Читать книгу "История Саудовской Аравии"

Войско.

За исключением нескольких сот избранных солдат, которых держали в Эд-Диръии, ни Сауд, ни его отец никогда не имели регулярной армии, писал И. Буркхардт¹¹⁰, но все мужчины от 18 до 60 лет считались военнообязанными¹¹¹. Практически любой физически крепкий бедуин или житель оазиса был воином.

По сообщению И. Буркхардта¹¹², обычно в войско посылали по одному из каждых десяти мужчин. Ибн Санад и другие авторы не называют точной нормы мобилизации.

Собираясь совершить набег, диръийский эмир посылал гонцов к вождям кочевых племен и приказывал им прибыть в такой-то день к такому-то колодцу, писал Ибн Бишр. И никто не опаздывал к назначенному сроку, «ни низкий, ни знатный, ни из бедуинов Хиджаза, ни Ирака, ни Джануба, ни других мест». А если кто-либо опаздывал, то с него брали штраф. Специальные люди, посланные правителем, брали штраф в виде различного имущества, лошадей, верблюдов, били провинившихся и «мучили их разными пытками». И никто не осмеливался сказать им что-либо или заступиться за провинившегося, но «все были покорными и подчинялись»¹¹³.

«Если нужно было собираться на войну, Ибн Сауд созывал различные племена, по столько-то людей от каждого племени или деревни»¹¹⁴, – писал басринский летописец Ибн Санад. Ж. Раймон¹¹⁵, Л. Корансез¹¹⁶, И. Буркхардт¹¹⁷ подтверждали этот факт.

«Когда султан ваххабитов нуждается в войсках, он пишет различным племенам и определяет число воинов, которое они должны послать»¹¹⁸, – сообщал испанский путешественник Бадия-и-Леблих.

А вот данные Ф. Манжена: «Перед тем как начать военную кампанию, Сауд требовал, чтобы провинции предоставили ему необходимый контингент. Эмиры отдавали приказ тем, кто находился под их юрисдикцией. Знатный [нотабль] каждого города и каждой провинции сам вел вооруженных людей в место, которое ему было назначено. Он был их начальником и командовал ими все время, пока длилась война. В каждой провинции формировались отдельные отряды под началом своего эмира, при котором находились два писца и имам. Функция имама заключалась в том, чтобы отправлять молитвы в лагере, в то же время он был посредником в спорах, которые могли возникнуть»¹¹⁹.

Самые большие племена Центральной Аравии – аназа, кахтан, мутайр – подчинялись приказам диръийских правителей, даже если жили далеко от места военных действий¹²⁰. Правда, судя по описаниям набегов, в них в полной мере принимали участие, как правило, лишь соседние племена. Но небольшие подразделения всех прочих племен также в случае необходимости входили в состав ваххабитского войска.

Призыв на войну, таким образом, был обязательным. От него нельзя было уклониться. В этом заключалось существенное отличие ваххабитского ополчения от прежних племенных союзов: тогда бедуины участвовали в газу, когда хотели и с кем хотели.

«Каждый воин нес с собой собственное вооружение, провиант и снаряжение, – писал Ф. Манжен. – Неимущим помогали в экипировке. Богатые снабжали необходимым их семьи. Мужчина, которого эмир назначил к выступлению, мог предоставить воина взамен себя. Его он обеспечивал всем необходимым или же был обязан дать верблюда или лошадь. Пехотинец и всадник на верблюде не получали никакой оплаты. Коннику обеспечивали фураж для лошади и месячное содержание»¹²¹.

По словам Бадия-и-Леблиха, ополченцы «приходят в назначенный день с провизией, вооружением; султан никогда не думает дать им что-нибудь. Такова сила религиозных идей»¹²².

Провизия солдата, по данным И. Буркхардта, состояла из 100 фунтов муки, 50–60 фунтов фиников, 20 фунтов масла, мешка пшеницы или ячменя для верблюда и бурдюка с водой¹²³.

Эти припасы, несомненно, были максимумом того, что брал с собою воин, и их количество менялось в зависимости от срока похода. На это указывал Ибн Санад. По его сведениям, Сауд сам назначал, сколько скота или снаряжения должны были взять с собой воины, выступавшие в поход. Но походы продолжительностью больше месяца он не любил проводить, чтобы самому не снабжать солдат снаряжением и продовольствием. На срок до месяца воины обеспечивали себя всем необходимым самостоятельно, свыше месяца – какую-то долю выплачивал диръийский эмир¹²⁴. Если же ополченцы являлись с плохим снаряжением, ваххабитский правитель отсылал их обратно, а потом наказывал направившие их оазисы или племена.

Собственный запас провианта, взятый с собой воинами, снимал заботу об их пропитании с государственной казны, повышал автономность войска в походе. Но вместе с тем набор воинов и получение провианта для них тяжелым бременем ложились на плечи неимущей части населения. Она не могла, подобно богатым, откупиться от военной службы, лишалась рабочей силы, и никакая помощь не могла заменить потери кормильца. Простые воины, участвовавшие в походах, могли рассчитывать лишь на долю в добыче. Поэтому, как сообщал И. Буркхардт, жители оазисов и кочевники довольно часто уклонялись от участия в походах¹²⁵.

Военная добыча после отчисления пятой части в пользу диръийского правителя должна была делиться между воинами. Было установлено, что всадник, то есть представитель знати, получал две доли пехотинца. На деле, видимо, самую лакомую часть добычи забирала знать. Ж. Раймон отмечал, что при Абд аль-Азизе солдаты жаловались на несправедливый раздел добычи, при котором львиная доля доставалась их военачальникам. Диръийский эмир должен был вмешиваться и восстанавливать справедливость¹²⁶.

И. Буркхардт писал, что из лучших солдат числом в 300 человек составлялась гвардия диръийских правителей – главный резерв на поле боя. Все они были отлично вооружены и содержались за счет эмира¹²⁷. У недждийских летописцев нет данных о такого рода гвардии. Они сообщают лишь о вооруженных рабах. Видимо, в личную дружину эмира входили и вооруженные мамлюки, и вольные.

Когда правитель отправлялся в поход, у его дворца в Эд-Диръии собирались всадники и жители столицы. Выйдя из дворца, он шел молиться в расположенную поблизости мечеть, затем садился на коня и покидал город. Он останавливался между Эд-Диръией и Аяйной, и к нему собирались больные, слабые, нуждающиеся; эмир одаривал их. Таким образом, диръийский правитель совершал богоугодное дело и, заручившись высшей поддержкой, двигался дальше. При помощи благотворительности он стремился завоевать любовь и преданность подданных из пристоличного района.

Эмир направлялся к месту сбора всех ополченцев. После молитвы и совещания с приближенными он отправлялся в путь. За несколько дней до встречи с противником в соответствии с обычной бедуинской тактикой вперед высылались разведчики (уйун). За ночь до сближения с противником запрещалось зажигать костры. Накануне боя правитель вновь собирал воинов и напоминал им о долге перед Аллахом. Убеждение, что сражение будет богоугодным делом, поднимало дух ваххабитов. Перед боем они снова молились.

С детства и до глубокой старости Сауд любил походы и «священную войну». Вместе с ним в походах участвовали богословы из Эд-Диръии и близлежащих оазисов. Вместо себя в столице Сауд оставлял одного из сыновей, чаще всего Абдаллаха¹²⁸. «Сауд внушал ужас своим врагам, и они часто бежали, заслышав о его приближении»¹²⁹. Если он готовил поход на север, то делал вид, что хочет идти на юг, на восток или на запад.

«Во время дневных и ночных походов назначались авангард и арьергард, – сообщал Ф. Манжен. – Войско выступало одной или несколькими колоннами в зависимости от обстоятельств. Эмиры всегда возглавляли людей, находящихся под их юрисдикцией. Конница и верблюжья кавалерия шли во главе и в хвосте колонны. Центр предназначался для артиллерии и пехотинцев, которые сидели по двое на верблюде (об этом писал и Л. Корансез¹³⁰. – А. В.).

В походах ваххабиты питались финиками с верблюжьим молоком. Хлеб и мясо ели редко (по мнению Ж. Раймона, аравийские воины могли до трех суток обходиться без воды и пищи. Ф. Манжен называет срок – двое суток¹³¹. – А. ВД

В бой ваххабиты вступали батальонами (видимо, отдельными отрядами. – А. В.). Пехота оставляла за собой верблюдов, к которым были приставлены слуги¹³². Когда противник приближался или же имел преимущество, верблюды служили укрытием для сражающихся. Каждый батальон состоял из жителей одного района во главе с эмиром и деревенской (оазисной. – А. В.) знатью. Ряды воинов были сдвоены. Когда первый ряд уставал или нес большие потери, его заменял второй. Мертвых выносили с поля боя, чтобы предать земле. Было постыдно не отдать им последний долг. В случае поражения армия отступала без паники. Если же терпел поражение противник, то пехота его не преследовала, но конница и верблюжья кавалерия преследовали на определенную дистанцию»¹³³.

В военном лагере «каждый знал свое место. Командующий находился в центре лагеря. Кавалерия – вокруг его шатра. На некотором расстоянии от лагеря выставляли пехотные и кавалерийские посты. Их сменяли каждые 24 часа. Днем все спали и лишь поднимались для пятикратных молитв. Ночью разговаривали, читали нараспев стихи Корана, рассказывали истории.

Дисциплина у ваххабитов была суровой. Командир, не выполнявший своих обязанностей или подававший повод для жалобы, снимался с поста. Иногда его приговаривали к штрафу. Провинившихся воинов наказывали палками. Если воин совершал серьезный проступок, ему сносили голову. То же самое делали, если он бежал от противника»¹³⁴.

Бадия-и-Леблих также отмечал «поистине спартанскую» дисциплину и «необычайную покорность» ваххабитов¹³⁵.

За исключением последнего положения Ф. Манжена, его данные не вызывают сомнения, хотя, может быть, военные походы ваххабитов и не выглядели так организованно и дисциплинированно, как он их описывал. Что касается смертной казни за бегство от неприятеля, то в этом можно усомниться. Бедуинская тактика ведения военных действий предусматривала бегство как элемент боя, как спасение от превосходящих сил неприятеля. Ничего зазорного в бегстве бедуины и вообще жители Аравии не видели. Ваххабиты вряд ли могли столь решительно сломать прежние обычаи.

Если войску ваххабитов не удавалось сразу захватить какой-либо оазис, то они строили около него крепость и оставляли в ней небольшой гарнизон для стеснения действий неприятеля¹³⁶. В крупных оазисах и городах (в Эль-Хасе, Касиме, Мекке, Медине) диръийские эмиры держали гарнизоны из верных им недждийцев¹³⁷. Об этом имеются сведения во многих аравийских источниках, хотя И. Буркхардт утверждал, будто ваххабиты не держали гарнизонов¹³⁸. «Солдаты из Эд-Диръии имели преимущество перед всеми прочими, – писал Ф. Манжен. – В городах начальники всегда назначались из их числа»¹³⁹.

Л. Корансез сообщал, что тактика ваххабитов – внезапность нападения. Узнав о том, что они обнаружены и их ожидает сопротивление, ваххабиты отступали. Л. Корансез утверждал, что в бою они не соблюдали никакого порядка и участвовали в нем лишь тогда, когда противник был настолько слаб, что не мог или не хотел оказать сопротивление. Они больше интересовались грабежом, чем войной. Малейшее сопротивление их обескураживало. Они быстро бежали, если сталкивались с сопротивлением, долго выжидали удобного момента для атаки¹⁴⁰.

Л. Корансез в целом невысоко ставил ваххабитское войско и в некоторых аспектах был, несомненно, прав. Однако можно предположить, что французский историк специфический порядок боя жителей пустынь принимал за отсутствие порядка и сбрасывал со счетов фанатизм ваххабитов.

На вооружении в аравийском войске были пики, сабли, кинжалы, короткие копья для пехотинцев, щиты, дубинки, фитильные ружья и пистолеты¹⁴¹. Ваххабиты сами делали порох¹⁴². Иногда они носили каски и защитную одежду из кожи¹⁴³. У знатных были кольчуги¹⁴⁴. Воины имели также кинжалы, пристегнутые к поясам, и сумки с патронами¹⁴⁵. Фитильные ружья использовались не часто и не были главным вооружением войска. Ибн Бишр сообщал, что у Сауда имелось 30 больших и столько же малых пушек¹⁴⁶. Большей частью эти пушки были захвачены у противника и почти не находили боевого применения.

Численность войска под знаменами диръийского эмира достигала 50 тыс. человек¹⁴⁷. Европейцы были склонны преувеличивать и называли 100 тыс., 120 тыс. и даже 200 тыс.¹⁴⁸ На полуострове ваххабиты не имели себе равных, но это не означало, что они всегда побеждали.

Предпосылки распада и гибели государства Саудидов.

Задача подчинить весь Аравийский полуостров оказалась для диръийских правителей непосильной. Обширнейшие территории Аравии, плохие пути сообщения через безводные пустыни и горы изолировали друг от друга отдельные области, затрудняли походы и снабжение армии.

И диръийским эмирам просто не хватало энергии и войск, чтобы покорить горные районы Йемена и даже Хиджаза, побережье Маската и Хадрамаута, закрепиться в Тихаме и Наджране. Это создавало постоянную угрозу и источник беспокойства на окраинах государства, вынуждало ваххабитов расходовать силы и средства на военные действия, которые отнюдь не всегда заканчивались примерным наказанием «многобожников» и вознаграждением «единобожников» богатой добычей.

За пределами же Аравийского полуострова и зоны пустынь ваххабитское войско было не в состоянии вести крупные успешные боевые операции. Как уже отмечалось, после Кербелы ни один – даже небольшой – укрепленный город в Сирии или Ираке не попал в руки ваххабитов. Их жестокость и террор порождали не только панику, но и готовность яростно сражаться. Перед укрепленными городами, защищаемыми с мужеством и со знанием военного искусства, войско Саудидов пасовало.

Наступательный порыв ваххабитов носил отпечаток завоевательных войн Средневековья. Трудно предугадать, как сложилась бы судьба их государства, появись они за несколько столетий до XIX в. Однако ход исторического развития не признает никаких «бы». Выйдя за пределы средневековой Аравии, ваххабиты столкнулись с более развитыми частями Османской империи, обогнавшими их в своем развитии на много столетий. В ту пору отдельные провинции Османской империи совершали отчаянные, хотя пока что тщетные, попытки превратиться из «парадного тюрбана» в современное государство. Прежде всего они перенимали европейскую военную технику и военную организацию. В столкновении с армией, обученной и вооруженной по-европейски, ваххабиты проигрывали.

В одной приостановке экспансии уже таилась угроза существованию государства Саудидов. Как отмечалось, участие в победоносном набеге, совместном грабеже было главным, что объединяло знать разрозненных оазисов и племен. Когда же военное расширение Диръийского эмирата, достигнувшего своих естественных границ, замедлилось, а потом практически прекратилось, объединение для аравийской аристократии потеряло многие привлекательные черты. Поступление награбленных богатств уменьшилось. Проводя самостоятельную политику, совершая традиционные набеги на соседей, феодальноплеменная знать могла рассчитывать на получение больших доходов.

Особенно тяжело гнет централизованного государства чувствовали на себе могущественные кочевые племена. Многие бедуины, никогда не знавшие налогов, платили обязательный закят лишь под угрозой суровых репрессий и часто восставали. Бедуины всегда были готовы сбросить ваххабитское ярмо, они признавали ваххабизм лишь внешне, отмечал И. Буркхардт¹⁴⁹. Военная добыча могла как-то компенсировать уплату налогов, потерю доходов от различных видов хувы, но в случае прекращения успешных набегов бремя централизованного государства становилось невыносимым.

Налоговая эксплуатация, поборы и штрафы в некоторых случаях перекрывали преимущества безопасности и стабильности. Тогда целые племена и провинции отказывались платить подати¹⁵⁰. Каждый год Сауд совершал несколько походов не только против неподчинившихся окраин полуострова или провинций Османской империи, но также против бунтовавших племен и областей своего государства.

Внутри государства Саудидов шел процесс дальнейшего углубления имущественных различий. Разбогатевшая на завоевательных войнах центральноаравийская аристократия все больше отдалялась от простых кочевников и крестьян, приобретая вкус к роскоши. Углублялся разрыв между ваххабитской пропагандой, обращенной к народу, и образом жизни знати.

Дальние походы отрывали недждийских крестьян от сельскохозяйственных работ, отнюдь не всегда вознаграждая их военной добычей. Необходимость для части оседлых жителей выплачивать помимо закята арендную плату феодалам (иногда непосредственно семейству Саудидов) или государству создавала основания для недовольства.

Уменьшение заинтересованности знати в существовании централизованного государства после прекращения экспансии, недовольство рядовых бедуинов и кочевой аристократии властью Саудидов, разочарование в диръийских эмирах и ваххабизме крестьян-земледельцев – все это были объективные, независимые от воли правителей предпосылки распада централизованного аравийского государства. Они существовали в потенции и могли проявиться лишь через некоторый, может быть достаточно длительный, промежуток времени. Однако ряд политических и экономических мер, продиктованных диръийским эмирам узким фанатизмом, усугублял трудности их государства и ускорял его разложение.

Для внутренней торговли в Диръийском эмирате сложились благоприятные условия. Однако во внешней торговле положение было противоположным. Непримиримый фанатизм ваххабитов заставил их прервать торговые связи с «многобожниками», которыми были для них все неваххабиты. До 1810 г. была запрещена торговля с Сирией и Ираком¹⁵¹. Если какого-либо купца захватывали на дороге, ведущей к «многобожникам», то конфисковали все товары¹⁵². «Преступлением, которое Сауд должен был наказывать особенно часто, были связи арабов с еретиками, – писал И. Буркхардт. – При введении ваххабитской веры были даны самые ясные приказы, запрещающие все связи между ваххабитами и другими нациями, которые еще не приняли нового учения. Было сказано, что одна лишь сабля может быть использована в споре с ними»¹⁵³. Легко представить себе, какой страшный удар наносился по экономической жизни отдельных областей в случае буквального проведения в жизнь фанатичных распоряжений.

Однако экономические потребности были сильнее волюнтаристских решений, слепого фанатизма. Бадия-и-Леблих справедливо писал: «Время заставит этих людей понять, что Аравия не может существовать без торговых связей и паломников. Необходимость заставит их ослабить эту нетерпимость по отношению к другим нациям»¹⁵⁴.

Торговля Аравии с «многобожниками» сократилась, но продолжалась. В пору крайнего обострения отношений с Египтом, Ираком, Сирией торговля хлебом не прекращалась¹⁵⁵. Сами ваххабиты продавали захваченные драгоценности в Индии¹⁵⁶. Сделав тщетную попытку установить «самоблокаду» Аравии, но оказавшись не в состоянии обойтись без торговли с «многобожниками», диръийские эмиры нанесли ущерб своему авторитету.

Для Хиджаза политика ваххабитов оказалась особенно разрушительной. Самый тяжелый удар был нанесен прекращением доступа большинства паломников из Османской империи. Бедуины перестали получать плату за проход караванов по своей территории и за предоставление вьючных животных. Многочисленные профессиональные нищие, гиды, разнообразные служители мест культа лишились доходов. Священным городам перестали поступать ежегодные дары султана¹⁵⁷. В результате «население Мекки и Медины, – писал аль-Джабарти, – перестало получать то, чем оно существовало: милостыню, съестные припасы и деньги. Взяв жен и детей, они покинули родные места; остались лишь те, для кого эти доходы не служили источником существования. Ушедшее население направилось в Египет и Сирию, а частью – в Стамбул»¹⁵⁸.

Ваххабиты установили порядок и безопасность на дорогах в Хиджазе, и торговцы более не опасались разбойничьих нападений. Торговля между Хиджазом и Недждом осуществлялась беспрепятственно. В период уменьшения потока паломников это помешало росту цен. Когда в течение пяти – шести лет в Аравии свирепствовал голод, вызванный страшной засухой, в Хиджаз все-таки поступало продовольствие из других стран. Но посреднические операции и продажа товаров во время хаджа были главными видами торговли в Хиджазе, а они пострадали больше всего. Сократился транзит товаров через Джидду, так как резко уменьшилось число паломников, для которых и привозились многие товары, а торговцы кофе и индийскими тканями не решались появляться в порту, ибо к ним относились как к «многобожникам». Пришла в упадок торговля с Египтом. Все это почувствовали на себе не только богатые купцы, но и простой люд Джидды, Мекки и других городов, так как и он был связан с торговлей. Многие были разорены. Джидда обезлюдела, в ней стали разрушаться дома¹⁵⁹.

Диръийские правители отменили различные несправедливые поборы и не допускали вымогательств со стороны шерифа Мекки или аги Медины. Зато они ввели в районах, не подчиненных непосредственно шерифу, обязательный закят. Можно представить себе чувства бедуинов или жителей Медины, потерявших доходы от паломников, да еще вынужденных платить налоги. Шерифу Мекки были оставлены его доходы. Но насколько они сократились с уменьшением потока паломников, упадком торговли, запрещением собирать пошлины с купцов-ваххабитов, не говоря уже о том, сколь тягостна для него была потеря политической независимости!

Участие в походах вовсе не прельщало жителей Хиджаза, привыкших добывать себе питание и деньги более легкими способами. Достаточно сказать, что мединцы, владевшие лошадьми, немедленно их продали, чтобы избежать призыва в войско ваххабитов¹⁶⁰.

Строгие, «пуританские» нравы, введенные в Мекке, противоречили обычаям и понятиям ее жителей. Принадлежность к священному городу создавала у мекканцев чувство превосходства над всеми прочими мусульманами, что предоставляло им готовые оправдания для некоторой распущенности. В Мекке до ее захвата ваххабитами существовали целые кварталы проституток, даже плативших налог со своей профессии. Была распространена педерастия. Спиртные напитки продавали чуть ли не у ворот Каабы, и пьянство не было редкостью¹⁶¹. Новые порядки могли вызвать одобрение набожных улемов и искренне верующих, но для большинства жителей были тягостны. Также тягостным было чувство униженности из-за подчинения недждийцам впервые за многие столетия.

Все эти факторы экономического, политического, психологического порядка создавали в Хиджазе обстановку вражды и ненависти к ваххабитам. Их авторитет и власть держались лишь на военной силе.

Достаточно было какого-либо мощного внешнего толчка, чтобы начался процесс распада государства Саудидов и чтобы противоречия, которые медленно изнутри подтачивали его, приобрели разрушительный характер.