Читать книгу "Загадка двух жертв"

Глава 4

Озерск – Тянск, конец июня 1968 г.

Почти всех увлекающихся музыкой парней и девчонок Колесникова знала. Встречала и в клубе, и в промтоварном, и на почте – там иногда продавался дефицитный журнал с гибкими пластинками, «Кругозор». Стоил он целый рубль, дороговато, конечно, да и записи иногда так себе, но покупали, чего уж. Хотя из шести пластинок с популярными песнями обычно была одна или даже половина – на одной стороне нормальная. В прошлом году были песни Жана Татляна, Дина Рида и Джанни Моранди! Такие пластиночки обычно из журнала вырезались и хранились отдельно. И у Женьки, и у тех, кто увлекался, а таких было немало – магнитофоны имелись далеко не у всех – слишком уж дорогие. Потому переписать друг у друга пленки среди молодежи школьного возраста было неактуально. Новомодные переносные магнитофоны «Орбита» или «Романтик» оставались несбыточной мечтой, у родителей обычно имелись огромные старые радиолы, похожие на пиратские сундуки, пленки стоили не так уж и дешево и были в жутком дефиците.

Правда, некогда жил в Озерске один меломан и стиляга, некий Леша Кошкин по кличке Алекс, кстати добрый знакомый Евгении, так и тот года четыре назад исчез с радаров и в родном городке не появлялся. Говорят, пошел все ж таки в армию, а после уехал в Ленинград и играл там в каком-то джаз-банде! Впрочем, все это были слухи.

Других же увлекающихся музыкой ребят Женя хоть и знала, но на короткой ноге с ними не была, тем более что и в Озерске теперь появлялась редко. Теперь же в интересах дела нужно было не то чтобы восстановить старые связи, а скорее завязать новые.

Песни, записанные на тех самопальных пластинках, что ей дали в милиции, к большому удивлению девушки, оказались не чем-нибудь, а самой настоящей фирмой! На той, что из ателье звукозаписи, легальный «звуковой сувенир» – «Дом восходящего солнца» английского ансамбля «Энималз»! Песня не то чтобы запрещенная, но «не рекомендованная», однако звучащая во всех сельских клубах в качестве обалденного «медленного танца». На второй же пластинке «на костях» оказалась песенка «Роллинг Стоунз» – «Рубиновый вторник», тоже очень красивая, однако в СССР мало кому известная, как, впрочем, и исполняющая ее группа. Да что там говорить, когда даже такая меломанка, как Женечка Колесникова, хорошо знающая, кто такие «Битлз», Франсуаза Арди и Франс Галь, впервые услышала «Роллингов» лишь в Ленинграде – в общежитии у знакомых ребят оказался магнитофон.

И вот теперь – здесь.

– Гу-уд дэй… рубин тьюздей… – поставив пластинку, подпевала девушка…

Кстати, качество записи «на костях» неожиданно оказалось неплохим, по крайней мере не хуже, чем на «звуковом сувенире» из ателье. Очень может быть, как предположил Ревякин, на одной аппаратуре их и писали…

Как и договаривались, утром Колесникова явилась с докладом. Однако в отделении нынче было не до нее, все кругом носились какие-то радостно-азартные, возбужденные, деловые.

– Почти вышли на предполагаемого убийцу, – похвастал на бегу Максим. – Приметы появились!

Ну что ж, это было здорово. А то по городку всякие слухи ходили! И если убийцу так быстро найдут, то озерскому отделению милиции – честь и хвала! Может, тогда Макс…

А что Макс? Вот от Тыниса вчера письмо пришло, заказное. Надо бы зайти на почту, забрать.

– Игнат Степанович! Товарищ капитан! Так я пойду, поработаю по «музыкальному» делу?

– Что? – Врио начальника тоже был в возбуждении. – Ах да, да, работай, Женя! Макс! А ну-ка, зайди… Там еще проводников допросить хорошо бы и контролеров. Пенкин сказал: если что, сразу протокол допроса оформить.

* * *

– Ну что, приметы предполагаемого убийцы установлены! – взахлеб докладывал следователь. – Около тридцати лет, коренастый, одет в брезентовую туристскую куртку, спортивные брюки и кеды. Патлатый – под битлов! Может передвигаться на мотоцикле «Ковровец» серии К-175 или на «Восходе» зеленовато-голубого цвета. Свидетелей еще раз допрошу лично. Сегодня же выдвигаюсь.

– Ты особо-то не радуйся, – глянув в окно, Алтуфьев желчно охолонул молодого коллегу. – А то удачу спугнешь!

– Ну, Владимир Андреевич, вы и скажете…

– Просто предупреждаю.

Как опытный следователь, Алтуфьев прекрасно знал, что все эти приметы, даже самые подробные, это все-таки приметы, а преступника еще надо найти и взять, причем имея железные доказательства. Впрочем, в райком уже можно кое о чем доложить. Раз уж они сами просили держать в курсе событий.

– Тут все пока вилами по воде писано, – перечитывая материалы дела, вскользь заметил Владимир Андреевич. – То ли был мотоцикл, то ли нет… А проводников допросить надо! Мало ли, заметили что… Если он правда на поезде приехал, а не на мотоцикле.

– В мае первый раз заметили. – Пенкин покусал колпачок новомодной шариковой ручки. – Охотником прикидывался, искал безлюдные места! А ведь не сезон для охоты-то! Думаю, допросить егерей…

– Не стоит, – махнул рукой и. о. прокурора. – Если он не охотник, а лишь прикидывался им, так с ними и не столкнулся… Постой… Ты говоришь, в мае?

– Да, в конце мая видели по приметам похожего.

– Так, может, он и в мае к девчонкам каким приставал? – Алтуфьев внимательно посмотрел на коллегу. Если это правда, то… Впрочем, версию-то отработать надо. Убитая ведь из неблагополучной семьи?

– Да, из бедной.

– У нас бедных нет, товарищ Пенкин!

– Извините, товарищ младший советник юстиции! – взметнулся было со стула Сергей Петрович.

Владимир Андреевич рассмеялся:

– Да сиди ты! Шучу! А вот в мае он мог и наследить. Познакомился с какой-нибудь девочкой из тех, неблагополучных…

– Думаете, и тогда был труп? – насторожился Пенкин.

– Вовсе не обязательно. Может, у них все по добру сладилось! И оба остались довольны, так сказать, при своих.

Следователь ненадолго задумался:

– А тогда почему же…

– А потому что осторожный! И умный. Хорошо понимает: если снова с одной и той же девчонкой, так и попасться недолго! Девочка-то не в космосе живет – рано или поздно проговорится, да, может, и уже сказала кому-то… Ну, та, что в мае… Нет, Сережа, сам тут не торопись… Тут тоньше надо действовать. Пока что не знаю, как именно.

– Значит, думаете, тогда все случайно вышло?

– Версия, Серж! Версия… Ты когда в Озерск?

– Так сегодня ж!

– «Волгу» нашу возьми – отремонтировали.

– Ох, Владимир Андреевич… Вот спасибо!

– Да не за что. Поезжай… и жду с хорошими результатами. Привет там всем передавай… А я пока в райком звякну, раз уж просили…

Проводив глазами ушедшего коллегу, Владимир Андреевич хмыкнул – опять у того новая рубашка! Светлая, с накладными карманчиками, явно импортная – и где только такие берет? Как и брюки – из тонкого синего брезента, «техасы». Сам Алтуфьев в летнее время тоже не носил форму – синий двубортный пиджак, как-то уж неудобно в ней, жарко. Сам не носил и от подчиненных не требовал, в отличие от старого, недавно ушедшего на пенсию прокурора товарища Тенякина. Уж у того-то не забалуешь! Сколько раз того же Пенкина переодеваться домой оправлял, шпынял, как шкодливого мальчишку…

– Райком? – Покосившись в зеркало, Владимир Андреевич снял трубку, представился: – Исполняющий обязанности районного прокурора Алтуфьев. Товарищ Левкин просил… Как в больнице? Инфа-аркт? Скажите на милость… Жаль! Очень жаль. Что ж, скорейшего выздоровления… Кто-кто?.. Ах, товарищ Венедский, второй… Встретиться? Ждет… Ну да, ну да, конечно… Во сколько, говорите? Сейчас запишу…

Вот так вот! Новость-то была нехорошая. Первый секретарь райкома Федор Иванович Левкин, бывший партизан, мужик жесткий и требовательный, однако же справедливый, свой, вот, оказывается, слег с инфарктом. А вместо него нынче – второй секретарь, Вилен Иннокентьевич Венедский, никому не известный партийный чиновник-бюрократ, назначенный сверху. Больше всего он боялся высокого обкомовского начальства и, в отличие от Левкина, жил и действовал с оглядкой, по принципу – «а как бы чего не вышло». Они и внешне сильно разнились – по-крестьянски плотненький, с обширной сверкающей лысиной Левкин и сутулый рафинированный интеллигент-очкарик Венедский, из влиятельной «старобольшевистской» семьи, пострадавшей от репрессий… В Тянске Вилен Иннокентьевич пока что ни с кем близко не сошелся, жил тихо, с семьей, однако ходили упорные слухи, что он негласно поддерживает полковника Христофорова, главу местного отдела МООП, которого Левкин давно грозился уволить.

* * *

– «Кругозор» есть? – получив заказное письмо, на всякий случай поинтересовалась Женька.

На полках для свободной продажи были выставлены несколько экземпляров центральных газет: «Правда», «Сельская жизнь» и «Труд», а также одна местная районная, «Серп и Молот», прозванная в народе «Рога и Копыта». Стоила она две копейки, так что многие выписывали – в ней печатали телепрограмму и репертуар кинотеатров, а кроме того, газетку активно использовали и по другим, гм… физиологическим надобностям – туалетной бумаги было днем с огнем не достать. Да в провинции ее особо-то и не брали. К чему, раз есть «Серп и Молот»?

В Тянске, между прочим, шли хорошие фильмы – в газетке была видна рекламка: две комедии – «Свадьба в Малиновке», «Неуловимые мстители» – и «Два билета на дневной сеанс». Да, «Фантомас» еще! Как же без него-то?

«Мстителей» Колесникова недавно смотрела, как и «Малиновку», а вот на «Два билета…» сходила бы с удовольствием, правда, для этого надо было ехать в Тянск.

– На той неделе «Фантомаса» и к нам привезут, – послышался позади негромкий мальчишеский голос.

Женька обернулась, встретившись глазами с парнишкой лет четырнадцати, в светлых летних брючках, летних парусиновых туфлях и в полосатой рубашке-бобочке, за границей именуемой «поло». Худенький, длинный, с узким лицом и падавшей на глаза выгоревшей на солнце челкой, мальчишка чем-то напоминал незабвенного Шурика, разве что волосы подлиннее и не было на нем очков.

– Откуда ты знаешь? – Поправив сдвинутые на лоб модные противосолнечные очки, девушка недоверчиво прищурилась.

– А всегда так, – пожал плечами пацан. – Я давно заметил, как что в Тянске покажут, так дня через три – у нас.

– А-а-а! – Женька улыбнулась и хотела что-то сказать в ответ, да не успела…

– Кто тут «Кругозор» спрашивал? – подняв глаза, справилась из-за стойки совсем еще юная работница почты, крашеная, с начесом блондиночка, чуть постарше Колесниковой.

– Есть один, за май… Рубль пять копеек с наценкой…

– Давайте! – Не глядя Женя вытащила из сумочки кошелек.

Что-нибудь да в «Кругозоре» послушать можно было… Невзрачная серенькая обложка… А под ней… Ого! Владимир Высоцкий – «Песня о друге»! Мари Лафоре!

– А больше у вас таких журналов нет? – неожиданно поинтересовался мальчишка.

Женька скосила глаза:

– Что, тоже музыкой увлекаешься?

– Не я, сестра… А ты красивая!

Вот так вот, нахально. Прямо в глаза! Ну и молодежь пошла, однако. Впрочем, было приятно, где-то в глубине души.

– Нет, правда.

Слушать дальше Колесникова не стала, пора было идти. Да и вообще, как-то неприлично разговаривать со всякой мелочью. Ишь ты, кавалер выискался!

Выйдя на улицу, девушка чуть задержалась у рекламной стойки с афишей какого-то грузинского фильма. Очень было интересно, что там такое прислал Тынис? Это ж не письмо даже – целая бандероль! Ну-ка, ну-ка, что там?

Полетели в урну клочки плотной коричневатой бумаги…

Письмо!

«Здравствуй, Женя! Тере!»… Ну, это потом… Открытки с видами Таллина… Ратушная площадь, церковь Олевисте, порт… Не простые открытки – с записью! Тынис о Женькином увлечении знал… А что же не подписал-то? Верно, решил устроить сюрприз. Вот ведь чудо эстонское! Ах, Тынис… лучше бы сам приехал… Хотя…

– А ты в первой школе учишься?

Опять этот надоедливый пацан! Вот ведь привязался, малолетка чертов. Небось за школьницу принял. А впрочем, все ее за школьницу принимали – никто Жене ее почти девятнадцати лет не давал, выглядела-то она дай бог на пятнадцать. Худенькая, большеглазая, и грудь… так себе грудь, если честно.

– Почему – в первой? – все ж таки невежливо парня грубо отшить. Хоть и надо бы… С таких лет уже к незнакомым девчонкам вяжется, а еще пионер, наверное!

– Потому что в нашей-то, второй, я б тебя сразу заметил, – охотно пояснил парнишка. – Я там всех красивых девчонок знаю!

Ну вот, точно же! За малолетку принял, за ровесницу. И все же, все же… не сказать, что так уж неприятно. Значит, он из второй школы… Черт возьми, так и та убитая девушка, Рекетова Татьяна, оттуда же! Женька слышала от Макса…

– А ты в каком классе? Хочешь угадаю? В восьмой перешла!

Ну, нахал! Ну понятно, одно слово – вторая школа! Вторую школу в Озерске открыли совсем недавно, года четыре назад, и еще тогда руководство школы номер один постаралось сбагрить туда всех этаких… таких… Ну, потом и приезжих стали записывать, а тех было много…

А этого нахаленка пора было осадить… Или, как советовали в забавном фильме «Женитьба Бальзаминова», «осаже» сделать!

Колесникова ядовито-презрительно улыбнулась.

– А мы с каких пор на «ты»? Сестре своей тыкай и бабушке! Все, прощай, пиши письма мелким почерком. И никогда больше не тыкай незнакомым людям!

– Ой… – Пацан неожиданно покраснел…

Надо же, проняло! Значит, не совсем пропащий.

– Извини… Извините… Я просто подумал… Что мы ровесники и…

– Ну да, ровесники! – Женька неожиданно засмеялась. – Я что же, по-твоему, в пятом классе учусь?

Парнишка еще больше смутился:

– Я не в пятом… В седьмой перешел.

«А ведь хороший знакомый из второй школы может и пригодиться!» – вдруг подумала Женька. Подумала не как обычная девушка, а как практикантка, студентка юрфака…

Ну да, может и пригодиться – для прояснения всех обстоятельств дела… Да и вообще, кажется, не такой уж это и вредный пацан, стесняться еще не разучился.

– Вообще-то я в Ленинграде учусь.

– В техникуме?

– Хм… Считай, что так.

– То-то я и смотрю! – Подросток восхищенно сверкнул глазами. – Ты… Вы одеты как!

– Как?

– Здорово одеты… Ништяк!

Старая белая юбочка, ну да, короткая, мини, голубенькая нейлоновая блузка, гольфики в цвет – так Женечка выглядела уже пару лет, если не больше. Вещи все хорошие, модные, из Риги… Ну да, фирмово. Еще и прическа – длинное такое каре с падающей на лоб челкой. Как у Мирошниченко в фильме «Их знали только в лицо». А еще – темные очки а-ля Збигнев Цибульский, знаменитый польский актер…

Ах, Збигнев, Збигнев, сколько школьниц в СССР по тебе сохло! И так вот погибнуть, как погиб он…[1]1
  Збигнев Губерт Цибульский – польский актер театра и кино, легенда своего поколения. 8 января 1967 года, возвращаясь со съемок, на платформе номер три железнодорожной станции Вроцлав-Главный Цибульский попытался запрыгнуть в движущийся поезд (как он это часто делал), в котором уезжала Марлен Дитрих, бывшая на гастролях во Вроцлаве, поскользнулся и попал под колеса, через час скончался в больнице.


[Закрыть] да-а… Правда, о недавно погибшем Юрии Гагарине в СССР куда больше переживали… Но то Гагарин! Наше все.

Слово «ништяк» Женька знала – так в Ленинграде «продвинутые чуваки» говорили, те, которые почти хиппи! Типа, мол, прекрасно все, клево, хорошо!

– Так ты из самого Ленинграда! Ой… вы…

– Да давай уж на «ты», – рассмеялась Женька. При всех прочих резонах этот случайный и несколько дурацкий разговор начинал ее забавлять. – Заодно познакомимся. Я Евгения… можно просто Женя.

Оба уже уселись на скамеечку перед афишей. Прямо напротив, у крыльца, стояла, терпеливо дожидаясь хозяйку, щегольская «Вятка»…

– А меня Игорем зовут. – Мальчишка широко и радостно улыбнулся. – А фамилия – третья знаменитая!

– Это как это?

– Иванов… Пе-етров…

– Сидоров, что ли?

– Ну да! Угадали… Угадала, ага!

– Угу! Игорек, тележку с мороженым видишь? Вон, на углу?

– Вижу!

– Так беги, купи… Денег дать?

– Есть!

Мальчишка бросился было со всех ног, но на полпути вернулся, уточнил, сверкая глазами:

– А какое мороженое-то? Пломбир или крем-брюле?

– Крем-брюле. А вообще какое будет.

Мальчишка принес «Молочное» в бумажных стаканчиках по девять копеек. Уж какое было… Зато целых четыре штуки!

– Вкусно. Спасибо! – искренне поблагодарила Женя. – Так говоришь, у тебя сестра музыкой увлекается?

– Да, старшая… Она в десятом классе уже!

Старшеклассница. Значит, Рекетову наверняка знала…

– И магнитофон у вас есть? Поди, какой-нибудь «Романтик»?

– Не-а! – Сидоров засмеялся. – У нас старенький, «Комета». Ну, такой, в виде чемоданчика.

– Переносной?

– Ага, почти… Четырнадцать килограммов!

– Слушай…

Женька вдруг осеклась, в ее голову снова пришла одна очень хорошая мысль… Если сестра этого Игорька любит музыку, то через нее можно попытаться выйти на продавца самопальных пластинок или даже сразу на изготовителя! Проигрыватель у них наверняка тоже имеется – не зря же Игорек этот «Кругозором» интересовался. Как бы теперь напроситься в гости? Как-как? Да так! Внаглую! В конце концов, это ж не она, Женя Колесникова, к малолетке ни с того ни с сего привязалась, а он к ней!

– А много у твоей сестры пластинок? Может, поменялись бы? Я б ей что-нибудь послушать дала, она – мне. Ну, так ведь и делают. У меня даже пластинки с собой – вон бандероль из Таллина!

Женька всегда была девушкой решительной и действовала иной раз по-мужски. Решила – сделала. Как вот сейчас.

Конечно же, подросток обрадовался предложению, даже вскочил, заляпав мороженым модную свою бобочку.

– Ну да! Идем! Сестра только рада будет. Ее, кстати, Юлей зовут. А родители сейчас на работе. Так что на полную громкость можно! Только мы это… в Рябове, в пятиэтажках, живем.

Рябовым назывался отдаленный райончик, бывшая деревня, располагавшийся километрах в трех от центра Озерска.

– Ничего… – Бросив в урну стаканчик от съеденного мороженого, Колесникова подошла к мотороллеру, чувствуя на себе недоверчиво-восхищенный взгляд нового знакомца. Да что там говорить, тут кто угодно впечатлился бы, не то что четырнадцатилетний пацан.

– Это… это что, твой? – Игорек округлил глаза, не в силах поверить в такое. Чтоб у девчонки, пусть и фирмовой, да такой вот…

– Нет, угонять собралась. А ты – на шухере!

– На шухере? – Парнишка недоуменно хлопнул ресницами и заметно сник.

– Рот-то закрой – муха залетит! – рассмеялась Женька. – Садись уже, поехали. Только держись крепче!

Застрекотал двигатель…

Сидоров держался крепко, Женечке аж дышать было трудновато… А когда приехали, снова покраснел. Еще бы…

Сидоровы жили на первом этаже, в трехкомнатной квартире, не вполне просторной, но уютной. В прихожей, как у всех, домотканые половички, в комнатах же – ковровые дорожки, хоть и скромненькие, а все ж таки. На стене в прихожей – выжженный на деревянной дощечке портрет Есенина с трубкой, в большой комнате – Хемингуэй с бородой, панно! На книжных полках – Маяковский, Пушкин и толстые серо-голубые томики журнала «Новый мир». В углу, на ножках, – новенький телевизор «Огонек» в лаковом корпусе, вполне себе стильный и недешевый, на журнальном столике – магнитофон. Четырнадцать килограммов, переносной!

– Ты проходи!

– Ага…

Женька сняла тенниски.

– А Юлька, похоже, спит еще! А, нет, проснулась… Юля, это Женя из Ленинграда. Принесла пластинки послушать.

В дверном проеме показалась заспанная девушка, высокая, с длинными ногами блондинка, с распущенными по плечам волосами. Красивая! Из одежды на ней была только коротенькая рубашка в клетку, наспех застегнутая лишь на пару пуговиц.

– Пластинки – здорово! Послушаем! Только проснусь сначала… Юля! – улыбнувшись, девушка протянула руку.

– Женя! – в ответ улыбнулась гостья.

– Ты проходи, не стесняйся… Чай будешь?

Похоже, в этой семье все было запросто.

– Чай буду!

– Игорек! Чайник поставь живо.

– А чего ты командуешь-то? – возмутился Игорь. – Рубашку еще мою опять надела!

– А тебе жалко, да?

– Может, и жалко.

– Вот ведь братец у меня – зануда! – отвесив Игорьку легонький подзатыльник, засмеялась Юля. – А что у тебя за пластинки?

– Ну вот, «Кругозор»… А еще что – не знаю. Друг из Таллина прислал, только что на почте получила.

– Из Таллина? Здорово! Никогда не была. Мы только в Москве были, и то – проездом. А ну, давай свои пластинки! Да проходи ты, не стой. Пока еще чайник закипит!

В комнатке с распахнутым настежь окном, забранным от комаров и мух марлей, располагалась наспех заправленная тахта, письменный стол и этажерка с книгами и пластинками, среди которых наметанный глаз Женькин заметил пластинки и Эдиты Пьехи, и большой диск Дина Рида, и даже что-то импортное, кажется польское… ну да – Анна Герман и «Скальды».

На столе, рядом с небольшой лампой под красным абажуром, стояла новенькая радиола «Рекорд-66», современная, небольшая, с лаконичными формами. Ничего лишнего, не то что старые «гробы» типа «Днепра» и всего такого прочего!

Поставив пластиночку, записанную на целлулоидной пленке, наклеенной на открытку с изображением Ратушной площади, Юля опустила тонарм…

Тревожно заиграла электрогитара, потом вступил бас, снова гитара… Хорошая оказалась музыка, правда, так и не запели.

– Клево! – заценила Юля. – А кто это?

Гостья пожала плечами:

– Не знаю. Может, в письме написано?

Письмо-то она так толком и не прочитала! То одно отвлекало, то второе, то третье. В гости вот напросилась опять же…

Тынис на практике в архиве… Вместе с Иваном и Лииной, те передают большой привет… Экспедиции в этот год не будет… Жаль! Может быть, будет в следующем… Ну, дальше потом… Ага, вот…

– «Посылаю тебе несколько записей, относительно новых, – громко зачитала Колесникова. – Здесь „Вибрация“ английской группы „Шэдоуз“, инструментальной…» А, вот мы ее и слушали! «Еще „Битлз“ – „Йестедэй“ и Мари Лафоре. Помню, что ты любишь французское…» Помнит… ага… Ну-у, давай хоть эту послушаем…

– Ух ты! «Манчестер – Ливерпуль»! – узнав песню Мари Лафоре, радостно воскликнула Юля.

…Чай пили под «Битлз».

– Да лей ты в блюдце, быстрей остынет!

Подпевали…

– У меня, кстати, эта песня есть. – Женька подула на чай в блюдце. – На фирменном диске, правда на маленьком. Муж сестры из плавания привез. Он у нас моряк, старший помощник капитана! Они в Риге живут.

– По тебе заметно, – улыбнулась хозяйка. – Ну, мини, нейлон и все такое… Кстати, у нас «Йестедэй» тоже была, на пленке… Так этот гад Игорек…

– Ну стер! – мальчишка тут же взвился, видать, доставали его по этой теме изрядно. – Дак я нечаянно же! Что теперь, всю жизнь будешь поминать?

– Не ссорьтесь! – поставив блюдце на стол, улыбнулась гостья. – Юля, я тебе эту пластиночку подарю. У меня все равно есть…

– Спаси-ибо! Слушай, у нас тут наливочка… По чарочке? Мама мне наливает… А Игорьку нет – мал еще!

– Ага, взрослая какая выискалась!

– Наливочка? А давай. У тебя что послушать есть?

– Так идем же! Игорь пока посуду помоет. Он у нас джентльмен… Правда, Игорек?

– Так твоя ж очередь!

– А я вечером помою. После ужина! Н-н-н! – Показав брату язык, Юлька утащила гостью в комнату.

– Вон, на этажерке смотри! Тут «Музыкальные калейдоскопы», «Музыка кино», «Гости Москвы»… Еще Лили Иванова и вот, мамина, – Ив Монтан!

– Ну, такая у меня есть… «Мертвые листья» обожаю! Слушай, Юля, а есть у тебя такое… ну, типа вот самоделок…

– Да полным-полно! Вот хоть… «Хенки-Пенки»… «Тополя», твисты разные… О! Вот это!

Когда вымывший посуду Игорек заглянул в комнату сестры, то в изумлении отпрянул. Позабыв обо всем, девчонки лихо отплясывали забойный твист «Тала-Хасси-Ласси» в перепевке Гюли Чохели…

Прыгали, смеялись как сумасшедшие и хором подпевали:

– Тала-Хасси-Ласси! Тала-Хасси-Ласси!

Благо слова-то были простые, запоминающиеся.

Обреченно вздохнув, Игорек покрутил пальцем у виска:

– Совсем обалдели! Юлька, ты б хоть юбку надела, что ли…

– А кого стесняться-то? Тебя, что ли? Э-эх… Тала-Хасси-Ласси-и!

– Лучше бы «Тополя» поставили… Или «Манчестер – Ливерпуль»…

Под песенку «Манчестер – Ливерпуль» в исполнении французской актрисы и певицы Мари Лафоре Игорь и Женька танцевали медленный танец. За окном начинал накрапывать дождик, и Юлька выскочила на улицу – снять развешенное на веревке белье.

– А то мать задаст! Скажет, не уследили…

– Ну что ты как в пионерском лагере! Крепче, крепче обнимай… А то я тебя веду, а не ты…

Игорь и обнял – крепко, как сказали! И, набравшись храбрости, неумело чмокнул партнершу в губы… Женька не отпрянула, засмеялась…

Ах, какими влюбленными глазами смотрел сейчас на нее Игорек! Никто так больше не смотрел… разве что Тынис и… когда-то давным-давно Максим…

Тут и Юлька вернулась.

– Танцуете?

– А ты чего без белья-то?

– Так туча-то ушла!

– Юля… А ты где эти пластинки берешь? Ну, вот, самопалы… – улучив момент, наконец-то спросила Женька. – По почте заказываешь? Вроде ничего запись.

– Нет, не по почте. Есть один знакомый, он заказы берет. Недорого, по полтиннику.

– И я б заказала! Ты меня с ним познакомишь?

– Не вопрос! Конечно… Ну? Снова «Хасси-Ласси»? Игорек потом тебя проводит, чтоб веселее идти было.

Игорь тут же рассмеялся:

– А ей не надо идти. У нее мотороллер! У подъезда стоит, видела?

– Это… это вот такой красивый – зеленый с белым?

– Ну да, он. Конечно, не новый… Папа в прошлом году подарил. На день рождения.

– Ничесе! Вот это я понимаю – подарок!

* * *

Ярко-красный, сияющий заводским лаком и хромировкой «Москвич-412», быстро разогнавшись до сотни, легко обошел черную райкомовскую «Волгу» и лихо притормозил у типового здания исполкома местного Совета, где по традиции помещались и партийные органы района. В этой связке райком – исполком именно они и были главными, так сказать, руководящими и направляющими.

Выйдя из «Москвича», начальник райотдела МООП полковник Аркадий Тимофеевич Христофоров небрежно захлопнул дверцу и, достав из кармана кителя расческу, тщательно причесал волосы. Моложавый, подтянутый, с мужественным волевым лицом, он вовсе не выглядел на свои пятьдесят, не чурался спорта, даже бегал по утрам – и жутко нравился женщинам, о чем прекрасно знал и чем иногда пользовался.

Черная «Волга» с радиатором «акулья пасть» вальяжно остановилась неподалеку. Первым выскочил шофер, молодой человек в рубашке с короткими рукавами и темных брюках. Оббежав автомобиль спереди, распахнул дверцу…

Второй секретарь райкома товарищ Венедский, не торопясь, выбрался из машины, привычно ссутулился и, поправив очки, закурил. Курил он только импортные сигареты, предпочитая американские – «Мальборо» или «Кэмел», и также любил дорогой коньяк, джаз и все прочие буржуазные удовольствия. Внешне же Вилен Иннокентьевич выглядел аскетом: дорогой, но давно вышедший из моды костюм темного габардина, белая сорочка, черный, тоже немодный, галстук, роговые очки… Товарищ Венедский так одевался всегда, не позволяя себе никаких вольностей, и того же требовал от подчиненных. В Тянском райкоме КПСС он появился два года назад и уже успел как-то незаметно поставить себя. Сотрудники его не любили и побаивались, и на то имелись причины – не одного и не двух Вилен Иннокентьевич уже «скушал»: кого-то подвел под строгач, а кто-то и партбилет положил!

Конечно же, исподволь жаловались Первому, но тот ничего сделать не мог – Венедский был назначенцем «оттуда», с прицелом на высший пост. Поговаривали, что ему покровительствовал сам товарищ Суслов, секретарь ЦК КПСС! Что и неудивительно: как и Суслов, Вилен Иннокентьевич продвинулся по линии идеологии, ею всю жизнь и занимался… Правда, был достаточно умен, чтобы понимать – в партии важно не только это. За конкретные дела должны отвечать знающие люди!

Правда вот, полковника Христофорова знающим в своем милицейском деле уж никак нельзя было назвать – замполит, и точка! Однако Христофоров был верным – а верные люди тоже нужны, да еще как, иногда даже нужнее, чем знающие.

Они сошлись еще в конце пятидесятых, на целине, куда оба попали не по своему желанию, а начальственной волей. Сошлись, в общем-то, случайно – уж больно разные были люди, и объединяло их лишь одно – любовь к власти, вернее, к тем привилегиям, которые эта власть дает.

Своевольного волюнтариста Хрущева эти двое откровенно боялись и недолюбливали, а потому радостно поддержали Брежнева, так сказать, в первых рядах…

Взяв из машины объемистый черный портфель, Христофоров проворно подошел, нет, не к приятелю, пожалуй, не стоило бы их так фривольно называть, скорее к покровителю и старшему другу, даже лучше сказать – товарищу…

– Здравия желаю, Вилен Иннокентьевич!

– Здравствуй, Аркадий. Все пижонишь? – Венедский кивнул на «Москвич».

Полковник развел руками:

– Ну-у, не такое уж и пижонство! Тем более все знают: я его на честные деньги купил – продал свою старую «Волгу». Помнишь, была у меня такая, белая? С оленем еще…

– Мне больше дел нет – твои машины запоминать. – Докурив, второй секретарь бросил окурок в урну и махнул рукой. – Ну пошли, обговорить кое-что надо.

– Так и думал! – хохотнул Христофоров. – Не просто же коньяку выпить.

Прихватив портфель, он спешно зашагал следом за прияте… старшим товарищем. Хотя ненамного-то Венедский и был старше – зато намного умней! Да и должность занимал – будьте-нате!

Кабинет второго находился на третьем этаже.

– Здравствуйте, Вилен Иннокентьевич! Здравствуйте… Здравствуйте… Здравствуйте… – неслось отовсюду.

Старались попасться на глаза, только что не кланялись… Даже улыбками цвели! Ну так а что же – первый-то занемог, в больничке, и как там дальше – бог весть… К тому же ходили упорные слухи…

– Вера Викторовна, сварите-ка нам кофейку! – войдя в приемную, распорядился Венедский.

Секретарь, некрасивая, средних лет дама с волосами, собранными в пучок, бросилась исполнять указание.

Глянув на нее, полковник лишь хмыкнул.

– А что ты хмыкаешь-то? – Зайдя в кабинет, Вилен Иннокентьевич обернулся и строго погрозил пальцем. – Да, не красавица! Зато исполнительная и преданная. Да и дело свое знает. Опять же – и слухов никаких.

– Да уж, Вилен Иннокентьевич, ты ж у нас примерный семьянин, как же! – Христофоров произнес эту фразу вроде бы как и на полном серьезе, но так, чтоб был заметен подвох… так, намеком вот, подольстился…

Венедский оценил, улыбнулся, вытащил из шкафчика хрустальные рюмочки, бутылку коньяка «Двин» и лимончик.

Обстановка в кабинете второго секретаря царила самая спартанская, под стать хозяину: массивный конторский стол и к нему – буквой «Т» – длинный, для заседаний. Стулья, у стены – кожаный солидный диван и небольшой столик со свежей прессой. Из украшений – лишь два портрета. Большой, в строгой черной раме, Владимира Ильича – над «главным» столом, над диваном же – чуть поменьше – Брежнева.

«Под Брежнева» и сели.

– Можно, Вилен Иннокентьевич? – Секретарь принесла кофе.

– Спасибо, Вера Викторовна! Вон, на стол поставьте… Меня минут пятнадцать – нет!

– Поняла.

Исполнив указанное, секретарь вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Ну, будем…

Выпив полрюмочки, Венедский закусил коньяк лимоном и сразу перешел к делу:

– Хочу тебя на прокуратуру кинуть, Аркадий Тимофеевич! Как смотришь?

– Так там же Алтуфьев! – Полковник едва не поперхнулся коньяком. – И вроде б решено все уже.

– Решено, да не все! Левкина, как ты, верно, догадываешься, скоро отправят на пенсию. Хрущевский кадр! И как еще столько держался? Что так смотришь?