Текст книги "Молчание Шахерезады"

Она надеялась, что его имя она произнесла тем же тоном, что и остальные.

– Так значит, Ставрос тоже будет?

– Не знаю. Скорее всего.

Как и всегда, когда ей что-то не нравилось, Катина поджала губы. Щеки Панайоты начали гореть. Уповая на то, что загар хоть как-то скроет ее смущение, она подняла корзину и пошла к дому. А сама в это время размышляла. Нужно как можно быстрее что-то сказать. Почти ведь уговорила! На самом деле она даже не была уверена, что Ставрос поедет с ними. И зачем только она ляпнула про него? Неужели, как дурочка, надеялась, что, если она сорок раз это повторит, он действительно поедет? Про то, что Ставрос тоже будет – и то не наверняка, – она услышала от Адрианы. А Адриана – от Минаса. Якобы на весла сядут Ставрос и Панделис. Это Адриане Минас так сказал. А они двое, мол, устроятся на носу лодки и буду наслаждаться звездами.

О том, чтобы вот так сидеть на носу лодки рядышком со Ставросом, Панайота не могла и мечтать. Они же, в отличие от Адрианы с Минасом, парой не были. Тех двоих все считали уже женихом и невестой. Как только их семьи договорятся о приданом, они и обручатся. «А нас даже парой не назовешь», – мысленно сокрушалась она. Парень был колючий, точно розовый куст. К тому же непостоянный, то он есть, то нет его. Какая уж тут помолвка? Но его руки… Его крупные, горячие ладони… Сколько дней она его уже не видела, сколько дней не чувствовала на себе эти самые руки?

– Панайота му, куда ты так спешишь, дочка? Подожди меня-то. Ей-богу, я запыхалась вся.

На углу улицы Менекше Панайота замедлила шаг. С прошлого лета они со Ставросом встречались под холодными каменными стенами Английской больницы и целовались, окутываемые запахами трав, табака и жареной рыбы, которые ветер приносил из их квартала. Своими огромными ладонями парень обхватывал Панайоту за плечи, его волосы и кожа отдавали сигаретным дымом, чья горечь сохранялась и на его языке, которым он обследовал рот девушки; он кусал ее губы до посинения, жадно втягивал их, как будто хотел испить, а Панайота, опьяненная прикосновениями его рук, блуждающих по ее телу, и ощущением чего-то твердого, упирающегося в низ ее живота, старалась, как могла, отвечать.

Но дальше поцелуев они не заходили. Да и эти их встречи длились не больше пяти минут. Панайота должна была вернуться на площадь, прежде чем Катина заметит ее отсутствие. В эти недолгие минуты одна часть ее сознания кричала, что она все делает плохо, неправильно, что Ставрос найдет кого-то, кто целуется лучше ее, а другая ругала последними словами за то, что она разрешала огромным рукам трогать ее драгоценное тело; но эта часть тоже боялась, что Ставрос уйдет – к той, которая не подпустит его так легко.

Однако и эти любовные встречи – а любовные ли? – у больничной стены случались не каждый вечер. Иначе Панайота просто-напросто не вынесла бы того смешения чувств и мыслей, что бушевали в ней.

Катина нагнала дочь уже у дома. Акис закрыл наполовину ставни своей лавки и ушел в кофейню играть в нарды.

– В чем дело? Вы со Ставросом больше не общаетесь?

«Какое там общение, мама? – ответила про себя Панайота. – Рядом с другими мальчишками он меня даже не замечает. Ни разу не посмотрит на меня, ни единого слова не скажет. А когда ему вздумается, он меня только поманит, и я, словно преданная овечка, да не овечка даже, а разгоряченная кобыла, несусь, чтобы оказаться прижатой его телом к больничной стене».

Удивленная внезапной молчаливостью дочери, Катина с ключом в руках замерла перед голубой деревянной дверью их дома. На улице уже сгустились тени. Панайота обхватила себя руками.

– Яври му, что случилось? Ти эгине?[62]62
  В чем дело? (греч.)


[Закрыть] Ставрос тебя чем-то обидел?

– Нет, с чего ты это взяла?

Чтобы спрятать стоявшие в глазах слезы, она отвернула голову в сторону Английской больницы, у стен которой они со Ставросом целовались. И поспешно добавила:

– Между нами ничего нет.

Катина заметила, что Ставроса давно уже не было видно. И среди парней, что вечерами толпились под их окнами, он никогда не появлялся. Впрочем, он всегда был мальчиком замкнутым. Слова лишнего не скажет, ходит себе угрюмо по площади. Акис не раз говорил, что ребята из их квартала состоят в каких-то подпольных организациях. Может, и этот Ставрос ввязался во что-то подобное? Говорил он мало и высказывался резко. И почему только Панайота влюбилась именно в него? Неужели ее пленил жесткий взгляд его зеленых глаз? Или он ей чего-то наобещал? А вдруг?.. Ах, боже упаси. И из Панайоты ведь слова не вытянешь.

– Ну, хорошо, доченька, пусть так.

Они вошли в дом. Внутри было темно и прохладно. Через разноцветный витраж над дверью сочился тусклый желто-зеленый свет. Развешенное на заднем дворе белье трепалось на ветру. Катина прошла на каменную площадку.

– Эла, покачай-ка воду. Прежде чем в дом заходить, надо смыть с ног грязь и песок.

Даже в такую палящую жару вода из насоса текла ледяная. В детстве Панайота верила, что в колодце обитают злые духи, и очень боялась его. Оставшимися обмылками она вымыла ноги, руки и лицо. От ног прохлада по костям распространилась по всему телу.

– Если хочешь, сразу разденься и иди искупнись. В раковине вода наверняка горячая. А то ты вся взмокла как мышь.

– Так ты разрешишь, мамочка? Я очень хочу поехать. Очень-очень. Пожалуйста, се паракало, йиа то хатири му[63]63
  Пожалуйста, ради меня (греч.).


[Закрыть]. Все вместе туда, все вместе обратно, ма то Тео[64]64
  Ей-богу (греч.).


[Закрыть].

Глаза дочери снова наполнились слезами. Катина вздохнула.

– Подожди. Вот вечером придет отец, поговорим с ним.

Панайота, как была босиком, бросилась к матери и обвила мокрыми руками ее шею. Если дело лишь за отцом, значит, все получилось. Они поплывут все вместе на лодке, и при виде обнимающихся Минаса с Адрианой, быть может, Ставрос тоже отбросит свое показное безразличие и станет вести себя с ней как с возлюбленной. А потом, когда они выйдут на берег, купят кулек горячих фисташек и, как настоящая пара, будут гулять под ручку по улочкам Айя-Триады и разговаривать обо всем на свете. Та ночь станет поворотной в их любви.

Окрыленная мечтами, она повернулась к матери:

– Манула, давай переоденемся и пойдем на площадь. Солнца уже нет, все на улицу вышли. А ночью полнолуние будет, спустимся вместе на Кордон?

– Ну, слава богу, пришла в себя! Докса то Тео![65]65
  Слава тебе, Господи! (греч.)


[Закрыть] Я сколько дней тебя звала? Панайия му! Давай, глупышка моя, беги переоденься и пойдем. Сколько дней ты изводила и себя, и меня!

И они, словно дети, толкаясь и пихаясь, поднялись по узкой лестнице в дом.

Ночная серенада

Лейтенант Павло Параскис впервые увидел Панайоту именно в тот вечер, когда подружки сидели, точно воробушки, на стене у полицейского участка. С горящими, точно угли, глазами, розовыми щечками и вишневыми губами, девушка показалась ему самой что ни на есть богиней солнца.

Алые отблески вечернего света играли в ее волосах, волнами струившихся по спине, за белыми ушками они были сцеплены гребнями, украшенными эмалью. Время от времени она поглядывала мечтательным взглядом на зеленые просторы за железной дорогой и в то же время со смехом слушала подружку, которая что-то рассказывала, чрезмерно размахивая руками. Из-под свободного белого платья выглядывали сильные икры и тонкие лодыжки.

Павло замер, разглядывая Панайоту, которую вечер словно специально заливал своими лучами. Что это, лишь игра света или же знак свыше? Казалось, девушку окружал яркий ореол, видимый только ему.

Заметив остановившегося перед ними лейтенанта, Адриана умолкла и пихнула локтями сидевших рядом подружек. Все тут же повернулись и без стеснения уставились на Павло. Молодой лейтенант в приветствии снял фуражку, и они захихикали, прикрывая рот ладошками. Застенчивая улыбка Панайоты, точно солнце после дождя, наполнила сердце Павло радостью. Зубы у нее были какие-то необычные, и имелось в ее лице что-то, что вызывало желание смотреть на нее снова и снова. Длинный узкий нос придавал ей какой-то благородный вид. Скулы острые и немного напоминали мужские, а миндалевидные глаза, обрамленные длинными густыми ресницами, затягивали в свой темный омут. Несомненно, это Господь посылал ему знак! Спасибо, Пресвятая Богородица!

А ведь совсем недавно, когда он выходил из участка, на него давил тяжелый груз тоски по родному городу Янина. Вдобавок еще и рядовой жандарм опоздал на ночное дежурство. Это что же, его даже рядовые всерьез не воспринимают? И они к тому же все критяне. Друг за друга горой стоят, а за его спиной разговоры ведут. Если бы не та нелепая клевета (подумать только! подслушивал он якобы!), из-за которой он потерял свое место при губернаторе Стергиадисе, стал бы он маяться в каком-то крохотном участке с этими жандармами-критянами? Злость черным камнем лежала на сердце. Но сейчас душа его вдруг повеселела, как веселеют деревья с приходом весны, и наполнилась волнением и покоем, как будто он только что понял, зачем живет в этом мире.

Немало времени прошло с тех пор, как он сошел на берег и оказался в этом городе (хотя так и не привык к воде со всех сторон, ветрам и людям – любителям веселья и развлечений), и за это время каких только красавиц не видел, а кое с кем, пусть и по разные стороны ворот, даже и беседы водил. Но ни от одной из них сердце его так не трепетало. Например, еще до службы при Стергиадисе был он адъютантом командира Зафиро в Борнове, и вот уж очень ему приглянулась одна служанка из соседнего особняка. Прелестница, имени которой он никак не мог выведать, каждый вечер, только начинало темнеть, садилась позади ворот с корзинкой роз и принималась обрывать лепестки, а сама заигрывала с проходившими мимо военными. С хитрым прищуром спрашивала: «Скажи-ка, ты за Венизелоса иль за короля?» – и голос ее делался таким сладким, что даже те военные, которые и думать не думали об отношениях, шли специально той улицей, просто чтобы посмотреть на нее.

Павло знал, что, какой бы ответ ни дали пытавшиеся добиться ее расположения бравые ребятки, он все равно окажется неверным. Назовется какой-нибудь наивный солдатик последователем Венизелоса, так кокетка ответит: «Ах, как жаль, а я вот за короля»; а если кто представится роялистом, то она лишь скажет горделиво: «Не обессудь, солдатик. Зито Венизелос!» – и отвернет свою головку в белом чепчике к корзине. Павло видел из соседнего сада, как она, склонившись, прикусывала губу, чтобы не рассмеяться. То, что лейтенант наблюдает за ней, для нее тоже не было никакой тайной, но она ни разу даже не взглянула в его сторону.

До того самого летнего вечера, когда среди усевшихся в рядок, точно пташки на телеграфных проводах, девушек он впервые увидел Панайоту, Павло считал ту служанку из Борновы самой красивой девушкой в мире. Если бы командира Зафиро не направили на фронт и Павло, таким образом, остался бы при штабе, он бы позвал ее замуж. После он все подумывал улучить момент и сходить повидать ее. Боялся только, как бы она не поинтересовалась, почему же он сам не на фронте, как это его, сильного мужчину, лейтенанта, направили служить в участок бедняцкого района. Он мог бы, конечно, ответить: «Мы остались здесь, чтобы охранять вас», – но он в жизни ни перед кем не рисовался, так неужели перед ней станет? Впрочем, теперь все те многозначительные слова, которые он собирался сказать служанке, в один миг оказались сметены бурей, что разразилась в нем при виде этого черноволосого ангела с вишневыми губами, а обладательница томного взгляда из Борновы, бесцеремонно врывавшаяся в его сны, чтобы задать, поджав губы, каверзные вопросы, вдруг превратилась в заурядную деревенскую девушку.

Панайота соскочила со стены, оставив переругивающихся подружек: кто-то схитрил в игре, из-за чего и вышла ссора. Никто и не заметил ее ухода. Кроме Павло. Бросая украдкой взгляды из-под длинных ресниц, девушка свернула на одну из улочек, выходящих на площадь, и вскоре скрылась в бакалейной лавке. Туфли ей были уже малы, и, наверное, она была худовата, но матушка его, ждавшая возвращения сына в родную Янину, уж откормила бы ее замоченными в молоке бараньими ножками, рисом со сливочным маслом да инжирным вареньем. От этой мысли на душе стало приятно, и Павло купил у торговца сухофруктами, стоявшего посреди площади, кулек леблеби – подсушенных и поджаренных бобов. Прислонился к стене, откуда просматривалась дверь бакалейной лавки, и стал ждать. Хотя от него требовался серьезный вид, он не мог сдержать улыбки. Девушки продолжали играть, громко шумя. Из какого-то дома доносилась песня на французском: или кто-то занимался музыкой, или же звучал граммофон.

Впервые с мая прошлого года, когда он прибыл в Смирну, Павло подумал, что мог бы прожить здесь всю жизнь. В самом деле. Если только эта богиня солнца согласится выйти за него, – а чего ж ей не согласиться? – место это вполне может стать для него домом. Он представил, как гладит тонкие белые руки, как прижимает ее к своей груди по ночам, и от этих мыслей у него закружилась голова. Надо незамедлительно поговорить с ее отцом.

Именно на эту ночь и пришелся тот единственный раз, когда серенады под окном вывели-таки Акиса из себя.

А дело было так. Несколькими часами позже Павло Параскис возвращался из трактира в офицерские казармы, располагавшиеся позади его участка. Стояла теплая ночь, лунный свет заливал город. Молодой лейтенант захмелел. Подумал было заглянуть в район Хиотика к девушкам, принимавшим на дому, но, как всегда, не набрался смелости. Ему еще в трактире успели подпортить настроение. Очень уж возмущало молодого лейтенанта нежелание местных записываться в армию. Получается, что такие, как он, прибыли из черт-те откуда, чтобы спасти этих людей, а они, точно избалованные дети, придумывают тысячи отговорок, только бы самим не воевать! А ведь именно сейчас армия нуждалась в новых силах больше всего.

Спрашивается, что случилось с той толпой, которая год назад встречала их с таким ликованием? Богачи отправляют сыновей в Европу и даже подальше, в Америку, чтобы уберечь от службы. А те, кого ничего не связывает с этими местами, сражаются в горах и на бесплодных землях Анатолии с бандитами и вооруженными отрядами. Сражаются и погибают ради того, чтобы обеспечить благополучие здешнего христианского населения, спасти этих людей от пятивековой тирании. Но разве они это понимают?

Вот и в тот вечер все в трактире в один голос твердили, что армия не должна выдвигаться за пределы вилайета Айдын, в который как раз и входила Смирна. Все равно скоро подпишут мирный договор и союзники официально отдадут город под власть Греции. Не пройдет и пары лет, и эти территории станут частью королевства. Для чего же тогда армии идти до самой Бурсы? Что это, мол, за ненасытность такая? Павло принялся горячо объяснять им, что для безопасности самой Смирны и близлежащих земель необходимо, чтобы вся территория к западу от Эскишехира и Афьон-Карахисара перешла в руки греческой армии, и что именно от побед и поражений оккупационных войск зависит, подпишет ли вообще османский султан предложенный ему договор. Но как об стенку горохом – разве что докажешь горстке пьяных мужиков?

– Вот возьмем мы Эскишехир, а дальше что? Пойдем до самой Анкары сражаться с Кемалем? – кричали они и со смехом чокались.

С каждой поднятой рюмкой языки развязывались все сильнее: поносили и Верховного комиссара Стергиадиса, и генерала Параскевопулоса, и Мустафу Кемаля, и Ллойд-Джорджа, использовавшего Грецию для достижения собственных целей.

В трактире сидели и турки, пившие никак не меньше греков. Захмелев, они начинали браниться на причудливой смеси турецкого и греческого языков. В случае войны для коммерции наступят тяжелые времена. Вот что на самом деле всех беспокоило. А Павло это еще больше удручало. Его товарищи, значит, не жалеют головы ради этих людей, а те только о своих собственных карманах и заботятся. А где же высокий эллинистический дух?

– Если начнется война, в январе караван не придет…

– Да разве же остались еще караваны, Коста-эфенди? Ты в каком веке-то живешь? Теперь уж товары на поездах возят.

– Да, с этими железными дорогами погонщики верблюдов остались не у дел.

– А мне хоть верблюды, хоть поезда. Я вот что хочу сказать: урожая-то не будет. Там за горами всё жгут и опустошают. От нашего прекрасного Айдына за неделю остался один пепел. Сплошная неразбериха и раздолье для разбойников.

– Верно. Они уже на дорогах на каждом шагу поджидают. Ну и какая тут торговля?

– Если поезда встанут, даже у этих европейцев-левантийцев делам конец наступит.

– Нет, это ты загнул. Они на всем умеют зарабатывать. И на мире, и на войне.

– Только в этот раз, сдается мне, все иначе. У них уже сейчас дела на спад пошли. Это мне зятек мой рассказывает, он работает официантом в «Панеллннионе». Знаете бывший ресторан Кремера? Ну, это как раз там. Гости-то теперь обедают дольше прежнего. Сначала им вино принеси, потом виски. Вместо того чтобы возвращаться в свои конторы, они сидят в баре и пьют до посинения. Значит, даже на них какая-то апатия напала.

– Н-да, даже на них.

– Так выпьем за это! Давайте, за нас!

Все громко хохотали и чокались. Через открытое окно ветер заносил аромат жасмина. Йорги, хозяин трактира, встал и снова наполнил рюмки ракы.

– Говорят, будто нас заставят повесить перед домами светильники, – произнес кто-то тихим размеренным голосом. Поначалу никто не понял, о чем вообще речь. Говорившим оказался старик. Греческий его напоминал язык мусульман, живших в Янине. Волосы и борода совершенно седые. На голове – феска, носил которую он с явной гордостью. Кисточка тщательно расчесана и уложена на левый бок. – Из Комиссариата поступит приказ, чтобы все турки повесили перед домами светильники. Я сам слышал об этом.

Все замотали головой, как бы говоря: «Не может такого быть». Некоторые, казалось, не смели взглянуть старику в глаза. А несколько человек обернулись к сидевшему в одиночестве с краю стола Павло, как будто приказ этот собирался отдать лично он.

– Когда-нибудь все закончится, Мустафа-эфенди, – успокаивал его сидевший рядом низенький сухопарый мужчина, ровесник турка, с запавшими, как у совы, глазами. – Установится порядок. Вот увидишь, и армия-то никуда не двинется. К тому же Кемалю и так приходится сражаться с солдатами султана. Действует он расчетливо, ни одного случайного шага не сделает. Человек он умный. Но до Смирны не доберется.

– Если получит поддержку большевиков, то и до Афин доберется. Он намеревается вернуть свои родные Салоники.

После этих слов краснощекого грека в трактире повисло напряжение. Толстяк средних лет, сидевший на другом от Павло конце длинного стола, как будто пытался утешить пожилого турка:

– Все в нашей Смирне останется как прежде. Вот как мы только не ругали здесь Стергиадиса, а надо признать, что по части справедливости вопросов к нему и быть не может. Что к туркам, что к грекам, что к армянам – ко всем относится одинаково. И дальше тоже так и будет. А как иначе?

Мустафа грустно покачал головой. Сидевшие в таверне вспомнили, как в прошлом году старика избили и, посчитав его мертвым, оставили на улице; им стало стыдно, и, дабы заглушить этот стыд, они снова уставились на Павло, как будто он-то и был главным врагом.

Ни слова не говоря, Павло положил рядом с графином ракы две монеты, поднялся и вышел. Спустился на набережную, ярко освещаемую огнями отелей, и побрел вдоль берега. Слева плескались темные волны, напоминавшие маленькие островерхие палатки, а чуть вдалеке, за пределами порта, дрожали три яркие точки – огоньки на рыбацких лодках. Мимо него пробегали уличные собаки, проезжали ребята верхом на ишаках и проходили парочки, перешептываясь в обнимку. Залив притягательно сверкал, словно алмаз, в свете луны; то печальные, то веселые мотивы доносились из заведений, смешиваясь с пьяным хохотом.

Он свернул сигарету и закурил. В голове все смешалось. Тоска по родине, сидевшая в сердце, после выпитого стала совсем уж нестерпимой. Все, что было для него важно в этой жизни, одно за другим ускользало из его рук. Среди этих ворчливых стариков он того и гляди потеряет весь тот запал, с которым поддерживал Мегали идеа[66]66
  Великая идея, то есть идея Великой Греции.


[Закрыть]. Вот пусть только армия дойдет до Акхисара, а уж там и до Бурсы, и до Чанаккале, и до Фракии, и даже до Стамбула доберется. А когда это случится, он непременно пойдет в трактир Йорги и всем – даже туркам – закажет ракы! Он бросил окурок на землю и придавил сапогом. И свернул вверх по Белла-Висте.

Кофейня в квартале уже закрылась, стулья под навесом перевернуты кверху ножками. Вокруг ни души, кроме нескольких парней, о чем-то беседующих на нетрезвую голову возле питьевого фонтана под чинарой. Газовые фонари, освещавшие улочки зеленым светом, давно уже не горели, но при полной луне было не темнее, чем днем. Павло подумал о женщинах в районе Хиотика, как вдруг остановился. Откуда-то слышалась музыка. Мандолина, барабан дарбука, бубен и даже укулеле. Взрывы смеха и ломающиеся мальчишеские голоса, поющие народные песни-тюркю.

С любопытством он пошел в ту сторону, откуда доносились звуки. На одной из улиц, выходивших на площадь поблизости от его участка, он увидел пятерых пареньков. Собрались под чьим-то балконом и распевали песни: то серьезные, то шуточные. Из окон домов выглядывали женщины и сонные дети – облокотились о подоконники и наблюдали, будто в театре. И только в доме девушки, которой и посвящались эти песни под луной, не было никакого движения. Павло вдруг понял, что это тот самый дом, на первом этаже которого находилась бакалейная лавка, куда нырнула днем черноволосая красавица. Это что же, мальцы поют девушке, которая ему самому приглянулась? Ай, бесстыдники! Ай, наглецы!

Его положение в городе, вкупе с выпитым, придало ему смелости – он вышел на середину улицы и прикрикнул. Мальчишки бросились врассыпную и попрятались по углам. Павло поднял голову и взглянул на окно девушки, и вдруг ему показалось, что он заметил за тюлевыми занавесками, отдававшими серебром в свете луны, какое-то движение. Тогда он ухватил за руки двух ребят и притащил обратно к лавке.

– А ну-ка, сыграйте мне какую-нибудь песню, да покрасивее!

Минас Блоха и Нико, сын рыбака, не теряя понапрасну времени, заиграли печальную мелодию, и Павло, прокашлявшись, запел песню, которой научил его друг-тунисец, когда они детьми вместе играли в Янине. Мальчишки этой песни не знали, но без труда подхватили мотив. Вскоре к ним присоединился и Панделис с бубном.

Разошедшийся Павло снял мундир и залихватски набросил на спину, расстегнул несколько пуговиц на рубашке, так что показалась грудь, и, припадая на одно колено, начал танцевать что-то похожее на зейбек. О как. Он и песню поет на незнакомом мальчишкам языке, и танцует под негорящим уличным фонарем. Разгорячившись, Павло снял фуражку и натянул ее на голову Минасу, пальцы которого летали по струнам мандолины.

Вот такую сцену и увидел Акис, вышедший на балкон, чтобы выполнить свою еженощную обязанность шугануть ребят: какой-то офицер с непокрытой головой и голой грудью пляшет под их окнами и горланит песню на арабском, а мальчишки нахлопывают в ладоши, да еще и в бубен бьют, еще больше раззадоривая наглеца.

Акис бросился в спальню, схватил припрятанный в ящике прикроватной тумбочки револьвер и, как был в белой ночной рубашке и домашних тапках, сбежав по крутой лестнице, выскочил за крашенную голубой краской дверь. Стоило мальчишкам увидеть, что в этот раз Акис вышел на улицу, да еще и с пушкой в руках, их как ветром сдуло. А Павло до того увлекся танцем, что не заметил ни того, что оборвалась музыка, ни того, что он один остался, – до тех пор пока Акис не выстрелил в воздух.

Не выпуская револьвера из рук, Акис двинулся на выделывавшего коленца лейтенанта. Павло, прежде чем начать танцевать, оставил свой пистолет на ступеньке у входа в дом напротив. Он кинулся было туда, но опоздал. Акис поймал его за расстегнутый ворот рубашки и с силой, сохранившейся в руках со времен занятий борьбой, легко оторвал от земли. Мундир, щегольски накинутый на плечи, свалился на землю. На улице, привычной к звукам скрипки, укулеле, бубна и голосящим мальчишеским голосам, теперь стояла тишина. Нарушали эту тишину лишь вопли чаек над заливом. Да крик Акиса.

– И не стыдно тебе, а, офицер? Ты почему ни во что не ставишь спокойствие нашего квартала?

Со скрипом открылись ставни еще на нескольких окнах. Если уж Акис разозлился, то бушевать он будет страшно – об этом знали все. Однажды его помощник оклеветал парнишку, совсем недавно приехавшего из Болгарии: стащил из лавки сладости, а в краже обвинил того бедолагу. Только спрятал плохо. Акис, обнаружив пропажу, всыпал вору по первое число прямо посреди улицы. «Ах ты бесстыдник, ах ты пес поганый! Я тебя этому учил, что ли? А ну с глаз долой, и чтоб духу твоего здесь не было, малака[67]67
  Тупица (греч.).


[Закрыть]!» — ревел он так громко, что даже кошки, поджидавшие момента, чтобы стащить бурдючный сыр с лотка, попрятались по углам.

– Вот бы Акис и этого идиота отделал, – с беспокойством на лице прошептал Минас. – Не люблю я, когда по нашему кварталу шляются чужаки, да еще на наших девушек заглядываются.

– Да ладно, девчонки тоже хороши, – сказал Панделис. – Уж наверняка Панайота сама строила глазки этому. А то откуда бы ему набраться такой смелости? Эх, по кривой дорожке пошли наши девушки. Все только и мечтают, как бы заделаться подружкой какого-нибудь военного. Эльпинику вон тоже видели с одним офицером. И не последнего звания. Говорят, они сидели вместе в баре рядом с «Мессажери Маритим»[68]68
  Французское пароходное общество, основанное Наполеоном III в 1851 году.


[Закрыть], его еще англо-американским баром называют. Ты ведь знаешь, что это значит. Над баром располагается отель, так вот, море, никто туда не заходит, не поднявшись прежде в один из номеров.

Минас неразборчиво что-то проворчал.

Ребята разошлись по домам, а Павло, понурив голову, направился в сторону казарм. Акис, по-прежнему с револьвером в руке, ждал в дверях лавки, пока тот не скрылся из виду, затем взял оружие, которое так и осталось лежать на соседском крыльце. Ночной колпак съехал с его головы, волосы, которые он каждое утро старательно укладывал английской помадкой, торчали во все стороны, но он был доволен собой. Уж теперь-то жена не сможет обвинить его в том, что он слишком мягок в отношении возможных ухажеров дочери. Этого офицеришку он напугал как следует. А за оружием своим пусть завтра зайдет – если духу хватит, конечно.

Взглянув на балкон, он заметил движение в тюлевых занавесках, но решил, что это всего лишь ветер. «Закончилась бы уже эта война, зажили бы наконец спокойно», – пробормотал он себе под нос, поправил колпак, вошел в дом и вскоре с чистой совестью уснул.

Панайота, прислушиваясь к дыханию отца, теперь уже с похрапыванием, еще некоторое время посидела на балконе, кутаясь в занавески. Весь этот тарарам напугал ее. Неужели ее надежды поехать на ярмарку – а она ведь только-только добилась своего! – из-за этого дурака военного прахом пойдут? Издалека донесся гудок паровоза. На вокзал прибывал товарный поезд, перевозивший грузы из порта. Высунувшись в окно, она посмотрела на небо. Луна над заливом была темно-желтого цвета, значит, скоро зайдет за горизонт. В ее тускнеющем свете над крепостью Кадифекале сверкали бриллианты звезд.

Панайота приподняла подбородок и глубоко втянула воздух. Легкие наполнил долетавший с залива запах соли и водорослей. До чего же сладки грезы о ночи в Айя-Триаде! Она села, поджав под себя ноги, и облизнула губы, на которых еще оставалась сладость пишмание, приготовленных ее матерью. Сердце стучало в горле. Панайота хотела остановить это мгновение, и даже отсутствие Ставроса сейчас не печалило ее. Она еще раз глубоко вздохнула. Легкий ночной бриз был пропитан ароматом жасмина, должно быть долетавшим из самой Борновы.

Потом она снова подумала о Ставросе. Ну почему, почему он не приходит, как Минас или Панделис, под ее окно, почему не играет ей на скрипке или сантуре? А если бы пришел, любила бы она его так же сильно? Этот вопрос прежде ей в голову не приходил. Не может ли быть такого, что отсутствие Ставроса только подогревает ее любовь? Она встряхнула головой, отгоняя эту мысль, словно муху. Да окажись сейчас Ставрос под ее окном, ему бы и делать ничего не пришлось. Ни песен не надо, ни стихов. Только бы пришел! Она представила, на что готова, чтобы завоевать его любовь, и испугалась собственной смелости, даже щеки запылали.

Рыжий пес Мухтар шел, покачиваясь, к бакалейной лавке, таща в зубах огромную кость, добытую неизвестно где. Кошки, завидев его, прижались брюшками к земле и внимательно наблюдали – стоит ли ссору затевать? Вокруг было тихо, сверчки и те замолчали. Панайота, наполовину высунувшись из окна, в последний раз окинула безнадежным взглядом улицу Менекше, куда уже не доходил лунный свет. Затем вернулась в комнату и уснула – в отличие от отца тревожным сном.