие действия, зная, что у меня осталось ещё два африканских метательных ножа, больше похожих на летающие секиры, чем, собственно, на нож.

Их я и использовал для атаки. Третий нож полетел снова в цель, где встретился с мечом врага, ударился о его лезвие, и они вместе упали куда-то назад. Последний нож (теперь он будет моим самым любимым), полетел в вождя крешей, через долю секунды после третьего, и, наконец, вонзился в тело, глубоко зайдя тому в грудь, одним из крюков зацепил шею вождя, разорвав ему сонную артерию.

Ярко-алая кровь хлынула на грудь, где уже пузырилась кровавая пена из пробитых лёгких, и через минуту всё было кончено. Вождь крешей умер в бою!

– Ааааа! Дикий рёв моих воинов заглушил всё вокруг, заставив умолкнуть все прочие звуки боя. Дальнейшее, кроме как разгромом, назвать было нельзя. Креши дрогнули, и стали терять убитыми намного больше, чем раньше и, в конце концов, не выдержав, побежали, дав возможность убивать себя в спину копьями и дротиками.

Я же стоял, покачиваясь над мёртвым вождём, и тупо смотрел, как моя кровь бежит по груди и животу, стекая в шорты, что давно поменяли цвет из белого на серый, а сейчас уже и красный. Постояв так пару минут и, убедившись, что мы победили, я покачнулся, голова закружилась, земля и небо поменялись местами, и, медленно заваливаясь на правый бок, я рухнул на пыльную, красную землю, обильно политую кровью, уже и моей, и потерял сознание, исчерпав не только свои силы, но и все природные силы моего организма.

Дальнейшее я не контролировал. Бросившиеся в атаку мои воины, практически уничтожили все силы крешей, но не смогли преследовать, из-за меня, вторую часть отряда. За ними отправился Манал, взяв с собою полсотни воинов, остальные, во главе с Ярым, подхватили моё тело, и меняя друг друга, перевязав мои раны, бросились обратно, спеша доставить меня к Луишу, который тоже немного разбирался в врачевании, и где был запас примитивных медикаментов, которые я всегда возил с собою.

В этом бою мы потеряли убитыми пятерых воинов, и более двадцати были ранены, но никто тяжело. И сейчас, не щадя себя, мои воины тащили на руках моё бессознательное тело, спеша спасти меня от смерти, а по сути, спасая свою надежду и будущее. Может, они и не понимали этого, но чувствовали всеми своими заблудшими, дикарскими душами.

Они успели, и доставили меня вовремя. Увидев вождя в таком состоянии, все переполошились, и стали помогать Луишу заботиться обо мне. Общими усилиями меня смогли привести сначала в сознание, а затем постепенно начать лечить.

Кризис отступил через три дня, когда вернулся Манал, который смог отбить соплеменников у оставшейся банды крешей, и теперь непрерывно сидел возле меня, молясь, как на бога.

Мою кровь многие воины использовали в своих языческих обрядах. Кто-то смазал ею оружие, втерев в рукоятки. Кто-то, капнув несколько капель в воду, налитую в глиняную чашку, которые тайком стряхнул с листа, что использовали для перевязки раны, а затем выпил её тайком. Кто-то просто обмазал ею губы, или тело, громко крича и призывая всех богов на помощь. Но все, все старались облегчить мои страдания, и молились своим чёрным богам, чтобы я выжил.

Проведя возле реки ещё неделю, пока мои раны не стали зарубцовываться и заживать, мы отправились дальше, ища путь домой.

Глава 13
Этот безумный, безумный мир (продолжение)

Меня погрузили на плот. Ослабленный потерей крови и принятым эликсиром ярости, я мог передвигаться только с чьей-то помощью. Но теперь моя паранойя успокоилась, и я был уверен в своих людях на все 100 %. Каждый воин видел, как я, не щадя себя, переломил исход битвы, и не прятался за их спины. И они это оценили.

А десятник Манал, что смог спасти семью, хоть и не всех своих родственников, прилюдно поклялся служить мне, согласившись даже быть добровольным рабом. Но мне не нужны были такие жертвы.

За свою недолгую жизнь я понял только одно: если ты хочешь добиться успеха в управлении другими, и при этом реализовывать свои планы, то ты должен искать другие подходы к людям, чем просто заставлять и принуждать их делать то, что им изначально не нравится. Мотивация к деятельности, и только она, способна совершать чудеса. Да, и стили руководства давно уже все описаны.

Снова погрузившись на плоты, мы отчалили от берега и, выйдя на середину реки, поплыли домой. В течение десяти дней мы добирались до Барака, часто сходя на берег, чтобы дать мне отдохнуть. Ну, и разведать обстановку, на предмет поиска, как врагов, так и друзей.

Ближе к Бараку стали попадаться по берегам клочки полей, засеянных дуррой, и небольшие островки банановых деревьев. Мои раны подживали, но до периода, когда они начнут зарубцовываться, было ещё далеко. Сейчас же они были перевязаны листьями лечебных растений. Листья предохраняли раны от происков мух и прочих насекомых. Запах, что исходил от моих ран, привлекал их со страшной силой, из-за чего они, практически наперегонки, стремились отложить яйца в моих ранах, несмотря на то, что их усиленно отгоняли и убивали.

Докучали вездесущие москиты и комары, переносчики малярии. От них мы спасались вонючим дымом, которым окуривали свои тела, а также смазывали их составом, состоящим из сока растений с резким запахом, что произрастали в джунглях. В этот состав добавлялся ещё секрет желёз небольшого подвида обезьян, распространённых в этой части Африки.

Все эти десять дней нас никто не беспокоил и не пытался напасть, или иным образом заставить отклониться от заранее намеченного маршрута. И я стал понемногу поправляться, и окончательно успокоился, не чувствуя тревоги.

Я был глуп, и должен был ответить за свои ошибки, допущенные не так давно. Я забыл, что жажда наживы и чувство личной мести могут затмить любой страх, даже перед неведомым. И жестоко поплатился за это.

Пока я понемногу развивался, подчиняя своей власти территории, населённые народом банда, по всему Судану шли бои с английскими колонизаторами и подконтрольными им силами арабо-турецкого Египта. Восстание Махди давно охватило все районы Судана, в том числе, и территорию Южного Судана, что граничил с местностью, контролируемой мною.

Не остался в стороне и Аль-Максум, выступив, сначала, против махдистов, а затем, быстро успевший «переобуться» и «раскаяться», чтобы переметнуться уже на сторону вождя махдистов Мухаммеда-Ахмеда, объявившего себя Махди, то есть, «посланцем неба».

Несмотря на освободительный характер войны, нубийцы в союзе с другими племенами, вступив, в том числе, и в союз с племенами негров, в частности, с «динка», преследовали и личные интересы, а именно: возродить работорговлю, доставляя рабов в порты Красного моря, а кроме этого, им нужна была торговля слоновой костью напрямую, минуя египетских посредников.

Всего этого я не знал, и поэтому спокойно плыл дальше, пока наша мини-флотилия не добралась до Барака. Первые тревожные слухи мы узнали еще на пристани, куда причалили наши плоты. Забеспокоившись, я бросился вперёд, в центр города, но не успел.

Навстречу мне бежал, оставленный мною начальником ландмилиции и по совместительству мэром города, местный уроженец Памба. Он бежал, и по его виду я понял, что меня ждут неприятности, но я не знал ещё, насколько они большие.

– Беда, вождь, беда! – закричал он, добежав до меня.

– Что случилось? – не обращая внимания на его взгляд, обшаривающий моё тело с ещё не зажившими ранами и наложенными на них повязками, спросил я.

Дальнейшее его повествование заслуживает отдельного рассказа, но вкратце всё было так. Барак сейчас был наполнен беженцами из Бырра и готовился отражать нападение пришельцев из Южного Судана.

Их вовремя обнаружили и успели принять какие-то меры, часть жителей многострадального Бырра бежала в Барак, часть – в Баграм. Гарнизон из пятидесяти воинов принял бой, но был разгромлен и бежал, в более защищённый Баграм, где укрылся за его живыми стенами.

Острая боль пронзила моё сердце.

– Нбенге! Я не допущу! Дочка! Нбенге! Она же беременна, да ещё на последнем месяце! Суки! Твари! … Осёл! Какой же я… осёл! Зачем, зачем я показывал алмазы этим уродам!

Скорее! Надо скорее идти на помощь! Скорее, скорее на помощь! Их же там убьют! Там некем, некем воевать! Пятьдесят воинов, и кучка бежавших из Бырра!

– Что делать? Что мне бл… делать!

Паника, меня накрыла паника. Я стал метаться и бестолково кричать, показывая свою ярость, и публично демонстрируя бессилие. От дальнейших ошибок меня спас Ярый.

К этому времени все мои воины уже сошли с плотов, и теперь стояли рядом, не решаясь ко мне подойти. От криков и безумных движений у меня открылись раны, и свежая кровь потекла по груди, стекая по животу дальше.

– Вождь, очнись, ты, вождь! Ярик обхватил меня руками и успокоил, крепко сжав в своих объятиях. Раньше он бы не смог этого сделать, но сейчас… я был слаб и, как оказалось, не только физически, но и морально.

Способность соображать вернулась ко мне почти сразу после его вмешательства.

– К бою, в поход! Все, кто может нести оружие, все становитесь в строй и готовьтесь к маршу.

Через час мой небольшой отряд увеличился с 95 до 120 человек. Забирать всех воинов я не рискнул. Главе Барака, Памбе, тоже надо было отбиваться от врагов, хоть с кем-то.

Ускоренным маршем мы двинулись на помощь Бырру и Баграму. Но, время играло против нас. С момента захвата Бырра прошло не менее пяти дней. Марш к нему должен был занять не менее трёх суток, а потом ещё трое суток до Баграма, мы не успевали.

Моё тело подвело меня. Пройдя десять километров, я свалился на землю от усталости, доведя себя до крайнего физического и эмоционального истощения. Дальше меня несли на носилках, которые предусмотрительно изготовил Ярый. Воины, попеременно сменяя друг друга, тащили меня дальше, а я смотрел на безжалостное африканское солнце сквозь сомкнутые веки, и мог только стискивать зубы от бессилия.

Временами я забывался в тяжёлом болезненном сне, бредя при этом и громко зовя Нбенге. Возле моих носилок молча шагал Луиш, снова похудевший и озабоченный моим состоянием. Он постоянно смачивал мой лоб влажной мочалкой, сделанной из растительных волокон дурры.

Это помогало, но ненадолго, и я снова начинал метаться в бреду. Через три дня мы вошли в разграбленный Бырр. Никого там не обнаружив, ни врагов, ни местных жителей, и, отдохнув пару часов, отправились дальше, в Баграм.

Сознавая, что впереди, возможно, мой последний бой, я собрался, переломив своё отношение к происходящему, и взял себя в руки. Тело ещё было слабым, но душа жаждала отмщения. Дух вождя снова возродился во мне, а изначальная инфантильность моего поколения навсегда ушла из сознания, уступив место мрачной решимости идти до конца.

Свои раны я перевязывал теперь сам, отринув помощь Луиша, недрогнувшей рукой отрывая присохшие к ране куски листьев и материи. Физическая боль притупилась, и уже не могла нанести мне такие раны, как душевная. И теперь она не подавляла меня, а скорее, отвлекала от той боли, что терзала моё сердце.

Но я пока держался. Перед последним переходом до Баграма я дал отдохнуть воинам. Негоже идти в последний бой усталыми и истощёнными. И сам подал им пример, плотно поужинав. Затем лёг спать, выставив на ночь часовых. Несколько часов уже ничего не решали, и я готов был увидеть самое страшное в моей недолгой жизни.

Утро застало нас в пути. Все наши дела были сделаны ещё вечером, каждый помолился своим богам. Помолился и я.

"Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твоё" – слова молитвы сами всплывали в моей голове, несмотря на то, что их я слышал и читал едва ли больше двух раз в своей жизни. А вот, поди ж ты.

Бросив заниматься баловством, я взял с собою только винчестер, револьвер, и широкий и длинный нож. Всё остальное отдал своему повару Куки.

Через несколько часов мы вышли в предместья Баграма, которые раньше были населены беженцами и выходцами из других племён. Этих пригородов больше не существовало. Многочисленные хижины были разрушены, поля и склады разграблены, а всё остальное испохаблено и истоптано. Никого из людей не было, так же, как и животных.

Впереди виднелась живая изгородь моего города, выросшего из небольшой деревушки. Отсюда не было ещё ничего видно, но моё сердце сжалось в предчувствии трагедии. Это не давало мне, между тем, повода игнорировать элементарные правила ведения боя. И, несмотря на волнение и плохие предчувствия, я стал перестраивать для атаки своих воинов.

Все, кто уже мог использовать огнестрельное оружие, были вооружены им и готовы начать стрелять. Под бой барабанов, тремя колоннами по 40 человек, мы двинулись в атаку. Баграм становился всё ближе, и ближе. Вот уже стали видны его стены, порванные и искромсанные в разных местах, показался и ров вокруг него, сейчас еле заполненный водой из недалеко протекавшей реки.

Ворота в город были разбиты, а кусок стены был разрушен полностью, и сейчас валялся на земле в виде искромсанных веток, шипов, листьев, больше напоминая опилки, чем остатки изгороди. Стали видны подозрительные бурые пятна на песке и обломки оружия.

Наконец, нас узнали, и навстречу нам метнулась толпа людей, радостно и, в то же время, горестно кричащих. Вой и плач разнеслись далеко вокруг. Первые крики радости от встречи со своими быстро сошли на нет. И теперь слышался только плач и горестные стенания о погибших.

Не в силах это слышать, я попытался растолкать воинов и пройти вперёд, но внезапно силы оставили меня, и я пошатнулся. Навстречу мне шла подруга Нбенге, а в её руках находился маленький свёрток из пальмовых листьев. Рядом, держась за юбку из растительных волокон, шла маленькая девочка, не больше двух лет от роду. И в ней я узнал Мирру.

Да, я плохой отец. Девочку я видел, в основном, на руках у матери, когда она, смешно чмокая, сосала грудь Нбенге, что с любовью смотрела на своё дитя. Всё померкло у меня в глазах.

– Где Нбенге?

– Там, – и женщина показала рукой в сторону моей хижины.

– Она жива, она жива, она только ранена, – шептали мои губы в напрасной надежде. Я верил и не верил, ватные ноги не несли меня, а глаза боялись увидеть то, чего я не хотел увидеть.

Но… И я пошёл, под взглядами своих воинов, и всех людей, собравшихся вокруг меня. Дойдя до хижины, я увидел небольшой холмик земли, на котором лежали бусы и ножные браслеты, которые так любила Нбенге.

– Всё… Единственный в этом мире человек, который по-настоящему любил меня. Ничего никогда не ждал и не просил. Бескорыстно отдавая всю себя мне. А я… скотина черная, не ценил, и не берёг свою первую любовь, что оказалась для меня неожиданностью.

И вот теперь я, как последний негодяй, стоял перед её могилой, не в силах ничего сказать. Крупные слёзы потекли из моих глаз, и я рухнул на колени перед могильным холмиком. Не в силах стоять, даже на коленях, упал на него и, обняв землю руками, зарыдал навзрыд, как когда-то в детстве, и не от боли, а от безысходности.

Сейчас я был готов вытерпеть адские муки, лишь бы этого не случилось! Но было уже поздно. Нбенге была мертва.

– Когда это случилось?

– Два дня назад, – ответил мне кто-то из присутствовавших.

– Раскопайте, – глухо сказал я.

Могилу стали раскапывать.

– Луиш, подготовь погребальный костёр.

Я стоял и смотрел, как углубляется могила, как оттуда появляется тело любимого мною человека. По моей просьбе, сделали носилки из жердей и обвязали их лианами, связав между собою. Сверху их укрыли пальмовыми листьями. На них я и уложил тело Нбенге, и сам взялся за ручки. За другую пару взялся Ярый, и мы понесли Нбенге на подготовленный для неё погребальный костёр. Уложив тело, я облил костёр всем маслом, что нашлось в Баграме.

Достав винтовочный патрон, выкрутил пулю, чиркнул кресалом. Порох вспыхнул, и горящий патрон полетел в погребальный костёр. Он вспыхнул сильным и чадящим пламенем. Взбегая по веткам к носилкам, пламя охватило тело человека, который сделал для меня всё, что было в его силах.

Я стоял и смотрел на огонь, пожирающий мою первую и последнюю любовь. Слёз больше не было, они все высохли от жара, что пожирал моё неблагодарное сердце. Сняв с плеча винчестер, я рванул рамку Генри, чуть не выломав её, и дослал патрон в патронник. Подняв его вверх, в чистое и голубое небо Африки, выстрелил, рванул рамку, и снова выстрелил, и стрелял, пока оставались патроны. Затем отбросил ружьё и ушёл.

Меня догнал Ярый.

– Мамба, Мамба!

Я поднял на него свои глаза с застывшим в них навсегда горем.

– Ярик, узнай, что здесь случилось, и приведи кого-нибудь, кто сможет рассказать. Позаботьтесь о моих девочках, пока я… такой. И найди огненную воду, которую я пил, не помню, где я её оставлял здесь на хранение.

Ушёл я недалеко, поднявшись на уцелевшую смотровую башню с отчётливыми следами боя. Сложив под себя ноги и облокотившись на сломанную балку, я уставился прямо перед собой.

События минувших лет полетели разноцветными листьями перед моими глазами. Вот смешная длинноногая чернокожая девчонка бежит ко мне, захлёбываясь словами, и сообщая о нападении охотников за рабами.

Вот смешливая девушка, с едва оформившейся фигурой, округляет глаза, и смотрит, смотрит, смотрит на меня, пытаясь понравиться. Уж эти их штучки я прекрасно знал.

Вот она же, гибкая, как лоза, со стройной фигурой и длинными ногами, которым бы позавидовала не одна фотомодель, идёт со мной на охоту. А потом лежит у меня на руках, приятной и нежной тяжестью.

Вот хмурится, видя меня с другими женщинами, обидчиво насупив брови, и сжимая сердито губы. А вот, выражение неописуемого счастья в глазах после первой, условно, брачной ночи. Эти глаза словно говорили мне – ты мой, ты только мой. А я… я… эх.

Сердце застонало, не в силах выдержать этих воспоминаний, глухо билось где-то там, в груди, сбрасывая железные оковы, до этого сжимавшие его.

– Аааа, не надо, гхрррррр. Суки… ненавижу. И я стал крушить итак разбитую вышку, пока не скатился с неё, а она, не в силах пережить невосполнимые разрушения, стала медленно, но неотвратимо разваливаться, осыпаясь обломками стропил, коры и высохших на солнце балок.

От меня все шарахались, прятались, а потом бежали вслед за мной, тоже плача и стеная, туда, в центр моего, теперь осиротевшего, города. Я не замечал ничего и никого вокруг, а между тем, вокруг меня собрались сейчас почти все, кто смог уцелеть в этой мясорубке.

Все рыдали. Женщины – навзрыд, мужчины – крупными горькими слезами, дети – тихо, уткнувшись лицом в юбки матерей и ноги отцов. Ко мне подошли и стали расписывать моё тело траурными узорами белой краской. Я… не сопротивлялся, отдавшись всем разумом своему горю.

Сначала тихо, а потом заунывно и нараспев, все, окружающие меня, запели поминальную песню, оплакивая всех погибших в неравном бою. А я вспомнил слова песни рок-музыканта Алексея Белова, что полностью соответствовала моим чувствам.

Утро меня застало застывшим на коленях, перед глиняной урной с прахом Нбенге. Сверху, на закрытой навсегда крышке урны, лежали, вдавленные в глину, её любимые бусы, что всегда были у неё на шее. Те бусы, которые я ей подарил в первый раз, и повесил на тонкую, нежную шею.

Здесь и сейчас меня больше ничего не интересовало. Только месть, только она одна могла растопить лёд в моём сердце. И ни солнце, ни любовь другой женщины, не могли его растопить.