Текст книги "Жажда доверия. Умеют ли чудовища любить?"

После ночи в особняке отца Германа Кристина долго переваривала и обдумывала свои впечатления. Он попросил ее «наказать его». Для девушки это был первый подобный эксперимент, но ей показалось, что она справилась со своей задачей. И чем больше она думала о той ночи, тем больше ей нравилась идея подобной игры. В ней разгорался нешуточный азарт, который даже слегка пугал ее, но одновременно с этим она хотела бы пережить нечто подобное снова. И потому сейчас она молча поднималась за Германом по ступеням.

Он открыл перед ней дверь. Шторы задернуты. На его огромной кровати лежит скрученная в кольцо толстая черная веревка. На прикроватной тумбочке девушка заметила плеть. Кристина на мгновение остановилась в дверях.

– Испугалась?

– Нет, – тихо ответила она, но по правде ее смутила такая подготовленность и наличие подобной атрибутики. Кристина предполагала, что все снова будет спонтанно и непринужденно. Поэтому теперь она медлила, будучи сбита с толку подобным развитием событий.

«Одно дело – почти в шутку связать его ремнем и чулками, и совсем другое – использовать все это. Здесь же настоящая плеть. А что если я причиню ему вред, сделаю больно? На самом деле. По-настоящему, а не в шутку. Все может выйти довольно жестко. Каково мне будет от этого?»

– Я вижу, ты все продумал и неплохо подготовился. Но, по-моему, это слегка чересчур.

– Я знаю, чего хочу. Вопрос только в том, со мной ты или нет.

Она нервно улыбнулась:

– Честно сказать, я даже не знаю, что ответить…

– Ну, ты можешь снова сказать нет, как несколько лет назад, и бросить меня одного на произвол моих безумных страстей. Тебе не привыкать.

Он говорил с улыбкой, будто шутя, но девушке обидна была такая параллель. Она сильнее всего в жизни жалела о том своем выборе и о его последствиях. Эти слова ее задевали так, что в первую секунду она хотела было развернуться и уйти, но что-то помешало ей. Кристина осталась стоять на входе, поджала губы и спросила:

– Герман, а ты уверен, что хочешь именно этого?

– Не смущай меня своими вопросами. Я и так слегка смущен. Просто мне казалось, ты сердишься на меня за что-то. Мы оба знаем, за что, и знаем, что ты имеешь на это полное право. Так используй эту возможность, как способ выпустить пар. Тем более, что я и сам очень хочу этого.

– Но почему вдруг? Что за странное желание?

– Ты вынуждаешь меня объясняться, но этого нельзя понять, не пожив в моей шкуре.

Он подошел к кровати, взял в руки веревку и, развязывая узел на ней, продолжил:

– Порой я совершаю ужасные поступки. Иногда по собственной воле, иногда нет. Бывает, что я и сам себе становлюсь противен из-за этого. Пусть мои слова прозвучат пафосно, но это тяжело – быть сильным мира сего. И однажды я подумал: каково было бы ощутить себя по ту сторону? Когда не ты держишь кого-то в своей власти, а кто-то держит тебя. Это была опасная мысль. От нее теперь никак нельзя отделаться. Это как жажда… ммм, как бы это сказать…

– Искупления?

Герман щелкнул пальцами:

– Да, именно! – затем протянул ей веревку.

Она взяла ее, но все еще с некоторым сомнением.

– Если ты чувствуешь, что не прав, и делаешь то, что тебе противно, то почему просто не остановиться?

– Потому что я не могу. Мой мир так устроен. Но, возможно, ты сможешь, – он игриво улыбнулся ей, – Что же ты стоишь? Давай, попробуй. Останови меня. Или накажи. Это такая же игра, как и тогда.

– А если я не захочу?

– Я не поверю тебе. Я тоже был тогда в спальне, если ты не заметила. Твой главный зритель. Я видел твое лицо, твои глаза. В них читался восторг. Он хорошо знаком мне, – он взял ее за подбородок и заставил смотреть себе в глаза, – Это восторг хищника, склонившегося над жертвой. Восторг победителя.

Герман говорил чистую правду. В те минуты ее действительно пленило странное чувство вседозволенности и триумфа. И сейчас она ненавидела его за то, что он так точно прочел тогда ее настроение. Герман же от души наслаждался ее смущением. Он видел, что слова достигли цели и торжествующе улыбался, смакуя победу:

– Ты ведь хочешь ударить меня сейчас, не так ли?

– Герман, ты знаешь, что ты подлый манипулятор?

Он так ловко угадывал ее настрой, что, казалось, сам направлял ее чувства туда, куда хотел. И его ничем нельзя было сбить с толку. Кристину это буквально выводило из себя.

– Так это да или нет?

– Совсем чуть-чуть. Но ты же сам напрашиваешься. Ты специально меня дразнишь!

– Отлично. Продолжай.

Повинуясь минутному порыву, Кристина, как и в первый раз, толкнула его в грудь. Герман упал на кровать, не сопротивляясь. Внезапное желание видеть его беспомощного, привязанного к постели, крутило суставы, как гриппозная лихорадка.

– Уверен, ты сумеешь воспользоваться ей, как следует, – он кивнул на веревку в ее руках.

– Сегодня ты особенно несносен. Так что лучше закрой рот.

– Хорошо.

– Хорошо – это тоже слово.

Герман тихо засмеялся, откинув голову, но ничего больше не сказал.

Кристина начала уверенными движениями привязывать его руки к кровати. Изголовье было цельным, и пришлось привязать концы веревок к ножкам. Она молча это сделала. Веревки было в избытке, и девушка перешла к его ногам. Достав свой ножичек из кармана джинсов, она отрезала кусок нужной длины. Тишину комнаты нарушало только их дыхание и шорох веревок и простыней. Кристина почти закончила, когда Герман не выдержал и сказал:

– Не молчи. Ты кажешься очень далекой, когда молчишь. Расскажи мне что-нибудь.

– Между нами чуть больше, чем полкровати. Это не так уж далеко. Что ты хочешь услышать?

– Ну, не знаю. Например, похожи ли твои чувства ко мне на любовь? Или о чем ты сейчас думаешь?

Она молчала. Тогда Герман продолжил:

– Или, может быть, что двигало тобой, когда ты пыталась выспросить у Алекса то, что мы с тобой договорились пока не трогать?

От этих последних слов маленький перочинный нож сам собой выпал у Кристины из рук. За секунду кровь прилила к лицу, и стало жарко.

– Что ты сказал?

Она надеялась, что ей послышалось, хотя понимала, что такое невозможно. И следующие слова Германа это подтвердили.

– Я спросил, каково это – нарушать свои обещания?

Волна жгучего стыда накрыла ее, ладони стали влажными, и сердце забилось. Не глядя на Германа, девушка тихо спросила:

– Это он тебе рассказал?

– Алекс ничего мне не говорил, но нужно обладать особым талантом, чтобы иметь секреты от меня.

До этой последней фразы Кристина почти готова была просить прощенья и искренне извиняться, объясняя, почему она так поступила, но надменный тон Германа вывел девушку из себя, и она резко спросила:

– Это только твое право, да? Иметь секреты. Так ты думаешь?

На смену стыду за то, что ее поймали за руку, внезапно пришли обида и злость.

– Значит, ты позвал меня именно за этим, да? Не для того, чтобы баловаться связываниями, а чтобы совестить меня, глядя, как я сгораю от стыда.

– По правде сказать, да. Быть виноватой у тебя выходит намного лучше, чем наказывать чью-то вину.

– О чем ты говоришь?

Он улыбнулся ей с наигранным сочувствием:

– Ох, Кристина, как ты не видишь. Из тебя палач никудышный. Даже в игре. Мне показалось, или у тебя руки дрожат? Ты сегодня так боишься причинить мне вред, будто ты это можешь, но, по секрету говоря, ты же сделаешь только то, что я захочу. В тебе нет ни капли той жестокости, которая способна сделать вечер по-настоящему интересным. Зато стыд тебе к лицу.

– Какое ты вообще имеешь право так со мной говорить?! И так себя вести?! – от нахлынувшей злости она сжимала ладони в кулаки так, что ногти больно впивались в кожу, – Ты считаешь, что тебе все позволено?! Спешу тебя огорчить. Сейчас ты не в том положении.

Он подергал кисти рук, пробуя свои путы, но лицо его по-прежнему было спокойным, словно ее злость была направлена не на него.

– Мне, действительно, многое позволено. И ты ошибаешься, моя радость. Из нас двоих ты не в том положении. Потому что именно ты ищешь правду, но сама еще не знаешь, на что нарываешься.

– А ты сейчас нарываешься на то, чтобы я вовсе разорвала эти отношения. Потому что, как ты сам говорил, все решает доверие. Но ты не заходишь дальше красивых слов о любви, ты закрытый, отстраненный и чужой. Совсем не такой, как раньше. И как я могу после этого быть с тобой, доверять тебе, любить тебя?!

Ее глаза горели, а грудь высоко вздымалась. Нервы Кристины были накалены, и слова сами летели, как искры, норовя прожечь кожу. Герман же словно не чувствовал угрозы и продолжал давить на самые звонкие клавиши:

– Я с самого начала, с момента нашего знакомства мечтал совсем не иметь секретов от тебя, ничего не скрывать, но ты же меня таким не полюбишь никогда. Я знаю. Ты испугаешься и сбежишь!

– Не льсти себе. Я мало чего боюсь, и тебе это известно, – она сверлила его взглядом.

– Мне известно, что ты просто храбрящаяся девочка, которая задирает подбородок вверх, чтобы слезы не ползли по щекам, пока я вытираю с них кровь и гуашь. Слишком слабая для той правды, которую хочет узнать! Ты только рыжий котенок, пытающийся казаться тигром, но ты не умеешь выпускать когти.

Его упрек попал в цель. От этих, последних слов Кристина вскинулась, сама не своя. Она подхватила с пола оброненный нож и вплотную приблизилась к мужчине, распростертому на кровати:

– Как ты смеешь?! – прошипела она сквозь зубы.

«Значит, котенок?! Вот, что ты думаешь?! Что ж, пора котенку поставить тебя на место!»

Одним взмахом она распорола пуловер на нем от шеи и до самых джинсов, кое-где зацепив кожу, оставив глубокую царапину, тут же заалевшую меленькими капельками. Герман не издал ни звука и продолжал смотреть на нее с видом победителя.

Кристина обнажила его торс, разметав в стороны мягкую порезанную ткань, и, не собираясь останавливаться на этом, схватила с тумбочки плеть.

– Ты извинишься и возьмешь свои слова назад.

Он молчал. Девушка замахнулась и хлестнула его. Уже перед самым ударом что-то дрогнуло внутри, и Кристина замедлила руку, смягчив удар. Плеть, похоже, была настоящей, в отличие от тех игрушек с простыми полосками мягкой кожи. На груди Германа проступила розовая полоса, но он не проронил ни звука, лишь прикрыл глаза. Кристина же попыталась сдать назад, давая ему последний шанс:

– Ну и кто из нас теперь котенок? Лучше не зли меня и извинись. Иначе ты рискуешь получить то, о чем просил.

– Не надо пустых угроз, ты не умеешь бить. И никогда не научишься.

Кристина прикрыла глаза, будто ей в лицо бросили комок грязи, и где-то на границе сознания сделала шаг, переступив через саму себя и свою жалость. Она замахнулась и, что было сил, хлестнула его. Свист, щелчок, яркая розовая полоса. Герман вновь не издал ни звука, но зажмурился сильнее. Его лицо дрогнуло, и губы болезненно изогнулись.

Не помня себя от ярости, она била снова и снова.

«Я сделаю тебе больно, раз ты причиняешь боль мне! И добьюсь от тебя извинений! Я не котенок! Я не слабая!»

Полосы от ударов на его торсе вспухали. Кое-где от особо сильных ударов проступала под кожей темно-красная рябь.

Герман по-прежнему не разжимал губ, но сквозь них стали слышны его сдавленные стоны. Свист, щелчок, глухой стон.

– Ты извинишься!

Снова свист и щелчок.

– Ты будешь просить прощенья!

Снова удар, и снова розово-красная полоса.

– Я не слабая!

– А-м-м… – он коротко взвыл, не в силах больше глотать свои стоны.

– Я не котенок!

Свист, удар, его вскрик.

– Я не боюсь!!!

Она хлестала его изо всех сил. Слезы душили ее. В груди горело. Герман вскрикнул от нового удара:

– Ааа! Хватит!

– Не боюсь!

Свист, щелчок. Его вскрик громче и снова «хватит», которое она уже не слышала, не понимала.

– Я не боюсь, слышишь?!

Слезы ручьями катились по ее щекам. И где-то на границе сознания зародилась отстраненная мысль: « Почему бью я, а больно мне?!»

Она занесла руку для нового удара, полного отчаянья, но вдруг Герман быстрым движением вывернул из веревок одну кисть и перехватил плеть.

– Я сказал, хватит.

Чувства переполняли Кристину, и она, плача, выбежала из спальни, но пережитое потрясение не дало ей уйти далеко. Тяжесть всех нанесенных ударов легла на хрупкие плечи, и девушка бессильно осела на ступени, рыдая.

«Как он мог сказать мне такое?! А я? Я ударила его! Нет! Я избила его! О, Господи! Как я могла такое сделать?! Что на меня нашло?! Такие страшные слова и следы на коже! Что со мной творится?!»

Злость и обида сгорели внутри так же быстро, как и зажглись. Осталось только осознание того, что случилось. Мысль о том, что она сделала нечто ужасное, порождала внутри омерзение к самой себе. Ей хотелось провалиться сквозь эти ступени, пойти в душ и стереть, смылить себя всю до костей, до пустого места.

«Это была не я! Я не могла! Зачем ты вынудил меня, Герман?!»

При мыслях о нем у нее сжался желудок. Следы плети стояли перед глазами, порез на животе. Где-то в спальне он все еще лежит привязанный. Или нет? Она же его привязала, но как тогда он смог остановить ее последний удар?

«Да какая теперь разница. Это конец. Но он все еще лежит там. Надо пойти и помочь ему».

Вдруг позади нее послышались тихие шаги. Герман опустился возле Кристины на ступеньки. Порезанный пуловер болтался на нем балахоном, ничего не прикрывая. Грудь и живот были покрыты следами от ударов плеткой.

– Ну, и что ты плачешь, моя радость? Ведь игра удалась.

Она не ответила, будучи все еще не в силах остановить слезы.

– Я обидел тебя? Ладно, не отвечай. Я знаю, что обидел. Прости меня за это. Но я просто хотел помочь тебе, подтолкнуть. Если это было больно, извини, хотя я тоже пострадал, – он взглянул на свои исполосованные грудь и живот, – Но знаешь, скажу честно, мне понравилось. Ты такая красивая, когда сердишься.

Кристина с трудом выдавила сквозь слезы:

– Герман, прости меня.

– Не вздумай извиняться! Ведь я сам этого хотел. И я сам тебя спровоцировал. К тому же раны быстро заживут. Это ничтожная плата за пережитое.

Девушка ошалело взглянула на него:

– Как ты можешь так это воспринимать?!

Он протянул ей ее нож и улыбнулся, будто это не его только что отходили плетью:

– Просто я, как и ты, любитель острых ощущений. И я все тебе объяснил уже. Это просто разрядка. Теперь мне значительно лучше.

Он обнял ее и хотел поцеловать в плечо, но девушка отстранилась.

– Зря я приехала. Мне лучше уйти.

Не успел он возразить, как Кристина уже встала и направилась к двери. Быстро обувшись и набросив пальто, она стала открывать входную дверь, но Герман, до этого молча наблюдавший за ней, перехватил ее руку у запястья и спросил:

– Ты ведь не сердишься? Я увижу тебя снова?

– Я не знаю. Мне нужно подумать.

– Посмотри мне в глаза, Кристина. Пожалуйста.

Он отпустил ее руку, и она подняла глаза на него. Герман смотрел на нее с нежностью и грустью.

– Очень скоро ты все поймешь. И не только обо мне, но и о себе тоже. Я обещаю, что все тебе объясню, но сейчас еще слишком рано. Понимаешь?

– Я пойду. Пока, – она вновь опустила лицо, пряча его за волосами то ли от Германа, то ли от той себя, которой стыдилась.

– Пока. Я позвоню.

Она уже бежала вниз по лестнице, не слыша его ответа. Герман закрыл дверь.

– Что ж, беги. От себя все равно не сбежать.

Глава 23

Она не находила себе места. С того самого момента, как вернулась домой, Кристина не могла ни сидеть, ни стоять, ни лежать. Даже руки у нее чуть дрожали, и она беспрестанно ходила по квартире из угла в угол.

Компьютер был включен. В тишине раздался звук пришедшего сообщения. Чтобы чем-то себя отвлечь, Кристина уставилась в монитор.

«Знаешь, иногда мне кажется, что у нас все по-прежнему. В такие моменты я чувствую себя счастливым, но потом приходит осознание, что счастье прошло, а я просто забылся. По ошибке после работы я продолжаю заезжать в наш двор. Возможно, ты даже меня видела. Если так, не пугайся. Я не шпионю, я просто задумался. О тебе. О нас. Я по-прежнему люблю тебя. Что бы ты ни думала, я любил и люблю тебя одну. Все прочее – мимолетные, глупые слабости, которым я бездумно поддался и теперь очень жалею. Ты поступила правильно, когда ушла, когда бросила меня с моими глупыми страстями. Я много думал об этом и понял, что был не прав, недостаточно ценил тебя и наши с тобой отношения. Ты достаточно наказала меня за мой проступок. И теперь я прошу тебя: подумай еще раз! Я не допущу ошибки повторно, но ты можешь допустить сейчас ошибку в первый и в последний в нашей истории раз. Поэтому я пишу и прошу дать мне возможность все исправить. Кристина, пожалуйста, прости меня!»

– Бла-бла-бла люблю. Бла-бла-бла прости. Знаешь, да пошел ты! Пошли вы оба!

То, что раньше вызвало бы у нее внутри бурю эмоций и сомнений, сейчас было похоже не более чем на комариный писк, от которого она с раздражением отмахнулась. Были проблемы и посерьезнее.

То, что произошло в спальне Германа между ними, никак не выходило у девушки из головы:

«Господи, как я вообще смогла?! Как я решилась на это?! Конечно, он оскорбил меня, но я же отхлестала его! Плеткой! Да на нем места живого не осталось! И ведь это он манипулировал мной… Он сам подбил меня на это, спровоцировал… Нарочно! Но плеть держала я. Это я наносила удары, а не он. И как теперь быть?»

Все эти и подобные мысли беспрестанно метались в голове, заставляя чувствовать то стыд, то страх, то жгучую ненависть.

Когда настало время ужина, Кристина не смогла проглотить ни крошки. Овощное рагу дымилось перед ней аппетитным паром, щекоча ноздри, но в горле словно ком стоял. В отчаянье девушка отбросила вилку и спрятала лицо в ладонях.

«Что же мне делать со всем этим?»

Не найдя ответа, она отправилась спать раньше обычного, но и сон ее не брал. Где-то в прихожей, в завалах ее сумки, звонил телефон. Кристина решила не подходить и только зажала ухо одеялом. Через пару минут все стихло, но веки все равно раскрывались, будто сами собой.

Постель стала горячей, подушка твердой и неудобной, одеяло вязко опутывало ноги, и это жутко бесило. Ощущения казались все гаже, а сон так и не приходил. Внезапно в дверь позвонили. Кристина вздрогнула от неожиданности.

«Кто это может быть в такое время?»

Но выяснять это она не торопилась: « Если подождать, меня оставят в покое. Будем считать, что дома никого нет».

Но звонок повторился, затем, немного погодя, еще один.

«Может быть, что-то случилось? Не-е-ет, позвонили бы на мобильный. Хотя… ведь звонили».

На всякий случай девушка встала, включила ночник и направилась к двери посмотреть.

В глазок она увидела Германа. Он вслушивался в тишину ее квартиры.

«Он не может знать наверняка, что я здесь. Что ему надо? Я не хочу его видеть».

Кристина уже собиралась на цыпочках вернуться в кровать, чтобы, прижав к себе кошку, еще раз постараться уснуть, как вдруг услышала на лестнице звенящий голос Германа, нараспев зовущего ее по имени:

– Кристи-и-на-а… Откро-ой. Я же слышу, что ты там.

Она медлила.

– Открой мне-е. Ну же! Смелей. Не зря же я тащился сюда!

– Уходи. Я сплю.

– Ты не спишь. Лежать в кровати и спать – это разные вещи, – он послушал тишину без ответа и снова стал нараспев звать ее, – Кристи-и-и-на-а!

Щелкнул замок входной двери. Из узкой щели показалось ее злое лицо:

– Что тебе нужно?

Он примирительно улыбнулся:

– Ну, ты хоть впусти меня.

– Зачем? Чего еще ты от меня хочешь?! Я думала, что сегодня отыграла в твоем персональном театре программу максимум, – но дверь раскрылась чуть шире.

– Я приехал, чтобы серьезно поговорить с тобой.

– О чем?

– Впусти меня и узнаешь.

Нехотя девушка распахнула дверь перед ночным визитером.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты все равно не спала, и я не разбудил тебя, – Герман скорее утверждал, чем спрашивал, проходя внутрь ее квартиры.

– Как же, уснешь тут, когда то по телефону трезвонят, то в дверь ломятся.

Он только пожал плечами:

– Я не звонил.

Кристина порылась в сумке и, найдя телефон, посмотрела пропущенные. Герман заглянул ей через плечо:

– И что это за таинственный «не бери трубку»?

Кристина обозвала так своего бывшего ухажера после их болезненного разрыва, но желания отчитываться в этом перед Германом у нее не было и в помине.

– Прости, но это тебя не касается, – она поспешно убрала телефон.

Он только улыбнулся в ответ:

– Как скажешь. Кстати, я обычно называю таких людей в своем телефоне «пропущенный». Пропущенный вызов, пропущенный мимо человек. По-моему, забавно.

– И много у тебя таких пропущенных?

Кристине это не было интересно, скорее просто хотелось сорвать злость на ком-то, и Герман подходил идеально. Тем более, что своим настроением она была обязана именно ему.

– Может, это потому, что ты местами заходишь очень далеко?

– Если ты о том, что было сегодня, то нет, не поэтому.

– Странно. Выходит, до меня всем все нравилось.

– До тебя я ни с кем такого и не делал, – он уже не улыбался, – Это, как мы уже говорили, вопрос доверия. И еще, конечно, эстетики и личных предпочтений. Проще говоря, я так близок только с тобой. И еще ты очень красивая, когда сердишься. Ты похожа на розу. У тебя есть шипы, и это нравилось мне с самого начала.

Кристина вдруг вспомнила один из своих снов. Шипы на плечах Германа и ее голос, когда она уже почти провалилась в темноту, полную страха и боли: « Я всегда знала, что ты роза». Но девушка быстро вернулась от воспоминаний к действительности.

– Ты же совсем недавно говорил другое. Что я не умею бить и никогда не научусь.

– Я шутил. Или врал. Называй, как хочешь.

Она шумно вздохнула в ответ, обхватив себя руками. Мысли путались в голове. Кристина и сердилась на него за жестокие слова, и знала, что он на самом деле так не считает. Она это знала и без его признаний. Сейчас она отчетливо понимала, что он просто разыграл ее, пусть даже жестоко и недостойно. Но у нее дрожали руки от одного воспоминания об его изборожденном красными полосами торсе. Одновременно с тем где-то глубоко в душе ее восхищала жестокая красота видения, хотя и пугала тоже.

«Что же мне с ним делать теперь? Можно ли после этого продолжать эти отношения? И если нет, как порвать с ним после всего, что было раньше, с самого начала и до этого момента? Господи, как же я запуталась! Это похоже на сумасшествие…»

– Зачем ты приехал?

– Я же уже сказал. Просто хочу поговорить.

– О чем?

– О чем захочешь ты сама.

Но она только смотрела на него испытующе, не говоря ни слова. Он не выдержал этого взгляда:

– Ладно. Давай поговорим о том, почему ты ушла, почему у тебя до сих пор подрагивают пальцы на руках. Ведь ты не сделала ничего такого…

– Ничего такого?! Я тебя… этой плетью! А ты говоришь, что это – ничего такого?!

– Начнем с того, что я сам этого хотел и все для этого сделал.

– Да, ты все для этого сделал. И очень натурально! Ты добился своего. Вот только это все… так … – она с трудом подбирала слова, силясь выразить свои беспорядочные мысли и ощущения, – Я так рассердилась… и… На тебе остались эти жуткие следы. Это насилие. Это что-то типа избиения. За такое вообще можно наказать по закону, я уверена. Но это ты все так обернул, сама бы я никогда… Это слишком жестоко!

– Можно ли назвать жестоким то, чего человек сам хотел? По собственной воле. Причины обсуждать не будем, я уже достаточно о них говорил. Аспекты законности тоже опустим. Между нами они ни к чему. А про жестокость… Что скажешь с точки зрения морали? Жестоко ли дать кому-то то, чего он просит? Или даже то, в чем он нуждается?

Не говоря ничего, Кристина смотрела мимо Германа, размышляя обо всем этом и не приходя к единому ответу. Она была в тупике. Он взял ее за плечи и, поймав ее взгляд, произнес:

– Ты так терзаешься, что у меня душа болит смотреть на тебя. Я уже сожалею о том, что так все повернул. Но послушай меня, ты же не человека убила, в конце концов! Это просто пара ссадин, только и всего. И извини меня за то…

Кристина перебила его, не дослушав очередное извинение:

– Пара ссадин, говоришь?!

Вспоминая тяжесть плетки в своей руке, ее свист и щелчки, и то исступление, в котором она заносила ее снова и снова, Кристина чувствовала отвращение к себе, и ей становилось тошно:

– Раздевайся.

Герман опешил. Он не переспросил, но и не сдвинулся с места. Тогда Кристина повторила:

– Раздевайся ты. Ну же! – она стала стаскивать с него пальто, – Давай-ка взглянем на эту пару ссадин! Посмотрим, так сказать, правде в глаза!

Ее голос звучал громко и пронзительно, но немного дрожал, выдавая волнение и нервное напряжение, готовое вот-вот перерасти в истерику. Герман будто понял это и повиновался.

– Хорошо, хорошо, – он высвободился из ее нервных, ломких рук, – Только давай я сам, ладно?

Кристина отошла в другой конец прихожей. Что-то не давало ей смотреть на него, и она отвела глаза. Герман повесил пальто на вешалку возле себя и стянул через голову пуловер. Тонкий, похожий на тот, который был на нем днем, когда все произошло. Под пуловером оказалась майка. Кристина взглянула на него мельком и снова отвела глаза в сторону. Герман чуть помедлил, но затем стал снимать и ее. Осторожно, чуть выгнув спину и подобрав под себя живот, чтобы ткань, не скользила по коже, он невесомо снял и ее и выпрямился. Девушка неуверенно повернула голову. Ее память и воображение рисовали куда более жуткую картину. Хотя полосы все же были. Яркие, припухшие, кое-где с мелкими пятнышками синячков. И все же, как будто меньше, чем ей казалось.

Герман прервал повисшую тишину:

– Не похоже на кровавое месиво, из-за которого стоит переживать, да?

Она медленно приблизилась к нему, протянула руку к его груди, но не коснулась, отдернув назад.

– Ты не понимаешь. Я не этого испугалась тогда, когда ушла. Я испугалась себя и того, что сделала.

Он ничего не ответил. Кристина бросила последний взгляд на его исполосованный торс, затем отвернулась и ушла в комнату.

У кровати по-прежнему горел ночник. Девушка погасила его и подошла к окну. Двор освещали тусклые фонари. Мягкое свечение города не давало увидеть звезды на ясном небе. Герман прошел следом за ней привычно тихо, встал сзади, не рискуя прикасаться. Нужные слова пришли не сразу, но немного подумав, он тихо произнес:

– Я видел много жестоких поступков, но это не один из них, поверь мне. Ты дала мне то, в чем я остро нуждался. Это скорее милосердие, чем жестокость.

– Это «милосердие» заставляет меня чувствовать себя каким-то чудовищем. Я не знаю, как мне простить себя за это. Мне так стыдно.

– Но я-то тебя прощаю и не виню. И я люблю тебя все больше. Хотя думал, что больше уже невозможно.

Но Кристина все еще никак не могла отойти от произошедшего. Ей вспомнилось, как она полосовала на нем одежду своим ножом. Хотя могла бы вместо этого просто уйти.

– Меня не за что любить. Я ужасная.

Герман положил руки ей на плечи и придвинулся.

– Нет. Ты – все лучшее, что есть у меня. Посмотри, – он указал на ее отражение в стекле.

Там маячило ее бледное, усталое лицо:

– Ты – моя светлая, добрая девочка. Это я, по-видимому, темный персонаж.

Он действительно стоял в тени портьеры и потому у нее за спиной в отражении читался только черный силуэт.

– Мы с тобой прямо как инь и янь. Темное и светлое. И тебе не за что винить себя. Это я все придумал и тебя спровоцировал. И это, если говорить честно, не худший мой поступок. Прости меня и не прогоняй, и я научу тебя жить с этим, прощать себя.

Кристина печально вздохнула и ответила его отражению:

– Научи меня хотя бы, как мне заснуть после всего.

Герман осторожно развернул ее лицом к себе и нежно поцеловал в губы. Стоять у окна босиком на голом полу в одной ночной рубашке было зябко. От губ Германа же исходило приятное тепло, как и от него самого. Девушка устало поддалась этому теплу и ответила на поцелуй, кладя свои руки ему на плечи.

Он осторожно взял Кристину на руки и отнес в постель. Как только можно, она старалась не прижиматься, чтобы не тревожить свежие ссадины на его теле. Накрыв ее одеялом, он лег рядом. Теплая ладонь, гладящая спутанные рыжие волосы девушки, успокаивала, расслабляла. Струна, которая была натянута до предела где-то внутри, теперь слабела и таяла, оставляя после себя лишь усталость.

Его теплые губы снова коснулись ее кожи. У глаз, прикрытых утомленными веками, затем у виска. Он несмело целовал Кристину, так осторожно и нежно, будто это она была покрыта свежими ссадинами, и любое неловкое прикосновение способно было причинить ей боль.

Девушка сама не заметила, как стала отвечать на эти мягкие поцелуи, скользя ладонями по лицу, шее и груди лежащего рядом мужчины. Он осторожно лег под одеяло к ней, начав ласкать ее тело руками. Сначала мягко, через фланель ночной рубашки, двигаясь по спине, ягодицам и бедрам. Когда его ладонь легла на ее грудь и сквозь ткань слегка сжала теплый холмик, Кристина издала тихий, полный томления стон. Она перекатилась на спину, увлекая Германа за собой. Его движения были чуть скованными и давали понять, что отметины, оставленные днем, еще свежи и причиняют боль. Кристина тихо прошептала:

– Я боюсь касаться тебя. Боюсь сделать тебе больно.

Он взял ее руку в свою и поцеловал ладонь.

– Не бойся, моя радость, – Герман провел ее рукой по своей груди, чуть дрогнув губами, – Больно только в начале.

Она осторожно вела ладонью по всему его телу вниз, ощущая горячие припухшие борозды и глядя, как вздрагивают его прикрытые веки, чуть сходятся брови, но лицо остается спокойным. Внизу живота, у самого края джинсов, ссадин почти не было. Ладонь Кристины опустилась еще ниже и с мягким нажимом легла на ширинку. Герман шумно выдохнул и уронил голову ей на плечо, горячо задышав в рыжие локоны. Мышцы под рукой девушки напряглись, упрямая пульсация будила его мужское начало. Его бедра легли ей на ладонь, поддаваясь ласкам и прося их. Герман начал целовать ее шею, расстегивая по одной пуговицы на рубашке Кристины. Затем он опустился ниже, покрывая поцелуями ее грудь, чуть посасывая нежно-розовые вершины, мгновенно затвердевшие от возбуждения. Его рука легла ей на трусики, коленом он раздвинул ее ноги и скользнул по кружевной ткани вниз, мягко нажимая и массируя.

Девушка не сдержала слабый стон и запрокинула голову, дыша все чаще. Герман опускался губами от ее груди к животу, рукой сдвигая ее трусики вниз по бедрам. Она помогла ему снять их с себя, нетерпеливо перебирая ногами. Затем он опустил свое лицо меж ее бедер, целуя и лаская горячим языком ее в самом нежном из мест. Его движения становились все сильнее, погружая Кристину глубже и глубже в бездну удовольствия, пока она вдруг, неожиданно для себя, не кончила. Череда сладких сокращений в самом низу сжала ее и затем медленно отпустила.

Кристина едва успела перевести дух, как Герман жадно прильнул ртом к ее губам. Слабый привкус ее сока делал поцелуй особенно возбуждающим для них обоих. Девушка не сдержалась и слегка прикусила губу своего любовника, что, казалось, завело его еще больше. Герман, не раздумывая, расстегнул и приспустил джинсы и с сильным толчком вошел в нее. Не давая ей опомниться, он двигался быстрее и быстрее, обжигая ее лицо жарким дыханием.