Текст книги "Молчание Шахерезады"

Любовь из легких прикосновений

– Эй, вре ребята, поосторожнее, мы же перевернемся. И так вон как качает, – крикнул с острого носа лодки Минас. Он сидел на коврике-килиме, в окружении корзин и мешков, в обнимку с Адрианой, которая больше походила на его старшую сестру.

– Помолчи лучше, малака! Вместо того чтобы рассиживать там и указывать, взял бы да попробовал немного погрести, а мы перекурим пока.

Сидевшие на веслах Ставрос и Панделис подустали. Но Минас пропустил их слова мимо ушей. Он взял с собой мандолину и весь путь играл на ней, а Адриана пела. Нико, пристроившийся на дне лодки возле сетей, проворчал:

– Семь человек на крошечном суденышке – еще бы ему не перевернуться!

Незадолго до того из-за горы Ниф взошел огненный шар луны, и Эльпиника – они с Панайотой сидели рядышком на корме точно принцессы – воскликнула удивленно:

– Вы только посмотрите, до чего ж красивый закат!

Парни, услышав это, принялись подшучивать над ней, и бедняжка от стыда стала такого же цвета, что и поднимавшаяся луна.

– Скажи-ка, Эльпиника му, это что же получается, солнце и встает за теми горами, и садится в том же месте? И чему вас только учат в этом вашем Омирионе? Рассказывают о феях с горы Ниф?

Эльпиника, смотри, с этой стороны еще одно солнце. Оно тоже здесь же и садится, ха-ха-ха!

Хватит уже! Какие вы все противные! Чтобы я еще хоть раз с вами куда-то вечером отправилась? Да ни за что!

– А что, уже вечер? И луна, значит, есть? А я вот два солнца вижу, ха-ха-ха!

Панайота едва заметно сжала руку подруги. Эльпиника была светловолосой и замечательно красивой; наверное, она была похожа на фей-пери с горы Ниф, о которых рассказывалось в легендах, и стоило ей только ляпнуть какую-то глупость, все начинали хохотать. Из всего квартала только они с Эльпиникой учились в лицее Омирион, и уже только это было неиссякаемым поводом для шуток. В Омирион ходили девочки из богатых семей, живших в особняках где-нибудь на Белла-Висте, в Корделио или Пунте. А ребята из их квартала учились в школе при церкви и при каждом удобном случае цеплялись к Эльпинике с Панайотой, дразня.

Мимо, раздув паруса, прошла английская яхта. Она мягко-мягко скользила по темной воде, как будто летела. Девушки, прикусив нижнюю губку, взглянули на капитана, и он приветственно коснулся фуражки. Капитан, примерно того же возраста, что и их отцы, был красив. Эльпиника прочитала по слогам название яхты, выведенное на борту латинскими буквами: Silver Light[73]73
  Серебряный свет (англ.).


[Закрыть].

– Уж не американец ли? Как думаешь, Йота? Видела, как он на нас смотрел? Как будто съесть хотел. Ш-ш-ш, послушай, говорят, есть люди, они набирают девушек из наших кварталов для приехавших из Греции офицеров. Шьют им самые дорогие шелковые наряды и снимают комнаты у Кремера.

– Ш-ш-ш, ере Эльпиника! Не говори чепухи, йиа то Тео[74]74
  Ради Бога (греч.).


[Закрыть]. К тому же то место сейчас уж по-другому зовется: «Сплендид». А ты и не знаешь даже.

Упругие мышцы на загорелой спине Ставроса то появлялись, то исчезали, как следы на мокром песке, оставленные отступившей волной. Мальчишки сняли рубашки и гребли раздетые, как это водится у рыбаков. Плечи Ставроса, окрепшие от гребли и плавания, на фоне тщедушного Панделиса казались еще шире. Парень прямо-таки напоминал те древнегреческие скульптуры, что они видели в музее в Евангелической школе.

Теперь настала очередь Эльпиники пихать подругу в бок.

– Милая моя, ты слишком-то не увлекайся, море. Не подпускай его к себе так легко. А то потом он на тебя и смотреть забудет.

Можно подумать, он сейчас на нее смотрит! Панайота молча отвернулась и уставилась в темноту вод. Когда они все собрались на площади, чтобы вместе идти в порт, Ставрос лишь поприветствовал ее едва заметным кивком головы. А ведь они уже сколько недель не виделись! В поведении его читались безразличие и даже скука – при мысли об этом у Панайоты щемило сердце, и она старалась не смотреть на воркующих Минаса с Адрианой. По серебру моря плыло множество остроносых лодок-гондол, которые в Смирне называют кюритами. Со всех доносились смех, песни, звуки мандолины. Эльпиника продолжала смотреть вслед английской яхте:

– Вот увидишь, я себе такого европейца заполучу! – сказала она громко, так чтобы услышал сидевший у сетей Нико. Он вынул губную гармошку и стал подыгрывать Минасу и певшей Адриане.

Хейа мола, Хейа леса, Хейа мола, Хейа леса…

Эльпиника приуныла. Дабы поддержать подругу, Панайота накрыла ее руку своей. В последнее время ходили слухи, что Нико влюбился в одну турчанку, жившую в районе Карантина. Семья ее якобы из приближенных ко дворцу, а отец так богат, что один за другим скупает у европейцев отели на Кордоне. Да разве ж такое мыслимо, чтобы турок держал отель на набережной? Спрашивается, зачем такой обеспеченной девушке из Карантины какой-то там сын рыбака Нико? Даже если он вдруг на ней женится, Йорго, его отец, перестанет Нико за сына считать. Все это пустые сплетни. Эльпиника зазря Напридумывала себе всякого.

 
Ах, маленькая моя возлюбленная,
Родинку твою поцелую я,
Только не плачь ты, только не плачь.
 

Какой бы инструмент этот негодник Минас ни взял в руки, на всем у него получалось играть. Теперь вот мандолина пела под его быстрыми пальцами. А у Адрианы голос словно бархат. Панайота заметила, как сокращаются мышцы на голом животе Ставроса, и поняла, что тот незаметно посмеивается. Ее охватило пламя. Она свесила руку через борт и коснулась воды. Как шелк, она струилась между пальцами.

Прибыв в Айя-Триаду, они заглянули во двор какого-то дома. Было многолюдно, погода стояла безветренная, и над столами висели клубы сигаретного дыма. Музыканты играли народный танец каршылама, и несколько мужчин танцевали в центре. За музыкантов поднимали кружки с вином, выкрикивали их имена и шлепали им на лоб деньги. Кругом взрослые мужчины и женщины, хорошо знающие, как себя вести на танцах. Адриана – как и остальные – хотела тут же уйти, но Минас, увидев, что подают вино, настоял на том, чтобы задержаться. Они сели за стол. Нико размахивал – откуда ж он их взял? – янтарными четками. Эльпиника будто бы разговаривала с Панделисом, а сама глаз не спускала с Нико.

Все присутствующие украдкой поглядывали на них, посмеиваясь над их молодостью и неопытностью. Панайота приуныла. Что им здесь делать среди взрослых? А со Ставросом они все еще ни словечком не перекинулись. Она устала выдумывать разные увертки, которые, как ей думалось, привязали бы Ставроса к ней. Чтобы справиться с собой, взяла и залпом выпила поставленное перед ней вино.

Танец закончился, к музыкантам присоединились новые: одна девушка играла на сантуре, одна – на сазе, а еще две, в монисто из золотых монеток, – на бубне. Они заиграли веселую песню, в которой король высмеивался, а Венизелос превозносился до небес. Тряся бубнами, девушки раззадоривали сидевших за столами, приглашая присоединиться. Минас захлопал в ладоши в ритм музыке. Его поддержали и другие. Ставрос и тот разулыбался. Вдруг Панайоту охватила радость. Нога ее сама собой коснулась колена Ставроса, и от ощущения тепла сердце ее наполнилось приятным, сладким чувством. Краем глаза она посмотрела на его строгий профиль, словно вырезанный тонким инструментом. Робея и дрожа, придвинула свой локоть вплотную к его локтю.

После песни про Венизелоса музыканты заиграли польку. Ставрос заерзал, как будто что-то впилось ему в мягкое место, и их локти и колени отдалились. Минас допил вино, потушил сигарету в пепельнице, взял Адриану за руку и вывел в круг. Ни один из них танцевать польку не умел, но, повторяя за другими парами, они быстро освоили пару-тройку движений. Пока остальные аплодировали смелости Минаса с Адрианой, Ставрос вдруг схватил Панайоту за руку и повел ее… нет, не в круг (как жаль!), а совсем в другую сторону – к воротам. А ведь Панайота, в отличие от Адрианы, польку танцевать умела. Подружки из Омириона, посещавшие танцевальную школу, как-то во время перемены показали им с Эльпиникой шаги, и вечером, вернувшись из лицея, они отработали эти шаги на общей террасе их домов.

Когда они со Ставросом вышли со двора, внутри у Панайоты все словно свело. А желудок горел от выпитого вина. Но тут она осознала, что ее рука по-прежнему в огромной ладони Ставроса, и разочарование сменилось радостью.

Пока они сидели в том дворе, улицы наполнились народом, который съехался на первую летнюю ярмарку со всех сторон: и из Корделио, и из Борновы, и по морю, и по суше. С фаэтонов спускались офицеры и богачи-коммерсанты с красивыми дамами. Уличные торговцы повесили над своими повозками светильники, чтобы товар получше было видно. Газовых фонарей в маленькой Айя-Триаде не было, и огоньки на качающихся в море лодках сверкали ярко-ярко. Перекрикивались стриженные наголо деревенские дети, кто-то из них боролся в пыли. Вдруг мальчишки, все разом, бросились на маленькую площадь перед церковью, откуда доносился голос зазывалы. Девчушки с голубыми лентами в волосах теребили за руку отцов. Зазывала закричал еще громче:

– Внимание, внимание! Совсем скоро, ровно в девять часов, начнется представление в Цирке чудес. Не пропустите! Приглашаем всех, от мала до велика. Кирйи ке кирйес элате[75]75
  Дамы и господа, приходите (греч.).


[Закрыть], приходите и посмотрите, кто приехал порадовать нашу прекрасную Смирну своими талантами. Самый известный канатоходец в мире – арап Керим-баба! Ходит по канату, да не так, как другие. Керим-баба ходит на руках, кувыркается через голову и, как кошка, ровнехонько приземляется на канат. Дамы и господа, взрослые и дети, Козмас уж вам не соврет! Ористе, приходите да своими глазами посмотрите. Кита на дис![76]76
  Посмотрите! (греч.)


[Закрыть] Будет там и знаменитая танцовщица Дуду-султан, а вместе с ней – сладкоголосый евнух Сары-Хараламбис с Хиоса. Вот кто будет вас развлекать этим вечером, дамы и господа. Ясас! Ясас! Приходите, повеселитесь, не пропустите! Представление начинается в девять часов. Всех ждем!

Ставрос по-прежнему не выпускал ладонь Панайоты из своей большой горячей руки, и сердце девушки билось как пташка; она привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть среди толпы, собравшейся на площади перед церковью, помост, где будут выступать акробаты. У стен церкви со всех сторон горели свечи, и пламя их, дрожащее на ветру, на мгновение обдало теплом ее лицо. Было видно, как священники внутри церкви обходят ряды деревянных скамеек, наружу выбивалось ароматное облако амбры и сандала, смешиваясь с пропитавшими улицы запахами жженого сахара, рахат-лукума и бубликов-гевреков.

Панайота потянула парня за руку:

– Милый мой Ставраки, давай возьмем халвы.

Ой! Какой еще «милый мой Ставраки»?! Прежде она называла его так лишь в своих снах. Может, она наконец-то смогла расслабиться рядом с ним и быть самой собой? Но скорее, все дело в выпитом вине. Ноги просились в пляс.

Ставрос молча пошел в ту сторону, куда она тянула. Он как будто мыслями не здесь, или ей кажется? Уж не сделала ли она что не так? А вдруг он посчитал ее маленьким невоспитанным ребенком, который только и бегает за халвой и конфетами? Конечно, он предпочел бы взрослую девушку, а не девчонку. Например, одну из тех, которые, подобно европейкам с Белла-Висты, уже в двенадцать лет знают, как следует садиться и вставать.

Мимо прошел шарманщик, и от его мелодии у Панайоты заныло в груди.

Продавец протянул каждому по кусочку кунжутной халвы, завернутому в бумагу.

– Как имя твое, красавица?

– Панайота.

– Поли ореа. Браво су[77]77
  Очень красивое. Умница (греч.).


[Закрыть], дорогая Панайота. Тебя недаром так назвали – пусть жизнь твоя будет полна света, как у Пресвятой Богородицы. Повезло тебе, парень, нашел себе невесту на славу: и лицом красавицу, и душой.

У Панайоты вверх по хребту взлетела, точно фейерверк, искра радости. Если бы не ее забота о том, чтобы не показывать Ставросу слишком уж явно свои чувства, она прямо там обняла бы его и расцеловала в щеки. До того была счастлива!

– Хронья пола[78]78
  Счастливого года! (греч.)


[Закрыть], ребятки!

– Хронья пола, кирье!

Тут Ставрос сказал: «Пойдем на пляж», – и радость, поднимавшаяся внутри, вдруг лопнула, как шарик. Панайота задохнулась, словно ей дали под дых. Неужели они снова будут целоваться по темным углам? Она-то думала, что этим вечером они будут гулять как настоящая пара в толпе. Ей всего-то и хотелось походить с ним под ручку да поесть халвы. Но из страха, как бы он не выпустил ее ладонь из своей, она ничего не сказала. Молча они пошли к берегу, где на приколе стояла лодка отца Нико. Шарманка звучала уже где-то далеко.

Ставрос помог Панайоте забраться на каменный валун позади лодок, а следом залез сам и сел рядом. Руки им пришлось-таки расцепить. Причаливали все новые и новые лодки, полные девушек и парней. Некоторые пары даже и не смотрели в сторону многолюдных улочек – сразу скрывались в темноте пляжа. Панайота положила руки на пышную юбку своего розового платья – так, чтобы Ставрос непременно видел. Колени их снова соприкасались. Ставрос смотрел на море, на мигавшие огоньки карбидных ламп и спустя некоторое время наконец заговорил глухим, надтреснутым голосом:

– Йота му, мне нужно тебе кое-что сказать.

Панайота прикрыла глаза. Голова ее кружилась. Она глубоко вдохнула, словно хотела вобрать в себя весь этот момент целиком: ночь, луну, звезды, прохладный ветерок, пахнущий жасмином, жженым сахаром и водорослями, грохот барабана, женский смех и доносящуюся от домов музыку. Неужели Ставрос назвал ее «моя милая Панайота»? Йота му! Впервые. Когда они целовались в темноте у стен Английской больницы, он ни по имени ее никогда не называл, ни ласковых слов на ушко не нашептывал.

Открыв глаза, девушка увидела, что возлюбленный ее вытаскивает из кармана жилета табак. Вот сейчас он скрутит сигарету, закурит и свободной рукой непременно возьмет ее за руку. Она плотнее прижалась своим коленом к его.

Пристала еще одна лодка со светящимся фонарем на носу. Тут же с нее соскочил пышноусый мужчина средних лет, подтащил лодку к берегу и затем одной за другой помог спуститься девушкам, поддерживая их за руки. Нескольких он попытался было обнять, а те в шутку сделали вид, что отбиваются. Лица у всех были раскрашенные, а шляпки – самые что ни на есть щегольские. Узенькие платья сидели на тонких талиях как влитые, а груди того и гляди выскочат из украшенных оборками краев, которые мало что закрывали. Вот об этих девушках и говорила Эльпиника. Рассказывали, что их собирали по разным районам и даже привозили из Айдына и Манисы, – всё для увеселения греческих и английских военных. Обычно они разъезжали в автомобилях по набережной, но этим вечером, видимо, захотели, как и все, побывать на ярмарке. Панайота не могла и вообразить, чтобы эти развратницы молились Святому Духу. Интересно, а священники их в церковь-то пускают?

Ставрос ждал, пока женщины разойдутся по улочкам. Сигарету свою он уже наполовину скурил, но руки Панайоты, лежавшей на коленях в ожидании, так и не коснулся.

– Никому, кроме тебя, я этого не говорил и не скажу.

Сердце Панайоты снова затрепетало. Неужели наступил наконец тот момент, о котором она мечтала по ночам, ворочаясь в кровати, как запутавшаяся в сетях рыба? Так значит, Ставрос тоже ее любит. А причиной скуки и безразличия, появлявшихся на его лице, когда они встречались на городской площади после бурных ночных объятий и поцелуев у больничной стены, было не что иное, как обычное стеснение!

У нее участилось дыхание. Она облизнула губы, потерла ладошки одну о другую, коснулась розовых ленточек, которыми мать аккуратно перевязала ее волосы. И до того замечталась, что, услышав слова Ставроса, чуть не свалилась с валуна, на котором они сидели бок о бок. И свалилась бы, не успей Ставрос схватить ее за руку; он подтянул ее к себе и обнял за талию.

От удовольствия, какое бывает, когда пьешь сладкий теплый шербет, Панайота едва слышно простонала. Голова ее уже клонилась к плечу Ставроса, когда наконец до нее дошел смысл его слов.

– Что? Что ты сделал?

Уверенный и спокойный, как раскинувшееся перед ними темное море, Ставрос повторил:

– Я записался в армию добровольцем.

Издалека донесся голос шарманки. Панайоту затрясло. Часы во дворе церкви пробили девять.

– Замерзла? Вот, если хочешь, надень мой пиджак.

Ставрос снял пиджак и набросил Панайоте на плечи, поверх розовых рюшей платья.

Он недоумевал, почему Панайота не обрадовалась этой новости, почему не восхитилась, почему не говорит, как она им гордится. Он снова обнял ее за талию и попытался притянуть поближе. Но девушка, такая же недвижимая, как валун под ними, сидела опустив голову и внимательно рассматривала свои ботиночки с белыми шнурками.

Как только к ней вернулся дар речи, она спросила полушепотом:

– Когда?

– Завтра отправляемся. Сначала в Манису.

Он провел рукой по смазанным мускусным маслом волосам, подергал подтяжки, черными полосами пересекавшие рубашку, и, не выдержав давящего молчания, произнес:

– Скоро, макари, мы возьмем Стамбул. А потом и вся Фракия станет нашей. Мы дадим нашему народу свободу.

Но Панайота его словно не слышала.

– Так ты ведь по возрасту не проходишь.

Ставрос гордо улыбнулся:

– А я сказал, что мне восемнадцать уже в конце лета будет. Я уже два месяца хожу на подготовку дважды в день. Офицер, приезжавший с проверкой посмотреть на добровольцев, остался очень мной доволен.

Он повернулся и заглянул Панайоте в глаза. Его вечно сведенные брови разошлись, а лицо, лишившись обычного сурового выражения, сделалось как у ребенка. Он потянулся было поцеловать девушку в щеку, но та выскользнула из его объятий, как рыбка, и спрыгнула на песок.

– О чем ты говоришь, вре Ставраки?! Разве мало Смирны с Айдыном? Мы же уже и так свободны. Чего еще хочет этот Венизелос?

Ставрос изумленно покачал головой. У всех их друзей только и разговоров что об этой мечте о Великой Греции, которая вот-вот осуществится, а с Панайотой что не так? Ну конечно, это же дочка бакалейщика Акиса. Ставрос до сих пор помнил, как в прошлом году тот распек его и других мальчишек посреди площади, когда они прибежали с радостной вестью о приближении греческой армии. Кроме того, рассказывали, будто отец Акиса, то есть дед Панайоты, в то время, когда они с семьей перебрались из Кайсери в Чешме, по-гречески не знал ни слова. Поговаривали даже, что и сам Акис-то греческий выучил, только когда пошел в школу в Чешме. Семья Акиса была из тех греков, которых еще называют караманлидами и которые даже дома разговаривают на турецком. Стоит ли тогда удивляться, что они против свободы?

– И докуда же они хотят добраться с этой своей войной по освобождению народов? Вот отправят тебя в Ангиру, так что же, согласишься?

Он склонил голову в раздумье, как будто такая мысль раньше его не посещала.

– Все, что только потребуется для Великой Греции, все сделаю.

– Подумать только!

Панайота стояла на песке, руки в боки, и смотрела на него как будто с насмешкой. Лицо его горело от злости, но голос оставался спокойным.

– Панайота, ты не понимаешь. Мы обязаны обезопасить наши границы.

Ставрос так и продолжал сидеть, длинные руки и ноги делали его похожим на осьминога, облепившего своими щупальцами небольшой валун. Он сжал кулаки. Да, вот уж не повезло так не повезло! Он-то надеялся получить от девушки поцелуй на прощание. Чтобы было про что сладко вспоминать на фронте. И думал ведь даже, что, если посчастливится, останется на его ладонях горящее ощущение от прикосновений к ее нежной коже. А даже если и нет, то хватило бы ему до самой победы воспоминаний о вкусе ее вишневых губ. Но все пошло этой чудесной ночью не так, как он надеялся. Понятно, что не видать ему сегодня ни груди ее, ни губ, – отправится он на фронт ни с чем. Он с досадой оглянулся вокруг. На берегу никого уже не осталось.

Поняв, что продолжать он не собирается, Панайота заговорила сама, и громче, чем прежде:

– Что хорошего нам от этой греческой армии? Разве мы просили их сюда приходить? Жили себе спокойно. И жаловаться не на что было. И что же, вот они здесь, так разве они нас спасли? Ты посмотри, что теперь творится! Фонари не горят, мусор не собирают. Город в грязи тонет. Мусорщиками берут теперь даже женщин. Улицы заполонили приезжие, цыгане да всякое отребье. Вот этого вы хотите?

Ставрос почувствовал, что огнем горят не только лицо и уши, но и пах. Еще чуть-чуть – и он не выдержит.

– Панайота, се паракало, прошу тебя, замолчи.

Дальше по заливу, на Кордоне, пускали фейерверки, россыпь голубых, красных, золотых вспышек освещала небо над Айя-Триадой, на волнах покачивались плывучие фонарики со свечками внутри, называемые клобос. Девушки в белых платьях ходили под ручку с только что прибывшими из Греции военными, чистенькими, опрятными; дети соревновались, кто сможет за раз проглотить целый кулек рахат-лукума. Тем летом война казалась жителям Смирны чем-то невероятным.

Но Панайота и не думала молчать. Если бы не эти греческие военные, сунувшие нос не в свое дело, решившие их якобы освободить и спасти, жили бы они со Ставросом в их прекрасном квартале, поженились, поселились бы в своем доме с садом, где она посадила бы герани, розы и бугенвиллеи. Как мать с отцом, как бабушка с дедушкой, как все те предки, что два тысячелетия жили на этих плодородных землях, так и они со Ставросом прожили бы здесь спокойную, счастливую жизнь, растя детишек, которые плескались бы, точно рыбки, в бирюзовых водах. До чего же несправедливо!

Проглотив подступивший к горлу ком, она выложила то, что слышала от отца:

– Ты представляешь, какие в Анатолии дороги? У вас же ни глотка воды не будет. К середине лета от целой армии ничего не останется.

– Вот поэтому я и должен идти. Я вырос на этих землях. Я сильный. Они не выдержат, а я буду сражаться, – проговорил он тихо.

Панайота осмотрела себя. С каким старанием несколько часов назад надевала она шелковые чулки и розовое платье с короткой юбкой, а теперь она все это ненавидела. Она проглотила набежавшие на глаза слезы.

Ставрос спрыгнул с валуна, загребая ботинками песок, подошел к Панайоте, взял ее двумя пальцами за подбородок и повернул лицо к лунному свету. Ее длинные черные волосы растрепались на ветру, ленточки съехали. Девушку съедала скорее печаль, чем злость, но парень в тот момент этого не понимал. Он лишь хотел объясниться.

– Панайота, ты знаешь, что для нас будет означать поражение?

– Конечно, знаю. Это будет конец вашим грезам о Великой Греции. Власть снова перейдет туркам. В порт хотя бы снова корабли начнут заходить. Мужчины, вместо того чтобы из-за отсутствия работы сидеть по кофейням да дремать, снова будут работать. Все будет как прежде. А если так, то я без раздумий предпочла бы султана или даже Кемаля, чем людей своевольного Стергиадиса.

Ставрос увидел, как что-то взметнулось в темноте, но, только когда это что-то со всей силы ударило Панайоту по щеке, он понял, что это его собственная рука. Панайота отскочила назад, споткнулась о камень, потеряла равновесие и упала на мягкий песок.

Ставрос бросился к ней. Как он мог такое сделать? Панайота не отнимала рук от лица, и он забеспокоился. Она прикрывала и один глаз. Неужели он в беспамятстве ударил бедняжку в глаз? Ох, боже мой! Акис с него шкуру сдерет.

– Йота му, мне так жаль. Любимая, умоляю, прости меня.

Девушка смотрела куда-то в одну точку, прижав ладонь к щеке и закусив вишневые губы. Широко распахнутые угольно-черные глаза, казалось, занимали все ее узкое, длинное лицо.

– Панайота, любимая, прости меня. Я не понимаю, как такое случилось. Пожалуйста, дай я посмотрю.

Панайота медленно отвела руку от щеки и подняла голову. В темноте ничего не было видно. Ставрос, все это время задерживавший дыхание, наконец выдохнул и коснулся щеки девушки. Она горела огнем. Он поцеловал то место, куда ударил. Непонятно было, злилась Панайота или плакала. Его правая ладонь, с загрубевшей от весел кожей, опустилась от щеки к шее и дальше – к вороту ее бело-розового платья с лентами-завязками. Панайота снова закрыла глаза и продолжала грызть губы, но, кажется, противиться не собиралась. Когда давеча Ставрос думал, что еще чуть-чуть и он не выдержит, вот этого-то у него и в разуме не было. Его даже мысль такая не посещала, чтобы до свадьбы заниматься этим с кем-то, кроме тех женщин из Хиотики. И уж тем более с Панайотой, дальше поцелуев с которой он и мечтать не смел! И вот теперь вдруг эта девушка лежала под ним.

Фонари на вытащенных на берег лодках погасли, все гости разбрелись по улочкам Айя-Триады. Должно быть, уже началось представление в Цирке чудес. В темноте позади валуна они были совершенно одни; Панайота лежала зажмурившись, как набитая соломой кукла.

– Любимая моя, родная, Йота му…

Внутренняя сторона бедер, покрытых юбкой из жесткой, как бумага, тафты, была невообразимо белой и нежной. Даже ноги женщин в Хиотике, носивших шелковые чулки, не сравнились бы с этими; а между тем девушка его все еще не оттолкнула. И в эту самую секунду Ставрос впервые подумал о том, что совсем скоро его может настичь смерть, когда он будет переходить через горы или же пересекать пустыни. Конечно, солдат никогда не забывает о смерти, но до того момента Ставрос даже не представлял, что это может случиться с ним на самом деле. И только в его мозгу вспыхнула эта мысль, как вспыхнули и сотни искр в его паху, он схватил Панайоту за плечи, как хватаются за жизнь, и с силой вошел в ее глубины.

Луна лила свой свет на темные воды залива, Катина дремала на балконе, ожидая возвращения дочери. И хорошо, что дремала, а не то увидела бы, как ее драгоценная девочка, над которой она так тряслась, бредет через площадь, неуклюже расставив ноги, как недавно прошедшие обрезание мальчики, и растревожилась бы. Не спи она, заметила бы, что розовые ленточки, десятками которых она собственноручно усмиряла сегодня непокорные черные локоны Панайоты, развязались, а многие и вовсе потерялись. По странной походке дочери она бы догадалась, что у той под тафтовой юбкой ничего больше и нет, но чего ей никогда было не узнать, так это того, что испачканное в крови белье Панайота, улучив момент, выбросила с лодки в темное море.

Не спи она, увидела бы, как Панайота, даже не попрощавшись с проводившим ее до площади Ставросом, завернула на улицу Менекше и заплакала, прислонившись к стене дома напротив, как при виде подбежавшего к ней Мухтара на лице ее, по которому стекали дорожки слез, на мгновение появилась улыбка, и, быть может, в тот момент Катина заметила бы поразительное сходство между дочерью и той европейкой, что прошлой весной точно так же плакала, прислонившись к той же самой стене.

Однако Катина Ягджиоглу дремала, лежа на диване на балконе, и ничего этого не видела.

Не знала она и того, что тот поезд на Афьон, печальный гудок которого слышала, когда на следующий день, проснувшись на рассвете, шла на набережную в пекарню Закаса, чтобы купить дочке лепешку катмер на завтрак, увозил Ставроса прочь из этого пропахшего розами города, увозил навеки. Лишь, сама не зная зачем, прочитала молитву, смотря на холмы, отливавшие зеленью под свежими, яркими лучами первого летнего солнца.

Сквозь открытые окна поезда, все скорее уносившегося в сторону гор, внутрь залетали золотистые пылинки, а ехавшие в вагонах третьего класса молодые парни ерзали на деревянных сиденьях, охваченные Великой идеей, от которой закипала кровь. А Панайота, с забившимся от пролитых слез носом, ворочалась на своей узенькой кровати, – ей больше незачем было просыпаться. На ярмарке в Айя-Триаде она потеряла не только Ставроса – она потеряла ту любовь из легких прикосновений. Зажмурившись, она отвернулась к стене.