Читать книгу "Император Африки. Книга 2. Команданте Мамба"

Но кущи, как оказалось, были не райскими, судя по большому количеству женских трупов, лежащих в разных позах там, где их и застала смерть. Здесь были и арабки, и местные нубийки, и даже негритянки. Всего их было примерно с десяток, и все пожилые. Может, это была прислуга, вперемешку с самыми старшими жёнами, не знаю. У трупов уже не спросить, несмотря на то, что я, вроде как, стал унганом, и мог говорить с духами и мёртвыми.

Впереди опять послышались женские крики и, ускорив шаг, я сначала стал непосредственным свидетелем группового изнасилования, а потом непосредственным участником поимки тех женщин, что смогли вырваться из лап моих воинов и местных добровольцев.

Жалости у меня не было ни к кому, отвернувшись, я увидел тень, мелькнувшую в одной из мелких комнат. Оттолкнув рукой воина, я направился туда, где обнаружил сжавшуюся в маленький зарёванный комок женщину, уткнувшуюся лицом в колени, в попытке спрятаться от судьбы, и дрожащую всем телом.

Но нет, от судьбы не уйдёшь!

Подойдя к ней, я грубо схватил за длинную чёрную косу и, оттянув вверх её голову, спросил на ломаном арабско-суданском диалекте.

– Кто ты такая?

Женщина только плакала и тряслась от страха. Её дрожащие губы не могли членораздельно произнести ни единого слова, а издавали только непонятное сипение. Вдобавок, она начала ещё и икать.

– Ты ещё пукать начни, – недовольно подумал я.

– Ты кто такая? – снова, с разделением спросил её я и, встряхнув, приподнял за косу над полом.

Вслед за мной, в комнату вбежал кто-то, загородив мне свет. Оглянувшись на него, я гаркнул: «Пошёл вон», и вышел из тёмной комнаты, таща за собой женщину.

Выйдя с ней в коридор, я обнаружил, что все женщины уже пойманы, а все мужчины убиты. Женщин всех, кто выжил, притащили во внутренний дворик, где они ожидали своей участи, хотя ими и так уже изрядно попользовались и, судя по всему, не по одному разу.

Втащив за косу во внутренний дворик свою добычу, я развернул её к свету, чтобы рассмотреть. Ну что ж, ничего интересного, обычная, чрезвычайно смуглая, молодая баба, со следами властности на заплаканном лице, с опухшими красными глазами и распухшими губами, по которым она, наверно, получила, когда убегала в свою комнату.

– Кто она, – спросил я у всех собравшихся, так и не сумев добиться от женщины ни одного вменяемого слова.

Сначала все молчали, но, после того, как их стали избивать, одна из женщин всё-таки «сдала», как оказалось, хозяйку этого дома, в отсутствии непосредственного владельца этого хозяйства.

– Это родная сестра Аль-Максума, – выкрикнула она из толпы собранных женщин.

– Оба-на, шоу мас гоу вон. Картина Репина, «Приплыли».

– Бинго, – мелькнула в голове у меня крамольная мысль, – какая честь насиловать сестру личного врага, да ещё публично. Всю жизнь, так сказать, мечтал, тьфу.

Нет, воспитание не пропьёшь, а менталитет в карты не проиграешь. Вывернув её голову дальше на свет, я начал внимательно всматриваться в её лицо, ища знакомые черты моего личного врага. Нашёл, но так, весьма смутно.

Злости уже не было, злость ушла. После всего увиденного, ручьёв крови, разрушений и смертей, мне расхотелось мстить всем подряд.

– «А как же сердце», – спросите вы.

Сердце осталось таким же холодным, каким стало с момента смерти Нбенге. Нет, месть никогда не сможет его согреть и растопить лёд. Только время сможет заглушить боль, да, может быть, смерть врага. Но, даже это не уберёт лёд с него. Только любовь, и только она сможет согреть, но время любви ушло навсегда и безвозвратно.

Тысячи мыслей рассерженными шмелями зажужжали в моей голове, перебирая развитие событий и откидывая неудачные решения одно за другим, пока глаза оценивали свою жертву.

Вытащив кинжал и задрав голову женщины, как голову жертвенного барана, я приготовился отрубить её и надеть на копьё, чтобы все видели, что чёрный Мамба не прощает своих врагов, и всегда платит по своим счетам и, к тому же, с процентами.

Лёгкий, как дуновение зноя, ветерок, неведомым образом проник во внутренний двор, преодолев высокие глиняные стены, и прошептал мне в ухо нежным голосом Нбенге.

– «Любимый, не надо».

Удар кинжалом, и отрубленная чёрная коса полетела на землю, а женщина была отброшена моей рукой в противоположную сторону.

– Уходим отсюда. Забрать всё самое ценное, остальное – разрушить, до основания. Пригоните сюда хоть всех жителей города, но стены этого дома должны быть разрушены до земли, а после, здесь устроить отхожее место, и ходить сюда в течение всего времени, пока мы здесь будем. Сказав, я ушёл, попутно входя во все комнаты и ища какие-нибудь ценности.

По окончании осмотра дома, мы стали богаче на небольшое количество золотых украшений, несколько хороших драгоценных камней: рубинов, изумрудов, сапфиров и огранённых бриллиантов, и большого количества старого холодного оружия.

Ссыпав всё найденное в кожаный мешочек и, собрав красивые вещи, сделанные из дерева, кожи, кости, а также скатав роскошные ковры, мы вышли из дома, оставив его для разрушения бывшим рабам и новым воинам. Оставляемые здесь женщины меня не интересовали, их судьба тоже, в том числе, и судьба сестры Аль-Максума.

Я – не он, и не воюю с женщинами лично, а на всё остальное – воля Аллаха.

Оставался последний очаг сопротивления – караван-сарай, но и он уже был взят людьми Ярого. Руководил штурмом сам сотник, сопротивление было хоть и ожесточённое, но непродолжительное, и быстро сломлено.

Выполняя мой приказ, всех, не оказавших сопротивление, взяли в плен. Те же, кто оказал сопротивление с оружием в руках, были убиты на месте, независимо, был ли это купец, раб или солдат.

Купцы и караванщики были собраны в одно просторное помещение, пока их грабили, и ждали моего прибытия. Так что, у них было время обсудить последние события и, конкретно, меня.

Войдя в помещение, я осмотрел публику. В принципе, ничего примечательного, обычные толстопузы, много о себе возомнившие. В эту компанию, совершенно, конечно, случайно, затесался абиссинский еврей, представитель одного из семитских племён, что издревле проживали на территории современной Эфиопии, выделявшийся среди них тонкими чертами лица и отсутствием явно выраженных признаков принадлежности к мусульманской вере.

Не успел я войти, как привели ещё с десяток местных толстосумов. Вспомнив фильмы про революцию, виденные мною ещё в глубоком детстве, и оставшиеся в памяти исключительно из-за удивления, которое они во мне вызвали, я решил провести небольшое шоу, исполнив в нем главную роль. Зрители-то уже были, неблагодарные, правда. Но, надо показать высший класс, чтобы они смогли превратиться в благодарных неофитов.

– Ну что, граждане толстосумы, – начал я непростой разговор, пока мои воины обчищали их дома, и дома остальных, сейчас исключительно несчастных горожан.

– Позвольте представиться, Команданте Мамба! Вождь чернокожих, надежда народа банда, опора всех негритянских племён Центральной Африки. Прибыл к вам, исключительно с миссией присоединения этой территории к территории бандитов, которыми я имею честь управлять.

– В Лондоне, Париже, Стокгольме и Петербурге не бывал, но имею представление. Вы все деловые люди, поэтому, перейдём сразу к делу.

– Где деньги, сволочи, – резко и дико заорал я.

Подобного напора и экспрессии не ожидал никто, поэтому они даже не смогли испугаться, а застыли там, где их застала моя буря эмоций, разинув рты в немом восхищении перед моим талантом вымогателя.

– Ну что ж, господа присяжные заседатели, приступим к нашему заседанию. Мы уже прозаседались, но время не приемлет суеты, а прямо кричит о своей текучести и быстротечности.

Время – деньги, и посему…

– Где деньги, господа, – снова заорал я на них. Подобного хода опять не ожидал никто, и они снова пропустили удар, причём трёх очковый в своё гм… ну, не будем пошлить, не будем. Здесь собрались одни серьёзные люди, поэтому Ленин…

– А, вы не знаете, кто такой Ленин? Ну, неважно. Так вот, Ленин – он завещал делиться, а, особенно, неправедно нажитыми богатствами, поэтому попрошу вас со мной поделиться. Революции нужны деньги, деньги, и ещё раз деньги. А разве вы не хотите помочь чёрной революции, духовным лидером которой я являюсь?

Ну, это зря, я считаю, что это неправильно, и поэтому…

– Где деньги, мать вас, перемать. Где вы их прячете, жирные толстопузы, сто килограмм моркови вам в рот, и картошку в то место, на котором вы все сидите.

Всё, клиенты поплыли, уже ничего не соображая и не понимая, где они находятся, и что им говорят на ломаном языке. Ну, не совсем ломаном, ещё и переводчик был, хоть он и не знал всех слов, что я говорил, но смысл умудрился передать без искажений.

Ну, а мои эмоции были видны и так, не прикрытые ничем. В довершении к моему спичу, я велел разжечь костёр и пожелал подзакусить жирной печенью и ожиревшим сердцем одного, а лучше сразу трёх жирдяев, только по недоразумению ставших уважаемыми людьми и, по совместительству, купцами.

– Давно я что-то не ел человечины, – громко сказал я, довольно потирая свои потные, широкие, как лопата, ладошки, и сладострастно подмигивая всем купцам, одновременно оглядывая каждого из них, на предмет поиска наиболее вкусных частей.

– А из худых надо сделать колбасу, салями, например, или полукопчёную, а из толстых – докторскую, с большими кусочками жира. А, может, чивапчичи замутить, тоже дело, либо шашлык.

Увидев, что многие из них, бывшие от природы смуглыми или очень тёмными, стали стремительно бледнеть и сереть, я прекратил упражняться в озвучивании гастрономических изысков и, уже в более спокойном ключе потребовал сдать все ценности, милостиво разрешив оставить у себя свой товар, и слоновую кость, которая мне была неинтересна. Да, это, безусловно, самый дорогой и востребованный товар, но тащить с собой тяжёлые бивни, мне не улыбалось.

Мало-помалу, я разговорил их и привёл в чувство. Не обошлось и без трагедий. Один из купцов оказался излишне впечатлительным и умер от инфаркта, или, как раньше говорили, от разрыва сердца. Да, не все могут выдержать режим: «И Остапа понесло». Спишем это на невоенные потери, не комбатанты вы мои.

Каждый из купцов вытащил свои заначки, помимо тех, что мы и сами нашли, и добровольно сдал всё, чтобы спасти свою жизнь и тело от поругания и съедения. В том, что я их могу схарчить, они нисколько не сомневались, глядя на мою добрую, сморщенную от любви к ним, физиономию.

Я всегда знал, что неотразим, и от моих предложений редко кто отказывался. Но, раньше это прокатывало с девушками, а теперь – с взрослыми, смуглыми дядями. Товар и жизнь я им, действительно, оставил, ну и всех их родственников, прислугу, и имущество, немножко потрёпанное и потасканное, ну, что ж тут поделать, это война.

Взамен я получил не только деньги, драгоценности и золото, в виде мелких самородков и песка, но и подробные карты с нанесёнными на них караванными путями, колодцами, реками, удобными переправами и прочим, прочим, прочим.

Конечно, они не всё мне рассказали, и не всё отдали, и не все имеющиеся карты показали. Ну, да я не гордый, и понятие имею, что и себе можно что-нибудь оставить, и обмануть чёрного негодяя тоже можно, но так… чуть-чуть разве.

В городе мы не задержались. Ограбив его, забрав всё продовольствие, которое смогли унести, и найденное оружие, а также увеличив свою численность за счёт освобождённых рабов, решивших идти с нами, мы двинулись по караванному пути мимо обмелевшей реки Бахр-эль-Газаль, являвшейся местной водной артерией, и в период дождей становившейся полноводной и судоходной рекой.

В штурме Ньялы погибло двенадцать моих воинов из чёрных сотен, и десять из них было из сотни аспидов. И, всего два из сотни стрелков-хамелеонов. Остальные погибшие были из присоединившихся к нам рабов и добровольцев. Их, как раз, погибло больше ста человек, и много было раненых.

Пройдя один дневной переход от Ньялы, я сменил направление и остановился лагерем возле пересохшей реки. Там, где не было заболоченной местности, и принялся оказывать помощь раненым, а Ярый стал пересчитывать трофеи и винтовки, а также всех, кто шёл с нами от Ньялы.

Здесь нас и нашёл давешний представитель семитского племени Абиссинии, который не упустил случая подзаработать на необычном негритянском вожде.

Приехал он на ослике, а с ним было всего трое телохранителей, и ни у кого из них не было ружей, одни только копья, луки и мечи. Искал он меня, и был очень удивлён, когда увидел с окровавленными по локоть руками и забрызганной мордой лица, той же кровью.

Нет, дело не в том, что у меня были руки по локоть в крови, это, как раз, его не удивило. Удивило его то, что я лечил и проводил небольшие хирургические операции, со знанием дела кромсая и сращивая перебитые и раздробленные кости, и накладывая шины и повязки. Естественно, что я не хирург, но и пациенты не жаловались, и были рады хотя бы такой помощи.

А то, что раздробленные кости плохо срастались и несли в себе потенциал уродств и увечий, так я с этим ничего не мог поделать, опыта-то не было, всё в теории. Чем смог, тем и помог. В общем, еврей был удивлён.

– Здравствуйте, о, уважаемый, – вежливо обратился он ко мне, прислонив свою правую руку к сердцу и слегка нагнувшись, в полупоклоне.

– А… это ты, который единственный не наложил в штаны, когда я предлагал вас съесть. Наверно, думал, что колбасы из тебя не получится, потому что очень худой. Ну, это ты зря, зря. Есть такая штука, называется: «кости, суповой набор». Так что, и ты бы пригодился, усёк?

Купец поперхнулся следующими словами и внимательно посмотрел на меня своими тёмно-карими глазами, как показалось мне, с явной укоризной.

– Ладно, простите мне мой французский, давайте говорить на румынском.

– Что вас привело ко мне, тем более после таких событий и зверств, которые мы принесли вашему городу.

– Этот город не мой. Я из Гондэра, что недалеко от большого озера Тана. Его два года назад захватили махдисты, и до сих пор удерживают за собой. А наш милостивый и храбрый повелитель, император Йоханныс IV, никак не может с ними справиться и собирает армию на борьбу с ними. Не хотите ли вы присоединиться к нему?

– С чего бы это,… уважаемый?

– Ну, у вас возникла нелюбовь к суданцам и очевидные трения. Кроме этого, вы ненавидите Аль-Максума, а он – видный военачальник у махдистов.

Ну, хорошо, с этим всё ясно, и я бы даже сказал, очевидно. – Но, с чего вы взяли, что я вам нужен?

– Вы негр. Вы вождь. Вы – талантливый военачальник, называющий себя нетипичным, испанского происхождения, званием, впервые мною услышанным здесь, хотя, я очень долго путешествую по Африке, и много где бывал.

– Ваши люди сказали, что вы захватили власть над всем племенем, с горсткой воинов, и продолжаете громить своих врагов. Нам нужны такие люди, и ваши воины, которых становится всё больше и больше.

Да, воинов у меня изрядно прибавилось. Ну, как воинов, пушечного мяса прибавилось. Пока они станут солдатами, с них ещё семь потов сойдёт при моём непосредственном участии. А так, да. Сейчас у меня было, помимо моих двух сотен отборных солдат, ещё триста человек, присоединившихся ко мне, и вооружённых, чем попало. Имелось трофейное оружие, в количестве почти семидесяти стволов и изрядного запаса патронов к ним.

– Ясно, что вы можете мне предложить?

– Меня зовут Аксис Мехрис, и я являюсь приближённым самого императора Йоханныса IV, выполняя его деликатные поручения и путешествуя с самыми различными миссиями.

– Мы можем помочь вам купить оружие, если у вас есть деньги и товар, а они у вас есть, я вижу, всё ж-таки, я купец. Да и награбили вы много, и сейчас явно не собираетесь возвращаться назад.

– Хорошо, – принял решение я, – я согласен, но мне, помимо оружия, надо, чтобы вы прислали своих проповедников, постулатов Коптской церкви.

– Вы хотите основать своё государство, – сразу догадался умный семит.

– Ну, да. Будем дружить семьями, то есть государствами.

Аксис Мехрис прищурил свои, орехового цвета, глаза, и более внимательно посмотрел на меня. Я состряпал самую бесхитростную рожу, какую смог.

– Ничего не понимаю. Обычный мелкий царёк, а мыслит такими масштабами, – проговорил он себе под нос, вполголоса, на местном арабском диалекте, но я его понял.

– Я поговорю со своим императором и, думаю, ни он, ни глава Эфиопской церкви абуна, Пётр VII, вам не откажут и пришлют священников, возможно, даже отправят соответствующий запрос в Каир, его святейшеству патриарху Кириллу V, чтобы он тоже оказал вам помощь.

А то, знаете ли, здесь наша церковь находится в меньшинстве, катастрофически проигрывая исламизации населения, и это несмотря на то, что она древнее, и ею были охвачены многие и многие народы. Но они сгинули во тьме веков, уступив место под жарким солнцем другим. И католики вновь проникают на территорию Абиссинии.

– Когда вы сможете присоединиться к войскам, собираемым нашим императором?

Я прикинул в голове свои ближайшие планы. Так, захват города Вау, марш к озеру Альберта, потом резкий поворот на запад, и путь к реке Уэле, где у меня была назначена встреча с Феликсом фон Штуббе и его оружием. Ну, вроде как, через полгода я буду готов.

– Через полгода, – ответил я Аксису.

– Это долго, но мой император всё равно будет вас ждать, когда пройдёт сезон дождей.

– Кстати, а какой сейчас идёт месяц и год, по европейскому календарю?

Аксис задумался и ответил: – Ноябрь 1888 года.

– Понял, буду знать.

– Возьмите этот знак, чтобы вас смогли узнать наши люди и сам император, когда вы придёте с помощью к нему, – и он протянул мне маленький кожаный мешочек, туго затянутый кожаным же шнурком.

Развязав его, я обнаружил внутри небольшой, золотой, необычной формы крест, с выгравированными на нём символами и незнакомыми мне буквами эфиопского письма геэз, как впоследствии оказалось, это был коптский крест.

На этом мы расстались. Он отбыл восвояси, а я остался со своими чёрными бара… людьми, воевать дальше. Впереди меня ждало много непростых событий и усилий, но жизнь того стоила.

Глава 21
Орднунг, и ещё раз орднунг

У капитана имперской армии Германии, Феликса фон Штуббе, от встречи с дикарём Мамбой остались двойственные впечатления, и это ещё мягко сказано. Как было изложено выше, он достаточно много попутешествовал по Африке.

Был и в Юго-западной немецкой Африке, располагавшейся на территории нынешней Намибии, и в восточной, что находилась на территории нынешней Танзании. По долгу службы побывал у буров. Скитался по французским африканским владениям, заглядывал в бельгийский Конго, и в португальскую Анголу, но нигде он не натыкался на такой вопиющий факт, когда чёрный дикарь, пусть и вождь, пусть и большого племени, обладал умом и отрывочными знаниями на его уровне. И это… настораживало!

Мистика? Мистика, конечно, это хорошо, и иногда даже очень хорошо, особенно, когда продаётся дорого. А спрос на неё всегда есть, но, вот, когда все логические цепочки в рациональных построениях и алгоритмах распадаются, это плохо. Остаётся только предположить неизвестного вида сбой в стройной системе человеческих взаимоотношений, либо включить в логическую цепочку это происшествие, как неизвестный фактор, и выкинуть данный факт из головы. Второе было предпочтительнее и вскоре Феликс забыл об этом, считая чёрного Мамбу свершившимся фактом проявления высших сил, и включил его в свою логическую цепочку: люди – товар – деньги – люди – товар – деньги.

Выгодно обменяв свои товары и списанные винтовки на слоновую кость, шкуры, ценные породы дерева и контрабандные алмазы, он спустился на плоскодонном кече по Убанге к реке Конго, а потом по ней добрался до французского Леопольдовилля (Браззавиля).

Можно было бы остановиться и в бельгийской Киншасе, но бельгийский король Леопольд II был ужасно жаден, и такого же склада людей приветствовал на своих необъятных колониальных территориях.

С французами всё было гораздо проще. Старые враги и соперники много болтали, бесконечно торгуясь и похваляясь своими приобретениями, но цену сильно не сбивали, так что фон Штуббе смог продать половину своего запаса слоновой кости и реализовать почти все шкуры, цены на которые были едва ли не больше, чем в немецкой Дуале.

У «лягушатников» всегда был спрос на дорогие меха и прочие редкости, и смысла тащить их до своего порта абсолютно не было, тем более, что кеч приходилось оставлять у причала в Браззавиле. Дальше путь для него к Атлантическому океану был закрыт, из-за порогов Ливингстона, и всё приходилось тащить по караванному пути на себе и вьючных животных.

Вьючные животные были дорогими и требовали бережного отношения к себе и хорошего ухода, что в условиях Африки было дорого, гораздо дешевле использовать труд носильщиков, набранных из близлежащих племён.

И хоть рабство было давно отменено, но можно же было оплачивать труд негров только едой, «добрым» словом и мнимой заботой. И даже преподносить «богатые» подарки, вроде связки бус, сделанные немецкими стеклодувами, по цене одной марки за килограмм. Дарить отличные, слегка ржавые, сточенные наполовину ножи, купленные старьёвщиком где-нибудь в Гамбурге у домохозяек, по цене два пфеннинга за штуку.

Оплатив аренду простоя у причала и выплатив жалованье своей разнокалиберной команде, Феликс сошёл с корабля на берег, взяв с собой только десять человек, наиболее доверенных лиц. С ними ему предстояло тащить остаток слоновой кости и другие товары, которые он должен был доставить в Дуалу, крупный портовый город в немецком Камеруне. Для этого следовало нанять носильщиков, узнать новости, ну, и решить пару мелких вопросов, за один из которых он решил взяться сразу же.

Отдав приказ на разгрузку корабля, поиск носильщиков и информации по срокам убытия ближайшего каравана, он отправился к зданию местной почты, располагавшейся недалеко от речного порта, в которой находился и телеграф.

Здание почты представляло собой типичное здание колониальной эпохи. Сделанное из жёлтого кирпича, оно было одноэтажным, приземистым и крепким. По его периметру находились узкие окошки, больше напоминавшие бойницы, что было недалеко от истины и несло в себе отчётливую функциональность и суровую необходимость жизни в дикой стране.

Здание находилось в тени больших деревьев, закрывающих его своей густой кроной от испепеляющего зноя, и смягчающих жаркий и влажный климат Экваториальной Африки.

Открыв тяжёлую толстую дверь, увенчанную массивной медной дверной ручкой с изображением льва, вставшего на дыбы с оскаленной пастью, он вошёл в прохладное помещение. Внутри было довольно светло. Солнечный свет, пробиваясь сквозь узкие, но многочисленные окошки, заливал всё пространство своим светом, не давая темноте ни одного шанса, но, в то же время, и не ослепляя всё вокруг.

Подойдя к высокой стойке из красного дерева, он посмотрел поверх неё на сосредоточенного француза с загорелым до черноты лицом, довольно субтильного телосложения, с всклокоченными волосами на вытянутом черепе, и сказал:

– Приветствую вас, Франсуа! Как ваши дела и здоровье?

Вышеупомянутый Франсуа, который в это время что-то сосредоточенно читал, перекладывая различные бумажки с места на место, и шепча по-французски различные утончённые ругательства, поднял голову, и его светло-карие глаза уставились в ледяные глаза Феликса.

– А, это вы, Феликс. Как давно я не разговаривал с человеком, говорящим по-французски, с характерным немецким акцентом. Вы право, умеете, мягкие французские обороты речи произносить с лязганьем шпаги, вынимаемой из ножен.

Феликс только пожал плечами на такой пассаж. Какая разница, кто как говорит, главное, что он говорит, и о чём идёт разговор, всё остальное – это ненужные эмоции, мешающие делу, и всё.

– Я тоже вас вспоминал…, Франсуа, и не один раз. Но, я не затем сюда пришёл, чтобы порадовать вас своим немецким акцентом. Вижу, что здоровье и дела у вас идут хорошо и…

– А, вы опять по делу, – перебил его вздорный юноша, – наверное, хотите отправить телеграмму, как в прошлый раз.

– Нет, только посмотреть на вас, поупражняться в красноречии с вами… и уйти.

– Ха, ха, ха, – вздорный юноша рассмеялся. Здесь он был, как в ссылке. Новомодный телеграф был практически бесполезен, и был скорее данью моде, чем реальным средством доставки информации.

Единственная телеграфная линия была протянута над рекой Конго и связывала между собою Леопольдвилл и Киншасу. Но, с чего-то же надо было начинать. В скором времени обещали протянуть линию до Атлантического побережья, но в это верилось с трудом. Как бы там ни было, телеграф в Браззавиле и Киншасе был, и Феликс намеревался воспользоваться его услугами.

Кроме этого, он передал Франсуа два письма, для отправки их курьерской почтой, а также купил пачку трёхмесячной давности газет, как французских, так и немецких, и даже парочку английских. «Таймс», да и «Дейли телеграф» были иногда очень информативными. А тот, кто умел читать между строк, мог быть вознаграждён вдвойне, после вычитки определённой информации.

Написав текст телеграммы: «Жизнь – дрянь, месяц, как вернулся из похода. Феликс», и расплатившись, он вышел из здания почты.

Телеграмма была адресована торговому агенту, проживающему на постоянной основе в Киншасе и являющемуся, по совместительству, чиновником бельгийской администрации. Это не мешало ему заниматься торговыми делами с американскими компаниями, формально не торгующими с Африкой, но любящими влезать везде, куда надо, и куда не надо, ради получения прибыли.

Выйдя с почты, он пошёл по единственной улице Браззавиля, представленной немногочисленными зданиями колониальной администрации, казармами роты французских легионеров и парочкой, довольно убогого вида, гостиниц. Все остальные постройки были сделаны уже не из кирпича, и жили в них представители местных народностей, и те мулаты, что получались от постоянных связей с белыми людьми.

«Голод не тётка, а половой инстинкт – не любовь, но напоминает о себе постоянно». Как говорят, «любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда!»

Феликс направился к одной из гостиниц, где был забронирован небольшой, но чистый (что гораздо важнее!) номер. Зайдя в него, он стянул с себя сапоги, разделся, умылся, проверил револьвер, большой, остро заточенный тесак и успокоившись, лёг в чистую постель, первую за три недели странствий, после чего сразу заснул.

Следующий день начался с суеты. Товар был разгружен, носильщики найдены, предварительно накормлены и одарены никчёмными подарками, чтобы не сбежали раньше времени. Проверив всех своих подчинённых, мимоходом он учуял неистребимый запах перегара от вчерашнего тяжёлого застолья. Ещё раз перепроверив людей, они двинулись в путь.

Очередной караван уходил вечером, и они присоединились к нему со своими двумя десятками кожаных мешков и носилок со слоновой костью. Путь был нелёгким, но давно знакомым. Отойдя от Браззавиля на два десятка километров, караван стал лагерем недалеко от реки Конго.

И всю ночь Феликс слушал шумные всплески возившихся в ней гиппопотамов, и других речных животных. Долгие протяжные крики ночных птиц и животных раздирали временами ночь на куски, отчего прохладный влажный воздух казалось, колыхался, также не перенося эти звуки, как и Штуббе.

Но сон был необходим, и Феликс, обладавший железной волей и стремлением к постоянному порядку, пересилил себя и заснул, перед сном ещё раз проверив оружие и своих подчинённых, пнув одного разгильдяя за то, что плохо связал носильщиков на ночь.

Утро застало их в пути. Ночью никто не сбежал, благодаря принятым мерам предосторожности, а также тому, что Феликс не был скупым и хорошо кормил носильщиков, хоть и не считал их за людей. Но порядок есть порядок. Не будут есть, не смогут идти и погибнут в пути, а форс-мажоров ему и так уже хватило, выше крыши.

Он равнодушно смотрел, как издеваются над рабами, называемыми здесь… носильщиками, другие торговые агенты и путешествующие вместе с ними чиновники, но считал это нецелесообразным и излишним проявлением жестокости.

Носильщики должны носить, а работодатель их за это кормить, и этой линии он придерживался неукоснительно. Караван продолжал идти вперёд, вместе с ним и отряд Феликса. Через неделю они смогли перебраться через пороги, по левому берегу реки и, перегрузившись на один из мелких кораблей, специально ожидавших подобной оказии, отправились к Атлантическому океану.

Там он не задержался, а, погрузившись на корабль, идущий в Лондон и транзитом заходящий в Дуалу, отбыл на нём к цели своего путешествия. Через двое суток они приплыли в порт Дуалы, где, выйдя на знакомый причал, он смог мысленно потянуться и размять уставшие от приключений мозги. Ему предстояло много дел, одно из которых было наиглавнейшим и касалось хлеба насущного.

Он не зря давал телеграмму торговому агенту. Потому что не все дела можно вести в открытую, если ты, конечно, не хочешь остаться ни с чем и у разбитого корыта, как говорят русские. Хотя, это сравнение претило фон Штуббе.

Его путь лежал в здание портовой администрации, насквозь пропахшее морской солью, водорослями, и ещё бог знает чем. Изрядно обгаженное вездесущими чайками, оно возвышалось над всем портом, что раскинул свои причалы у его подножия. Отовсюду к нему стремились капитаны больших и малых парусников, а также трансатлантических пароходов, что постепенно вытесняли парусники. Направлялся к нему и Штуббе.

Он вошел в облезлый холл, который, несмотря на небольшой срок эксплуатации, всё равно представлял собой жалкое зрелище. Деревянный паркет был истерзан ногами капитанов и прочих просителей, и давно потерял свой изначальный блеск и лоск, вкупе с побеленными простой извёсткой стенами.

Брезгливо сморщив нос от такого вопиющего беспорядка, Феликс поднялся на второй этаж, где вёлся учёт прибывающих и отплывающих кораблей, и обратился к сидевшему за стойкой пожилому немцу.

– Здравствуйте, Генрих, как у вас идут дела?

Пожилой мужчина, с большой проседью в тёмных волосах, поднял усталый взгляд таких же бесцветных глаз, как и у Феликса, и ответил ему, поправив съехавшие на нос очки в роговой оправе.

– Так же, как и всегда, Штуббе. Так же, как и всегда. Вы верно пришли за информацией?

– Да, – не стал скрывать фон Штуббе, – мне нужно узнать, был ли в порту клипер «Стриж», и если был, то где он сейчас.

– Сейчас посмотрим, – зашуршал бумагами клерк.

– Вот, прибыл две недели назад транзитом из Калькутты, сменив здесь «Ласточку», что грузилась слоновой костью и ценными породами дерева. Отплыла вчера, после обеда, – и добавил:

– Мне показалось, что капитан "Ласточки" получил известие от одного из капитанов проходящего судна, и отплыл на следующий день. Все бумаги у него были давно готовы, и он, казалось, чего-то ждал. Ну, да это моё личное мнение.