Читать книгу "Волшебные искры солнца"

Он не слишком сильно изменился. Да, на лице прибавилось морщин, а в волосах появилась седина, но он оставался все таким же, каким я его запомнила. Они были похожи с дядей – оба сероглазые, высокие, широкоплечие, с прямой спиной и жестким выражением лица. И оба производили весьма гнетущее впечатление – их энергетика подавляла, склоняла к своей воле и заставляла забыть о собственных желаниях. С детства они оба ассоциировались в моей голове с камнями. Отец напоминал высокую неприступную гору, на которую нельзя было взобраться, дядя – бездушную отвесную скалу, о которую билось холодное неистовое море.

Отец всегда был основательно неторопливым, неспешным в своих действиях и суждениях, с устоявшимися взглядами и размеренным укладом жизни, который стал для него гарантом безопасного и комфортного существования. Дядя – быстрым, подвижным и скорым на решения и выводы. Он не сидел на одном месте, вечно стремился вперед, желая обойти соперников, и именно победа над другими была для него лучшей наградой.

Обоих отличало завидное упрямство.

Любили ли они друг друга, как подобает любить братьям? Я сомневалась. Скорее, они смирились – заключили негласный союз в борьбе против всего мира.

– Что ты здесь забыла? – спросила второй раз Рита, глядя на меня так, словно я была хуже ничтожества.

– Может быть, деньги пришла клянчить вместе с дружками? – усмехнулась Яна, кинув быстрый взгляд на Арнольда, с удивлением взирающего на нас, и Ярослава, который только что закончил разговор и отключил телефон.

– Не удивлюсь, – продолжала Рита, сверля меня ненавидящим взглядом. – Как ты сюда попала? Территория тщательно охраняется от таких, как ты и твои дружки.

– Я приехала не к вам, – хрипло ответила я, не узнавая собственный голос. – Не беспокойтесь. Если сможете, – последние слова сами собой сорвались с моих губ.

– Какой была, такой и осталась, – высокомерно бросила Яна, отпуская руки родителей.

Отец молчал, без особого интереса глядя на меня. Кажется, он не понимал, что я тут делаю, но не спешил ничего говорить. А я ничего не объясняла, чувствуя, как быстро бьется пульс где-то в горле. Было безумно обидно, и я никак не могла вытолкнуть из своей души это липкое гадкое чувство, преследующее меня с детства.

Больше всего меня задел не лед равнодушия в серых глазах отца. Куда больше задело другое – без меня Реутовы были действительно счастливой семьей. Рита оказалась плохой мачехой, но она была хорошей матерью и искренне любила Яну и Олесю. Так же искренне, как ненавидела меня. За дочерей она готова была порвать и, хотя порою была деспотична, это не отменяло ее заботу о девочках. А отец хоть и был скуп на слова и эмоции, все же таял рядом с дочерями. Вот и сейчас, до встречи со мной, Яна держала его и мать под руки – видимо, они прогуливались после ужина, наверняка о чем-то весело болтали, обсуждали, как прошел день и какие планы у них на завтра.

Я хотела видеть в них чудовищ, но на самом деле они были такими же людьми, как и я. Дело было в том – и сейчас я окончательно поняла и приняла это, – что это я не вписывалась в их семью. И, должно быть, для них я тоже была чудовищем. Ребенком любовницы, который едва не разрушил семью и каждое мгновение напоминал о предательстве отца. Ребенком, которого пришлось принять, чтобы не опозорить семью. Ребенком с непростым характером, который пытался добиться любви взрослых.

Мне было тяжело смотреть на их счастье даже спустя столько лет. И нелегко было осознавать, что места мне в их семье не нашлось. Той маленькой девочке, что жила во мне, было безумно обидно и горько.

– Думаю, ты очень рада, что все-таки смогла выследить нас с отцом. Говори, что хотела, у нас не так много времени на посторонних, – продолжала Рита, не понимая, что наша встреча была случайностью. Она думала, что я специально выслеживаю отца, что я хочу получить от него деньги, что я мечтаю отобрать у ее дочек наследство. Она слишком многое напридумывала, и фантазии мачехи подпитывались ее ненавистью ко мне и к моей матери.

– Да денег она хотела, – встряла Яна и потеребила отца за рукав. – Пап, дай ей денег, пусть успокоится. И проваливает.

– Может быть, обойдемся без оскорблений? – сказал Ярослав и чуть передвинулся, закрывая меня плечом. Мне не нужна была ничья защита – я сама бы справилась со всем этим, но мне стало приятно, что он рядом.

Арнольд же, явно не понимая, что происходит, с удивлением смотрел на Реутовых.

– Опять ты, – нехорошо посмотрела на него Рита – видимо, узнала того самого парня, который однажды перехватил ее руку, не давая ударить меня вновь. Память на лица у нее всегда была отличной. Да и зло она держала долго – десятилетиями.

– Узнали? – широко улыбнулся Яр. – А я вас – с трудом. Очень уж постарели.

Он точно знал, куда бить – глаза Риты вспыхнули от ярости. Она всегда тщательно следила за собой и своим здоровьем.

– Не дерзи мне, – процедила она сквозь зубы.

– А что вы сделаете? – продолжал глумиться Ярослав. – Плюнете мне ядом в спину? Проклянете? Или ударите по щеке, как позапрошлым декабрем?

Отец посмотрел на Риту, и я увидела в его стальном взгляде удивление. Та крепко сжала губы.

– Между прочим, когда вы высадили нас с Настей на пустой трассе – а на минуточку, было почти тридцать градусов, – нас едва не прибила одна ведь… – Зарецкий глянул на меня и быстро поправился: – одна чокнутая. Мы чудом спаслись, но вам же все равно, тетя? Вам же нужно было удовлетворить инстинкт злой мачехи, нужно было унизить Настю, да?

– О чем он говорит? – спросил вдруг отец. Его голос был тяжелым и неприветливым.

– Ни о чем, – отмахнулась Рита. – Щенок, что ты несешь?

– А врать нехорошо, тетя, вас что, в детстве этому не учили? – усмехнулся Ярослав и без страха глянул на отца. – Если хотите, я все расскажу. Мы были на вручении премии «Вериора верис» и встретили там вашу жену…

– Идем в дом, – вдруг решил отец, перебивая Зарецкого.

– Но, Алексей! – вскричала Рита, обжигая меня своей ненавистью.

– Папа! – подхватила Яна.

– Я сказал – идем в дом. Все вместе. И ты, – он посмотрел на меня так, что я отвела взгляд, – тоже.

– Нет, – тихо ответила я. – Я приехала не к тебе. И я не пойду в твой дом.

Отец не стал бросаться фразами вроде: «Я сказал, что пойдешь, значит, пойдешь». Он просто шагнул ко мне и взял за локоть, чтобы потащить за собой. Я не знала, как на это реагировать. Я всегда считала себя взрослой, уверенной и самодостаточной, знающей, как дать отпор, но сейчас была растеряна, словно вдруг стала той самой девочкой, которая пугалась при виде отца и во всем слушала его. Он никогда не поднимал на меня руку, но я все равно боялась его гнева.

Высвободиться не получилось – слишком сильным был он и слишком слабой я.

– Отпусти, – попросила я устало.

– Она же сказала, что не пойдет! – рассерженно выкрикнул Ярослав.

– Кажется, кто-то глухой, – подхватил Арнольд, как-то странно поглядывая на Яну. Кажется, он ее застеснялся.

– Эй, вы не слышали? Какого черта вы творите? Отпустите Настю! Или все еще считаете себя ее отцом? Так вот, вы не отец, а мешок с дерьмом, который бросил дочь на произвол судьбы.

Глаза отца потемнели – он явно пришел в ярость. Но спорить с ним не стал – стряхнул руку Яра, поднес к уху телефон и вызвал охрану. Словам он всегда предпочитал действия.

– Идем, – снова сказал отец и хотел было потащить меня за собой, к ужасу Риты и моему отчаянию, но его остановили. Совершенно внезапно.

Рядом с нами вдруг затормозили два больших, сверкающих под светом фонарей внедорожника с тонированными стеклами. И из одного из них стремительно вышел дядя Тим. Он оценивающе глянул на нас, нехорошо посмотрел на опустившего голову Арнольда и сказал без каких-либо эмоций в голосе:

– Отпусти девочку.

– Не влезай в мои семейные проблемы, – ровно таким же тоном ответил отец.

– Семейные, скажешь тоже. Я привез ее не к тебе. Настя – моя гостья, – дядя Тим положил руку отцу на плечо, и во второй раз за вечер я видела на лице того удивление.

– Сказал же – не лезь, – с предостережением сказал тот и стряхнул руку дяди.

– Увы, не могу. Настя, ты хочешь сходить в гости к отцу? – спросил Тимофей.

– Нет, не хочу, – тихо ответила я, перестав что-либо понимать.

– Вот видишь, Леша, она не хочет. А если человек не хочет, лучше его не заставлять.

Они говорили спокойно, но атмосфера стала тяжелой и напряженной – как перед бурей. Отец и дядя пристально смотрели друг на друга – такие похожие и такие разные одновременно. И никто не собирался уступать – оба привыкли к тому, что их слово – закон, а решения – не обсуждаются. Это было делом принципа.

Словно два корабля столкнулись в грозовом море.

– Я не хочу устраивать цирк, но ты меня заставляешь, Тим, – в голосе отца появились тяжелые металлические нотки.

– Заставляю устраивать цирк? Забавно. Будешь клоуном с красным носом? – холодно улыбнулся дядя. – Если что – я дрессировщиком голубей.

– Не передергивай. Езжай по своим делам. Можешь забрать двух других своих… гостей, – отец явно имел в виду Арнольда и Ярослава.

– Думаю, я заберу с собой Настю. Ну же, Леша, хватит играть в заботливого отца. Это не твое амплуа. У меня нет времени тебя уговаривать, – посмотрел дядя Тим на наручные часы. – Отпусти ее. Это уже становится смешно.

– Следи за речью, Тим.

Всего лишь несколько слов, и атмосфера накалилась до предела.

– Хватит! – вмешалась Рита. – Не нужно ссориться из-за этой бессовестной девицы.

– Подбирай выражения, дорогая невестка, – попросил ее дядя Тим, что меня удивило. – Вообще-то, она твоя официальная дочь.

Мачеха побледнела от ярости.

– Вообще-то, иди к дьяволу. Забирай эту стерву, и убирайтесь оба, – Рита никогда не обладала должной выдержкой – не могла сдержать свои эмоции.

– Не хами, – даже не взглянул на нее дядя. – Настя, идем.

Чувствуя его неожиданную поддержку, я вдруг словно пришла в себя – собралась, мысленно выдохнула и сказала тихо, но холодно, надеясь, что мой голос не дрожит:

– Отпусти меня. Я действительно приехала к дяде Тиму, а не к вам. И я не хочу с тобой разговаривать. Не о чем. Да и незачем.

Я вновь посмотрела в каменное лицо отца, силой воли заставляя себя не опустить глаза – слишком тяжелым и угрожающим был взгляд человека, которого когда-то мне приходилось называть папой, но который никогда не называл меня дочерью. И только выдержав этот пристальный, пронзающий насквозь жесткий взгляд, я дернула рукой – на этот раз отец не стал удерживать меня. И я вырвалась.

В это же время подоспела охрана – четверо крепких мужчин с оружием. Отец даже не стал разговаривать с ними, развернулся и тяжело ступая зашагал по направлению к дому. Яна бросилась следом за ним, что-то на ходу говоря, а Рита, пообещав мне, что этого она просто так не оставит, плотнее закуталась в кардиган и быстрым шагом направилась в противоположную от мужа и дочери сторону. Ее просто трясло от ярости, но она ничего не делала и даже не говорила – видимо, из-за дяди Тима.

– Иди в первую машину, – не глядя на меня, велел он мне. – Вы оба – следом.

Эти слова относились к Арнольду и Ярославу, и тем пришлось идти за мной. Мы втроем оказались на заднем сиденье – впереди сидел молчаливый водитель; во второй же машине, судя по всему, находились маги.

Дядя Тим уладил вопросы с охраной и вернулся в автомобиль. Сел на свое место впереди и коротко велел ехать к Августу.

Всю короткую дорогу мы молчали.

А я вдруг поняла, что впервые в жизни кто-то из родственников защитил меня, и сжала опущенные на колени руки. Это было безумно странно и… приятно.

До особняка Августа мы доехали быстро и в полной, я бы сказала, зловещей, тишине, которая напрягала. Внутрь мы прошли в сопровождении магов – один из них взял за руку меня, второй, вернее, вторая – Ярослава, чтобы провести по наполненному их чарами саду. Дядя Тим шел впереди, как ледокол. Наше короткое шествие замыкал запечалившийся Арнольд.

В знакомой гостиной мы наконец остались вчетвером, и я кожей чувствовала, что сейчас разразится буря. Кто будет в роли громовержца, тоже было понятно.

– Какого черта? – спросил дядя Тим, внимательно глядя на Арнольда, который вдруг перестал быть бравым и смелым и смотрел в пол. Его голос был глухим и до краев наполненным яростью. – Я спрашиваю, какого черта?

– Что, командор? – недовольно глянул на него мальчишка.

– Какого черта ты потащил их на улицу?

– Ему Август разрешил, – вместо Арнольда любезно ответил Ярослав, который явно на подсознательно уровне знал, как и когда лучше всего подставить человека.

– Август? – переспросил дядя Тим со злой насмешкой.

– Он с ним мысленно связался и спросил разрешения, – продолжал Ярослав, не обращая внимания на обозленный взгляд Арнольда и мои тычки в бок.

– Мысленно связался, значит? – перевел он тяжелый взгляд с Зарецкого на мальчишку. – Так ты еще и телепат?

– Я просто пошутил, – закусил губу Арнольд. – Командор, это была шутка!

Вот маленький козел! Пошутил! А мы ему поверили.

Я почувствовала себя ужасно глупо.

Дядя Тим шагнул к нему и аккуратно взял за ворот рубашки.

– Шутка, которая могла стоить жизни двоим людям. Хорошо, что я вернулся обратно и увидел вас. А знаешь почему? – пронзая замершего Арнольда взглядом насквозь, спросил Тимофей. – Потому что если бы с моей племянницей что-нибудь случилось, ты, сопляк, ответил бы за это. Сполна. Кровью. И никто бы не посмотрел на твое родство с великим князем. Даже не знаю, что бы я сделал с тобой. И думаю, ты тоже не хочешь знать, что.

– Я не знал! – выкрикнул Арнольд. – Мне просто хотелось погулять с кем-нибудь! Мне было скучно!

Рука дяди Тима сильнее сжала его ворот.

– Скучно? И ради собственного веселья ты решил убить мою племянницу? – о Ярославе он словно забыл.

– Я не хотел ее убить! Просто… – Арнольд закашлялся – стянутый ворот рубашки давил на шею.

– Мы сами виноваты, что послушались его, – сказала я, понимая, что не могу оставаться в стороне. Отчего-то стало жаль мальчишку, которого заперли в этом доме одного, лишив возможности общаться с ровесниками. Я по себе знала, каково это.

Дядя Тим убрал руку и похлопал съежившегося Арнольда по худому плечу. Совершенно обычный жест, но казалось, будто племянника Августа ударили под дых.

– О своем наказании узнаешь завтра, – холодным голосом сказал он. – Возвращайся в свою комнату.

Арнольд нехотя ушел, злобно глянув на Тимофея, а тот обратил все свое не очень доброе внимание на меня. Мне, в свою очередь, тоже стало не по себе. Реутовы умели подавлять – можно сказать, это было их семейное хобби.

– Разумеется, виноваты, – еще более холодным голосом сказал дядя Тим, не сводя с меня потемневших глаз. – Кем нужно быть, чтобы довериться глупому ребенку? Общался с Августом телепатически? Какую лапшу он еще навешал на ваши доверчивые уши? Что у него есть яблоки бессмертия? Или что он умеет перемещаться на Марс?

– Мы многого не знаем о мире магии, – горячо возразила я, чувствуя, как начинают пылать щеки. – Неудивительно, что мы попались.

– Это не оправдание. Тебе ясно было сказано, что ты должна находиться в доме – защищенном чертовыми чарами Августа доме! А ты покинула его, наплевав на то, что это могло стоить тебе жизни! Наплевав на все и на всех! – неожиданно вышел из себя дядя Тим, и в его ярости проскользнул страх. А может быть, мне показалось?

Он глубоко вдохнул и выдохнул, явно пытаясь успокоиться, а я потрясенно смотрела на него, едва ли не впервые видя в таком состоянии.

– Еще раз, Настя. Не смей покидать эти стены без особого разрешения. Здесь ты под защитой. Но стоит тебе оказаться на улице, с тобой может случиться все что угодно – мы еще не до конца выяснили, что произошло. Возможно, тебе мои слова легкомысленно кажутся глупыми, а рассказ о «Черной розе» – сказкой, в таком случае могу прислать тебе фотографии убитых Королевой или ее приспешниками людей. Возможно, это отрезвит тебя. И заставит думать головой.

– Как вы печетесь о браслете, – усмехнулась я, тоже начиная чувствовать злость. – Не беспокойтесь, больше я отсюда не выйду. Разумеется, до тех пор, пока вы не разрешите сделать это.

Наши взгляды встретились.

– Я считал тебя взрослой и умной, Настя, жаль, что это не так, – сказал дядя Тим своим обычным голосом с ноткой высокомерия. – И радуйся, что встретила отца, а не Карла Ротенбергера, который не задумываясь заставил бы наблюдать, как умирают эти два идиота, а после бы свернул шею и тебе, – он взглянул на наручные часы и чуть нахмурился. – Я вынужден уехать. Ваша охрана будет усилена.

На этом дядя Тим ушел, больше не глядя на нас, широко шагая и на ходу что-то говоря кому-то из магов, охраняющих его.

А мы поднялись наверх – на этот раз в мою спальню.

– Какой душный мужик, – с насмешкой сказал Ярослав, плюхаясь в мягкое кресло у стены. – Твои родственнички просто огонь! Что отец, что дядя… Кстати, на дядю ты похожа больше. Необыкновенное умение унижать голосом.

– Мне не смешно, – отозвалась я, чувствуя, как сердце все еще быстро колотится после встречи со своим прошлым, от которого я столько лет старательно бежала. – Как мы вообще доверились Арнольду? Это ведь и правда глупо.

– Только не говори, что дядюшкины наставления подействовали на тебя, – хмыкнул Зарецкий.

– Он прав, Яр. Чем я только думала?

– Не ты, а мы, – поправил меня он. – Мы ведь оба доверились этому гаденышу, так что не бери все на себя, детка. А я ведь и правда думал, что он телепатически связался с павлином! Супергерой, мать его! Увижу – набью морду за такие шуточки. Эй, Насть, ну ты чего? Успокойся, все хорошо.

Яр потянул меня к себе, и я оказалась у него на коленях.

– Что мама сказала? – спросила я, положив голову ему на плечо. Стало спокойней.

– Что я – неблагодарный сын, который заставляет их волноваться, – с улыбкой отозвался Ярослав, гладя меня по распущенным волосам. – Пришлось соврать, что случайно перепил и отрубился. Знаешь, а это смешно. Раньше я искал отмазки, чтобы родители не узнали, что я пил. А сейчас использую «перепитие» в качестве отмазки, чтобы родители не узнали, что я связался с магами. Зато теперь у меня есть своя персональная ведьма.

– Я не ведьма, – устало отозвалась я, устраиваясь поудобнее, а Яр крепче обнял меня.

– Ведьма. Я это сразу понял, когда увидел тебя тогда, около клуба. Только ведьма могла додуматься изрисовать мне лицо. Между прочим, друзья до сих пор припоминают и называют Енотом Адольфовичем. Это не смешно, мисс Ведьма.

– Только полный придурок мог оскорбить человека в его день рождения так, как это сделал ты, мистер Надменный принц.

– Вообще-то, я защищал тебя, – сообщил он как бы между прочим. – Это так, к общему сведению.

– От чего? – изумленно подняла я голову с его плеча.

– От кого, – поправил меня Ярослав. – От Шейка, возомнившего себя гуру пикапа. Меня бесило, когда он снимал девчонок. Не хотелось, чтобы ты стала его очередной жертвой. Но в итоге жертвой стал я. Твоей жертвой. Как тяжела моя жизнь, – картинно вздохнул он.

– У глупеньких она всегда тяжелая, – подхватила я. – Жаль, что современная медицина не научилась перекачивать ай кью от человека к человеку, как кровь.

– Ты бы поделилась своим? – насмешливо спросил он.

– Как знать, – вздохнула я, крепко обнимая его за плечи. На меня вдруг навалилась усталость.

– Было тяжело? – вдруг спросил Ярослав другим тоном – теплым и сочувствующим. – Твой отец выглядел пугающе. Да и мачеха психопатка.

Я поняла, что он спрашивает меня о прошлом. Наверное, раньше бы я отделалась парой простых и ничего не значащих фраз, но сегодня мне хотелось быть искренней.

Я хотела доверять Ярославу. Возможно, доверие – это часть тех самых смутно знакомых волнующих чувств, что зарождались в моей душе.

– Наверное, тяжело – сложно сказать. Я привыкла к такой жизни и не знала другой. Привыкла быть одиночкой. Привыкла быть незаметной. Привыкла им подчиняться. Если честно, мне было страшно встречаться с отцом. Потому что я боялась – не столько его самого, а сколько его власти надо мной. У меня не было права ослушаться его или Риту. И это долгое время жило во мне – на уровне рефлекса. Знаешь, как у собаки Павлова.

– Твой отец – просто урод, – сердито сказал Ярослав.

Я подняла голову и слабо улыбнулась.

– Не думай, что я жила совсем уж ужасно. У меня были деньги. Вернее так – у меня были только они. Сейчас я понимаю, что таким образом отец откупался от меня. Меня не били, не запирали в чулане и даже не эксплуатировали как служанку. Я неправильная Золушка, у которой не было любви и свободы. А крестная фея оказалась…

– Злой волшебницей? – спросил Яр.

– Нет, обычной женщиной, падкой на деньги, – вспоминать Матильду было больно. – Она говорила, что была подругой моей матери, что крестила меня. Возила на ее могилу, рассказывала, какой она была. Помогала мне. А потом я узнала, что она действовала по указке отца, который контролировал меня. Я так доверчиво и широко распахнула перед ней свою душу, не замечая, что она раз за разом плюет в нее. Из-за этого появилось ощущение грязи внутри. Да еще и Алена… – я рассказала Яру о подруге – коротко, без эмоций, хотя в какой-то момент к горлу подкатил ком.

– Почему ты не плачешь? – вдруг задал странный вопрос Ярослав, держа меня за предплечье и глядя в глаза. – Настя, почему ты никогда не плачешь?

– А должна? – спросила я, и он погладил меня по щеке – медленно и осторожно, так, что внутри все замерло. В какие-то мгновения этот парень становился таким нежным, что я переставала думать обо всем на свете, кроме него.

И когда это началось? Когда меня стало тянуть к нему со столь непонятной силой?

Всегда.

Это был неожиданный ответ, сам собой появившийся в моей голове.

– Когда людям больно, они плачут, и это нормально, – ласково и совершенно по-взрослому сказал Яр. – Это не проявление слабости, поверь. Это проявление эмоций, которые ты привыкла загонять внутрь. И в этом нет ничего плохого.

– Я никогда не плачу, – отозвалась я и, не выдержав, коснулась губами его теплой щеки. – Знаешь почему?

– Почему же?

– Потому что им это нравилось.

Детские обиды на родителей есть у всех. Абсолютно у всех – без исключений.

Кого-то обманывали, обещая купить игрушки и сладости.

Кому-то уделяли меньше внимания, чем братику или сестренке.

Кого-то постоянно ругали и наказывали за любую провинность.

А меня ненавидели.

Когда я была совсем маленькой и многого не понимала, мне казалось, что Рита – моя мама. И я очень хотела заработать похвалу не только от отца, но и от нее. Я пыталась привлечь ее внимание, стараясь быть хорошей девочкой. Тогда мне казалось, что если я буду лучше Олеси и Яны, в которых она души не чаяла, то она меня полюбит. Но мачеха всегда отталкивала меня – и, наверное, сейчас я даже смогу понять почему. Но тогда я совсем ничего не понимала и думала, что я ужасный ребенок, что хуже сестер и что вообще хуже всех остальных. Раз за разом мне говорили, что плакать – это плохо, и я, стараясь стать хоть чуть-чуть хорошей, не плакала. Даже когда мне ставили уколы, делали прививки и брали кровь, я жмурилась, но не позволяла себе плакать, за что меня всегда хвалили медсестры.

Заплакала я только один раз. Дело было под Новый год. Утром тридцать первого декабря под елкой мои сестры нашли большие коробки с подарками, а я – не нашла. То ли мачеха забыла про меня, то ли не хотела делать приятное – не знаю, но на праздник я ничего не получила. Глядя, как счастливые Яна и Олеся достают из коробок сладости и красивых кукол, я разревелась – так сильно мне хотелось подарок. Боже, мне было четыре года, я всею душой верила в Деда Мороза, и мне было очень обидно остаться без подарка в такой день! Пахло мандаринами и хвоей, по телевизору шел новогодний выпуск «Ну, погоди!», а мне не дали подарка.

Я разревелась прямо в гостиной у огромной, под самый потолок елки. По щекам катились горячие слезы, текли по шее, попадали за шиворот, а я не могла остановиться. Сестры смеялись – им нравилось, что я хуже них. Думаю, это не их вина – они не знали, что это плохо, и для них тот факт, что мерзкая Настя ничего не получила, а теперь ревет, был смешным. Они вытаскивали конфеты и махали ими у меня перед носом, весело крича, что у меня ничего нет, а значит, я плохо себя вела весь год.

Я ревела долго, пока не пришли взрослые – отец с Ритой и дядя Тим с Ириной. У мачехи на лице была нехорошая улыбочка – она прекрасно понимала, в чем дело. А отец не понял и устало попросил ее меня успокоить.

«У меня и без ее криков болит голова», – сказал он тогда, не глядя на меня.

«На это у нее есть няня», – ответила мачеха.

«У нее выходной, ты же прекрасно знаешь. Сделай что-нибудь».

«Это твоя дочь, ты и делай».

«Хотите, ее успокою я?» – весело спросила Ирина – она была очень молодой, но именно ее я сторонилась больше всего, а потому, стоило тете подойти ко мне, как я рванула вверх по лестнице и, разумеется, упала, больно ударив ногу. Сестры стали смеяться – это им показалось потешным. Рита тоже хмыкнула, а Ирина громко сообщила:

«Жалко, видеокамеры с собой не оказалось – я бы это сняла! Такая смешная, когда плачет!»

Я убежала в свою комнату и залезла под одеяло, где долго плакала, обняв плюшевого медведя, а после заснула.

Вечером кто-то оставил около моей кровати большой пакет, в котором я нашла красивую куклу-принцессу с целым гардеробом и сладкий подарок.

Скорее всего, отец выяснил, что мачеха ничего мне не подарила, и заставил ее купить куклу и мне. А может быть, она сама решила сделать это.

С тех пор я перестала плакать – сначала при других людях, а потом и вовсе забыла, что такое слезы.

Это было слишком давно, чтобы помнить каждую деталь, но я помнила. Помнила и запах мандаринов, и блеск елочных игрушек, и цвет глаз поДарённой куклы, и каждое ее платье, и смех, ставший аккомпанементом моей боли.

Я никогда и никому не рассказывала об этом, а Ярославу рассказала – как на духу. Он внимательно слушал и изредка касался моих волос.

– Ты больше не та маленькая девочка, Настя, – сказал он мне с теплой улыбкой, от которой хотелось таять. – Ты взрослая и сильная. И теперь ты можешь плакать, не боясь, что кто-то будет смеяться над тобой. Да, знаю, это всего лишь слова, но я правда хочу, чтобы ты перестала держать свои эмоции глубоко в себе. Так нельзя. Так нельзя прожить всю жизнь, понимаешь? Слезы – это только симптом твоей внутренней боли. Но ты должна отпустить эту боль, не забивать себя ею изо дня в день. Однажды в тебе не останется места для боли, и ты просто взорвешься, как звезда. Вспыхнешь, как сверхновая. Только знаешь, почему звезды взрываются? Потому что они умирают. А я хочу, чтобы ты светила долго. Насть, мир не такой, как твоя семья, – кончики его пальцев скользнули по моему лицу – от уголков губ к скулам, от скул к вискам, завели за ухо прядь волос, дотронулись до лба. – Глупо бросаться из крайности в крайность. Да, все мы – те, кто тебя любит – знаем, что ты сильная, но если ты будешь плакать, мы не будем думать, что ты смешная или какая-то не такая. Мы примем тебя любой, с любыми эмоциями, с любыми ошибками, понимаешь? Кажется, я постепенно превращаюсь в психоаналитика, – добавил Ярослав.

Я улыбнулась. Его слова подарили моему замерзшему сердцу немного тепла. И хоть он не успокаивал меня, не жалел, не уверял, что все будет хорошо, мне стало легче.

– Обещаю, что если буду плакать, то позвоню тебе, чтобы ты услышал. Кстати, ты что-то сказал про любовь?

– Это было обобщение, – отозвался он с невозмутимым видом, хотя я заметила, как на мгновение он отвел глаза. – Когда я был мелким, Дашка постоянно смеялась, когда я плакал. Все пыталась воспитать из меня «настоящего мужчину», – с нежностью добавил он.

– Я думаю, в итоге ее желание сбылось, – отозвалась я.

– Я – настоящий мужчина? – искристо рассмеялся он.

– Думаю, да. У тебя есть все необходимые половые признаки, чтобы называть тебя именно так, – кивнула я.

– Все изучила, когда была в моем теле, – сощурился Ярослав. Впрочем, в его голосе не было злости.

Я только плечами пожала.

– Я слишком долго была в твоем теле, мне пришлось сделать это. И я до сих пор с содроганием вспоминаю утро. А твоя фраза про встающее солнышко не выходит у меня из головы.

Яр хмыкнул.

– Такова суровая мужская жизнь, Настенька. А я до сих пор помню твои угрозы.

– Какие именно?

– Ага, признаешь, что в мою сторону у тебя было много угроз! – обрадовался Зарецкий. – Лучше всего я помню твои угрозы про тампоны. Искренне надеюсь, что если я снова окажусь в твоем теле, то угроза тех самых дней меня минует. Я не выдержу. Серьезно.

– Ты смирился с тем, что однажды мы снова поменяемся телами?

– Они же все еще на нас, – поднял руку с кольцом Яр. – Я готов ко всему. Но если честно, лучше очутиться в твоем теле, чем в чужом. Например, в теле твоего рогатого дядюшки. Кстати, теперь ты можешь не стесняться меня, раздеваться при мне и все такое. Я ведь уже все видел.

– Это так не работает, Яр, – отозвалась я. У него это получилось – переключить меня с воспоминаний на совершенно другую тему. И я была благодарна ему за это.

– Жалко, – печально вздохнул он. – Но я попробовал. Мне надоело сидеть, пойдем в кровать.

– Звучит так себе, если честно.

– Просто полежим, – хмыкнул Зарецкий, вставая и беря меня за руку. – Я устал. Но не переживай, как настоящий мужчина я тебя не трону. Да и что там трогать? – в сторону спросил он.

– В смысле? – нахмурилась я. – У меня есть, что трогать.

– Это предложение? Да ты развратная женщина, – усмехнулся Ярослав и потянул меня за собой. Мы упали на кровать и просто лежали в обнимку, разговаривая о всяких глупостях, будто и не было в нашей жизни никакой магии и ненормальных волшебников, стремящихся заточить нас в зазеркалье. Об этом мы будем говорить завтра. Это было наше обоюдное молчаливое решение. Мы должны были отвлечься, чтобы не сойти с ума.

– Кстати, откуда у меня на бедрах такие синяки? – спросила я.

Ярослав потупил взгляд.

– Тренировался.

– Не поняла, – нахмурилась я. – Что ты там тренировал?

– Твое тело очень хлипкое. Дунь, плюнь и развалится. Я отрабатывал удары. По мне, может быть, не видно, но я борьбой занимался. И хотел научить твое тельце быть сильным и ловким.

– Научил?

– Нет, – нехотя признался он и добавил гордо: – Но ты заметила, что я качал пресс, делал планку и даже почти научил тебя отжиматься?

– Я заметила, что ты ел ведрами, – отозвалась я.

– Да ладно тебе, Мельникова, – улыбнулся Яр. – Кстати, а почему у меня побрита одна нога от щиколотки до колена? Да еще так неравномерно.

– Я экспериментировала, – вздохнула я.

– Для чего, прости? – приподнял он бровь.

– Было интересно, как быстро растут у тебя волосы, если их побрить или пройтись эпилятором.