Текст книги "Молчание Шахерезады"

Радостная новость

Через Хлебную площадь, тяжело дыша и придерживая юбки своего розового платья в белую полоску, бежала Адриана. Мужчины, сидевшие под навесом кофейни, замерли – кто с игральными костями в руках, кто с газетой, кто с кальянной трубкой – и разом уставились на ее крепкие белые ноги, мелькавшие под кружевными юбками. Грудь, хорошо заметная в вырезе платья, вздымалась, толстые косы растрепались на концах.

Не обращая внимания на пялившихся на нее мужчин, Адриана буквально пролетела мимо кофейни, фонтана, деревянной скамейки под чинарами, в тени которых сидела тетушка Рози, и оказалась на улице Менекше. Остановившись у голубой деревянной двери бакалейщика Акиса, она закричала что есть мочи:

– Йота! Открой, Йота! Открой скорей. Ну, эла, эла! У меня радостная новость!

Панайота была с матерью на кухне. Вечером они собирались устроить на заднем дворе праздник по случаю ее дня рождения и зажарить ягненка, а к мясу хотели подать сырный пирог, закуски и рис с шафраном. Погода стояла жаркая и влажная, а на маленькой кухоньке еще и кипели котлы, отчего находиться там было невыносимо. Ради подготовки к празднику Катина два дня не давала дочери ни минутки передохнуть и даже вечером не отпускала на площадь. Поскольку на ужин должен был прийти Павло, впервые в качестве жениха, Катина суетилась больше обычного, желая, чтобы стол был накрыт безупречно, и поручала Панайоте одно дело за другим, как будто день рождения был не у нее, а у Павло.

Как раз в это время Катина делала долму. Переложив начинки, она развернула виноградный листочек и теперь скручивала заново. На крик Адрианы она лишь мотнула головой в сторону двери, не поднимая глаз от стола. Почти все уже было готово: сырный пирог ждет, когда его отправят в печь, ягненка обваляли в соли и специях и натерли оливковым маслом, закуски оставили охлаждаться. Ладно, можно и отпустить дочь.

Увидев кивок Катины, Панайота тут же сорвала с себя синий кухонный фартук, повесила его на крючок и бросилась из адского жара кухни вниз по лестнице. На ногах у нее были деревянные тапочки-такуньи, в которых ходят в хаммам, и их грохотанье сотрясало дом едва ли не больше, чем стук кулаков Адрианы по двери. Помощник Акиса, который был внизу, в лавке, аж на улицу выскочил, решив, что началось землетрясение.

Увидев Панайоту на пороге, Адриана со слезами на глазах бросилась к подруге в объятия. Она плакала и смеялась одновременно. Панайота думала, что Адриана пришла поздравить ее с днем рождения, но теперь понимала: у нее какие-то очень важные новости. Сердце тут же гулко застучало. Не могло же что-то случиться за эти два дня, пока они с матерью суетились на кухне!

Или могло?

– Адриана му, в чем дело? Что случилось, милая? Эла, заходи-ка внутрь, пойдем наверх.

Но Адриане не терпелось поделиться хорошей новостью. Она выпалила, словно открывая давно хранимую тайну:

– Он вернулся, Панайота! Вернулся! Ирте о Минас му! Минас вернулся!

Девушка отпустила Панайоту, которую до этого вне себя от радости трясла за плечи, и сделала пару шагов назад, давая возможность осознать эту чудесную весть. Ошеломленная, Панайота так и стояла на пороге, а подруга смотрела на нее с улыбкой во все лицо. Раскрасневшиеся от волнения и бега щеки Адрианы были мокрыми от слез, на лбу, ближе к волосам, выступили бусинки пота.

Затем она не выдержала, выбежала на середину улицы и закружилась, не обращая внимания на разлетевшуюся юбку. Длинные косы, словно птицы, взметнулись вверх и опустились ей на грудь.

Панайоту словно парализовало. Какое-то время она смотрела на подругу ничего не понимающим взглядом. Но затем постепенно пришло осознание. Минас вернулся. Солдат отправляют домой. Солдаты возвращаются с фронта. Минас? Война? Война кончилась?

Последние два дня занятая подготовкой к своему дню рождения, Панайота не знала ни о заполонивших город крестьянах, ни о несчастных солдатах, которые, в отличие от беженцев, все-таки могли попасть на корабли. Ни мать, ни дочь, забывшиеся в хлопотах, не слышали и о том, что турки давно уже перешли границу Ушака.

Один Акис знал о надвигающейся опасности из разговоров в кофейне. Он давно спрятал у себя в лавке, в одном из мешков с ячменем, жестяную коробку из-под печенья, где лежали золотые монеты (раньше Катина хранила их, зашив в подушку), остатки наличных денег и векселя (последних у него было много, а потому денег на руках – мало).

Некоторые его приятели, с которыми он беседовал в кофейне, отправили свои семьи на несколько недель к родственникам, подальше от Смирны. Акис тоже уже договорился с одним возницей, чтобы тот, если уж обстановка станет совсем напряженной, отвез Панайоту и Катину в Чешме, где у Акиса жила старшая сестра, но пока не стал говорить им об этом, чтобы не тревожить зря и не портить дочери праздник.

Впрочем, все наверняка устроится благополучно, думал он: британцы возьмут власть в свои руки и не позволят туркам войти в город, не говоря уж о том, чтобы грабить его. Про помощь англичан и французов все вокруг только и говорили. К тому же Акис был уверен, что турки, прежние властители страны, не причинят жителям вреда. Как только все уляжется, вновь вернется строй, работавший как часы все пять веков существования Османской империи, и все заживут спокойно.

Адриана вновь обвила шею Панайоты руками, и обе девушки, хихикая, принялись раскачиваться в обнимку, чуть не падая.

– Стой, милая, каце вре матиа му[115]115
  Стой, душа моя (греч.).


[Закрыть], посмотри, в чем я на улицу вышла! Подожди минутку, сейчас переобуюсь. – Панайота вернулась в дом и надела стоявшие за дверью старые розовые атласные туфельки.

Адриана была высокой, крепко сбитой и сильной. Она происходила из большой, веселой семьи, перебравшейся сюда в прошлом столетии с Хиоса. Взяв Панайоту за талию и напевая песню, девушка закружила ее в вальсе прямо посреди улицы Менекше.

– Они идут домой, Йота му, слышишь? Даже мой Минас пришел. Все, все идут домой. В нашей Смирне снова будет весело! Ура! Эрхонде, эрхонде, эрхонде![116]116
  Идут, идут, идут! (греч.)


[Закрыть] Раз-два-три, раз-два-три.

Запыхавшиеся подруги вышли на площадь. До Панайоты начал потихоньку доходить смысл слов Адрианы. Выскользнув из объятий, она взяла Адриану за руку и повела к деревянной скамейке у фонтана напротив кофейни.

– Адриана, о чем ты говоришь? Ти лес?[117]117
  О чем это ты? (греч.)


[Закрыть] Живо рассказывай все по порядку. Когда он вернулся? И как? И где он сейчас? А что война? Что случилось за эти два дня?

– Погоди, мари, я все сейчас тебе расскажу. Минас, он дома сейчас, спит. Пришел сегодня рано утром. Я спала. Только-только рассвело, как вдруг слышу: в стекло будто маленькие камешки бросают. Минас меня так раньше будил. Ну, когда мы по ночам еще встречались, и все такое. С меня мигом весь сон слетел. Возможно ли такое? Я столько молилась Пресвятой Богородице каждый день, все глаза выплакала… Знала бы ты, как я боялась, что надежды мои все зря. Но я все-таки тихонечко встала, перешагнула через постели сестер, подошла к окну и сквозь тюлевую занавеску посмотрела вниз на улицу.

– Ах! Ти романтика! А там Минас стоял, да? В форме, красивый!

Адриана покачала головой.

– Ну, не совсем, – на лицо ее впервые легла тень.

– Это как? Что значит «не совсем»? А что же случилось тогда? Это не Минас тебе в окно камешки бросал?

Адриана попыталась обернуть все в шутку, как делают люди, которые пытаются всегда думать только о хорошем.

– Он, но не совсем.

Панайота сгорала от любопытства. Она шикнула на мальчишку-водоноса, который, с бутылью за спиной, все крутился возле них. Девушка почувствовала, как где-то в животе пробудились давно остывшие, как она думала, чувства, которые теперь, словно дым от пожаров за горами, застилали ее душу. Раз Минас вернулся, значит, и Ставрос в пути!

– Не томи, рассказывай уже!

– Да я и рада рассказать, только не знаю как, Йота! Адриана сидела на скамейке рядом с Панайотой, сцепив руки на коленях. Она повернула лицо к Панайоте, и та увидела, что в зеленых глазах подруги стоят слезы.

– Я подошла к окну, посмотрела вниз. Как я и боялась, меня ждало большое разочарование. Внизу, под окнами нашего дома, кроме крестьян, которые шли, как призраки, никого больше не было.

Панайота не поняла, почему это в такую рань по улице Катипзаде шли крестьяне, но перебивать не стала.

– А потом опять раздался этот звук, как камешком по стеклу. Смотрю – стоит нищий и камешки бросает. Оборванец какой-то. Вот, думаю, даже турки идут. Я ведь почему так решила: он был без ботинок, но в серой куртке, как у турецких солдат.

Панайота шепотом, словно не желая обидеть подругу, спросила:

– Это был Минас?

Адриана кивнула. Слезы бусинами катились по ее щекам и капали на платье. Панайота поняла, что подруга, только недавно плясавшая от радости, как обычно, прятала за весельем свою печаль, и крепко сжала ее руку. Адриана почему-то верила, что нужно всегда казаться беспечной и веселой, что бы ни случилось. Может, это оттого, что у нее была куча младших братьев и сестер, которым, как старшая, она должна была подавать пример?

Я его не узнала, Панайота! Не узнала своего Минаса! Он, бедненький, сразу весь ссутулился и смешался с толпой крестьян. А у меня все внутри перевернулось. Я вскочила, приготовила завтрак, разбудила младших, умыла, одела их. Мама приютила двух женщин с детьми из Манисы, как будто ей восьми голодных ртов не хватает! Я дала им по миске супа. В общем, занялась обычными делами. Но мне было неспокойно. А потом я вышла из дома, хотела пойти к тебе. Ах! Как я могла забыть? Хронья полла[118]118
  Долгих тебе лет! (греч.)


[Закрыть], Панайота му! С днем рождения! Ах, вот же дырявая голова, сигноми! Подарок-то тебе я забыла дома. Ну ладно, вечером принесу.

Адриана сквозь слезы улыбнулась подруге. Но Панайота едва ли думала о своем дне рождения. Ставрос возвращается домой! Ставрос, ее Ставрос! Сейчас, в эту самую минуту, когда они с Адрианой сидят под чинарой на скамейке, он может выехать на площадь из-за угла на своем старом велосипеде, том самом, на котором разъезжал теми летними ночами, пропахшими жареной рыбой, когда они целовались у стен Английской больницы. Разве можно придумать подарок лучше? Сердце, казалось, вот-вот проломит грудную клетку и выскочит наружу. Взволнованная Панайота повернулась к Адриане.

– Да брось, вре Адриана! Ну и что, что ты его сразу не узнала. Это наверняка потому, что он оброс. Сходит в баню, пострижется, побреется в цирюльне и снова станет Минасом Блохой!

Адриана задумчиво покачала головой.

– Он так и сделал потом. Через два часа он постучал в дверь уже выбритый и чистый. Я в это время белье во дворе развешивала. Оказалось, мой Минас, увидев, что я его не узнала, и сам понял, до чего плачевно выглядит. Поэтому сходил и в баню, и в цирюльню, снял турецкую куртку, зашел домой, переоделся. Увидев его на пороге, я обомлела! Поняла, что он и был тем оборванцем. Мне так стало стыдно. Я попросила у него прощения. Но… Но, Панайота…

Не в силах продолжить рассказ, Адриана бросила беспомощный взгляд на площадь, будто надеясь найти там нужные слова. Стая голубей у пекарни увлеченно клевала кунжут, просыпавшийся с подносов с печеньем. Кошки в такую жару спрятались по углам и, защищая свое место в теньке, шипели со своих мест на Мухтара, который пробегал мимо них, вертя куцым хвостом. На ветках чинары над их головами не шевелился ни один листочек. От жары воздух налился свинцом. Перед пекарней младшие братья Адрианы вместе с мальчишками-беженцами гоняли сделанный из бумаги мяч. На фоне бритых налысо крестьянских ребятишек, носившихся туда-сюда в своих грязных рубашонках, ее братья казались принцами. Адриана, исполненная гордости, невольно улыбнулась. Панайота же недоумевала, откуда на площади взялись эти деревенские мальчишки.

– Что? Что «но»? Что случилось? Рассказывай уже, вре Адриана! – не отступала она. Сердце, до этого рвавшееся из груди, теперь сжалось. Что так терзало Адриану? Неужели что-то со Ставросом?

– В нем что-то изменилось, Йота му. Он не похож на себя прежнего. Смотрит на все с таким изумлением, будто привидение увидел: на меня, на всех идущих по улице женщин, на белье на веревке, на кипящие на очаге котлы, на шляпы на вешалке. Кажется, что для него это все как будто сон. Или галлюцинация. Он совсем не разговаривает. А этим утром… Потом я поняла, почему не узнала его утром. Не из-за того, что он оброс или турецкую куртку надел, нет… Я своего Минаса всегда узнаю. Но этот человек… У этого человека, Панайота, лицо мрачное, неулыбчивое. Ты можешь представить Минаса без улыбки? Я не знаю, что с ним стало, Йота! Будто… будто ему сердце прострелили и душа вслед за пулей вылетела, осталось лишь тело, оболочка.

Адриана закрыла руками лицо и заплакала навзрыд. Видимо, она впервые произнесла вслух то, в чем не хотела признаваться даже сама себе. Глаза Панайоты тоже наполнились слезами. От мысли, что душа Минаса Блохи, всегда такая теплая, могла улететь сквозь дыру в сердце, ей стало тяжело.

От одного прикосновения прежнего Минаса к струнам мандолины, гитары или клавишам аккордеона инструменты оживали в его руках, а его черные, как маслины, глаза озорно сверкали, когда он рассказывал уморительные истории. Он с детства был любимцем всего квартала, никогда не сидел на месте, веселил всех вокруг. Представить Минаса угрюмым, с потухшим взглядом в самом деле было невозможно.

– Адриана му, это пройдет. Кто знает, что он видел, что пережил. Пусть немного отдохнет, уверена, он снова станет собой. Он ведь вернулся! Вы встретились! Что может быть важнее? Минас жив. Скоро вы поженитесь. У вас будет прекрасный дом и много детей. А по вечерам он будет играть тебе на мандолине, а ты будешь омывать ему ноги.

Адриана, все еще закрывавшая лицо руками, хихикнула.

– Ну-ка, не плачь! Не время для слез, филенада[119]119
  Подруга (греч.).


[Закрыть]! Нет уж, время праздновать! Пойдем-ка на Кордон. Госпожа Катина соизволила меня отпустить. Я тебе мороженое куплю. У меня сегодня день рождения, я угощаю. Аде!

Адриана убрала руки от лица и посмотрела на Панайоту с благодарностью.

– Все наладится, да, Йота му? Он вновь станет прежним Минасом Блохой, каким мы его знали. Он шел сюда из Афьона без сна и отдыха. Он ничего не рассказывает, но он наверняка видел много ужасного. Наши солдаты жгут турецкие деревни. У Минаса доброе сердце, он не терпит жестокости. А что, если его тоже заставили творить всякое зло?

– Адриана му, скажи, Минас не говорил о других ребятах? Все возвращаются домой? Война кончилась?

– Ах, Тее му![120]120
  Боже мой (греч.).


[Закрыть] Моя дорогая Панайота! Я в своем горе позабыла о тебе. Прости меня, пожалуйста. Я забыла рассказать тебе хорошую новость о Ставросе. Не[121]121
  Да (греч.).


[Закрыть], Ставрос тоже в пути. Минас в последний раз видел его в Афьоне. Он пытался сесть на поезд. С ним все хорошо. Здоров-здоровехонек. Ни разу не ранили. Наверняка сегодня-завтра он тоже будет здесь. Ах, спасибо тебе, Панайия. Наши любимые потихоньку возвращаются домой.

Панайота бросила нервный взгляд на полицейский участок и дала Адриане знак, чтобы та говорила тише. Все-таки она без пяти минут невеста совсем другого человека. Мама, чтобы произвести на будущего зятя впечатление, всю неделю из кухни не выходила – готовила.

А с другой стороны, Павло ведь ей еще не муж! Если бы Ставрос сейчас вышел из-за угла, она бы тут же сняла это кольцо да выбросила. Поблекшее воспоминание о былой любви, до этого отзывавшееся едва заметной болью, вдруг обожгло тоской. Все будет хорошо! Даже при турках у власти. Когда два года назад на пляже в Айя-Триаде Панайота сказала об этом Ставросу в лицо, как же он тогда разозлился! Но охи[122]122
  Нет (греч.).


[Закрыть], теперь-то она его ни за что злить не станет! Она будет делать все, что он захочет, будет с ним ласкова, станет для него самой любящей женой. Панайота сняла с пальца кольцо, внутри которого были выгравированы их с Павло имена, но снова надела.

Адриана от радости забыла, что ее подруга помолвлена с другим мужчиной. Увидев сверкающее кольцо на руке Панайоты, она зажала себе рот ладонью, будто хотела запихнуть свои слова обратно.

– Это все неважно, Адриана му. Ты моя самая близкая подруга, ты мне как сестра. У нас с тобой друг от друга никаких секретов нет.

Адриана увидела, как прекрасное лицо Панайоты вдруг порозовело, а на щеках появились ямочки. Ее большие черные глаза расширились и горели, словно тлеющие угольки, огнем любви. Адриана и сама ощутила в сердце надежду и радость. Прошли дни тоски. Впереди их ждала мирная жизнь. Ставрос вернется. А у них с Минасом будет куча детей.

Встав со скамейки, Адриана протянула руку.

– Глассада[123]123
  Мороженое (измир. греч.).


[Закрыть], мадемуазель?

Панайота, подражая тем кокоткам у «Кремера», захлопала густыми ресницами:

– Avec plaisir![124]124
  С удовольствием! (фр.)


[Закрыть]

Провожаемые взглядами куривших кальян мужчин из кофейни, девушки взялись за руки, пересекли площадь и направились дальше, в сторону набережной.

Подмена

Повитуха Мелине, спавшая на узкой кровати в комнате над пекарней Берберянов, резко распахнула глаза. Сначала она не могла понять, где находится. Часто моргая спросонья, огляделась: кроме нее, в комнате никого не было. Сама комната напоминала коробку: низкий потолок, маленькие окна, на стенах кремовые обои в цветочек. На полу у кровати, на бордово-синем круглом узорчатом ковре, Мелине увидела красную деревянную лошадку ее внука Нишана. Ах, точно, она дома у Хайгухи, ее свахи и свекрови ее дочери. В деревянном здании было жарко, как в бане. Казалось, что стены пышут пламенем.

Снаружи раздавался гомон толпы. Так шумно бывало, когда в порту не могли что-то поделить матросы и носильщики. Интересно, который час? Ночью она принимала роды у той сельчанки на набережной, уснула лишь с первыми лучами и только теперь вот проснулась. Где ее дочь, зять и внуки?

Закрыв глаза, Мелине прислушалась к звукам с набережной. Уловив знакомый шум моторов рыбацких лодок и детский смех, она успокоилась. Раз дети смеются, значит, жизнь продолжается. Из соседней таверны доносилась веселая песня. Кто-то басом приказывал солдатам поторапливаться. Должно быть, отплывал еще один корабль.

Мелине со стоном вздохнула и укуталась в одеяло. Прошли уже годы, когда она легко могла не спать ночами. Теперь она чувствовала слабость, вставать и приниматься за дела ей не хотелось. И она опять видела все тот же сон.

В надежде распрощаться с воспоминаниями о том, что случилось ровно в этот день семнадцать лет назад, Мелине, откинувшись на подушку, позволила прошлому пронестись перед глазами.

С ребенком Эдит на руках она прибыла в Смирну еще до рассвета. Въехав в город, спешилась с осла у газовой фабрики и сунула пожилому крестьянину, хозяину животины, несколько монет. Затем быстрым шагом прошла мимо греческого кладбища в районе Дарагаджи, мимо стен вокзала и добралась до родильного дома Грейс. Она могла бы незаметно оставить ребенка здесь, постучать в дверь и убежать. Грейс была женщиной добросердечной и опытной, она бы обязательно сумела найти для младенца хорошую семью. А может, оставить во дворе соседней англиканской церкви?

Нет, надо найти место, никак не связанное с левантийцами. Нельзя было, чтобы хоть что-то навело на мысль, что этот ребенок имеет отношение к Ламаркам. Самым лучшим выбором был греческий детский приют на углу улицы Хаджи Франгу. Там у ребенка шанс оказаться в хорошей семье, конечно, намного меньше, но Мелине не хотела подвергать опасности жизнь своих дочерей.

Миновав церковь Святого Иоанна, она повернула налево. Дувший с моря соленый ветер колко коснулся кожи, воздух был влажным. Младенец в одеяльце заходился криком. В отчаянии Мелине сунула ему в рот большой палец.

– Смилуйся, Господи, над этой несчастной душой. Пресвятая Дева Мария, молю тебя, пусть этого ребенка сразу подберут и отдадут кормилице. Прошу, укажи мне путь, не оставляй нас!

Толкнув железную калитку приюта, Мелине, словно воровка, проскользнула внутрь темного дворика. Близился рассвет. Проснулись воробьи и теперь сидели рядами на бельевых веревках, где сохли рваные простыни. За сломанным трехколесным велосипедом притаились две кошки, наблюдавшие за крысой. Все трое замерли в ожидании, пока кто-нибудь из них шевельнется. Земля под каштаном была мягкая. Там-то она и оставит несчастную кроху. Как раз напротив двери. Может, они услышат крик ребенка и проснутся. Но доживет ли ребенок до этого? Положив завернутую в желтое одеяльце малышку на землю, Мелине перекрестила ее черноволосую головку.

– Прости, Господи, немощную рабу свою. Я мать, я защищаю своих детей. Прости мне грехи мои. Не дай умереть этой крохе. На Тебя уповаю, Господи. Аминь.

Спешно перекрестив ребенка три раза, Мелине выбежала из дворика на улицу. Ребенок, оторванный от теплой груди, закричал что есть сил. Мелине сделала вдох, укрыла голову накидкой и огляделась по сторонам. Нет, ее никто не видел. Она завернула за угол. Крик младенца, словно звон колокольчика, эхом отскакивал от домов. До чего же сильная малышка! Как упорно она цепляется за жизнь! Скоро кто-нибудь в приюте проснется и унесет ее внутрь. Господь оберегает и хранит невинные души. Он не заберет жизнь этой девочки.

Проходя мимо Французской больницы, где она работала, Мелине еще плотнее завернулась в накидку. Хотя сиреневый предутренний свет уже тонко прорезал сумерки за крепостью Кадифекале, она все же решила в столь ранний час не петлять безлюдными извилистыми переулками по районам Святого Димитрия и Святой Екатерины, а спуститься вместо этого на прямую широкую улицу Трасса. Возможно, ей попадется ранний экипаж и она доберется домой до восхода. А потом заживет как раньше. Встретит новый день чашечкой кофе, разбудит дочерей, приготовит им завтрак. Мелине коснулась мешочка на шее. Теперь-то она сама отсчитает Махмуду-аге долг своего неудачливого мужа, монету за монетой.

Она прибавила шаг, идя вдоль высоких стен, окружавших больничный двор. На улице не раздавалось ни звука. Вот сейчас она завернет за угол, и больница останется позади. И в этот самый момент из-за угла прямо навстречу ей выскочила акушерка Марика. Выскочила и вскрикнула от неожиданности – очевидно, не ожидала увидеть повитуху в столь ранний час. Эту молоденькую акушерку Мелине сама же и обучала премудростям своего дела. Ну и как ей объяснить, какого черта она забыла у стен больницы в такую рань? Уже было пробормотала что-то на турецком, собираясь сбежать, как Марика затараторила:

– Ах, Мелине, боже мой! Вы как нельзя вовремя! Благослови вас Богородица! Скорей, скорей! У нас такой тяжелый случай, времени совсем нет.

Ошеломленная, Мелине тем не менее тут же побежала вслед за девушкой. В тускло освещенной родильной комнате на нижнем этаже она разглядела на акушерской кровати роженицу, лежавшую с поднятыми вверх ногами, – без сознания или мертвая? Медсестра Лиз прикладывала к ее голове, запястьям и лодыжкам уксусные компрессы, дрожащими губами читая, по всей видимости, молитву. Должно быть, Марика уже потеряла всякую надежду спасти и мать, и ребенка, бросилась на улицу, чтобы поплакать – или же придумать, как сделать, чтобы никто не узнал о ее промахе. А может, перепуганная, она сбежала бы совсем и в больницу больше никогда не вернулась.

При иных обстоятельствах Мелине сурово наказала бы свою молодую коллегу, – разве можно бросать роженицу! – однако в то утро повитухе было не до нее.

Она подбежала к женщине и схватила за запястье. Пульс почти не прощупывался.

– Лиз, беги, зажги все лампы, одну принеси сюда, подвесь на крючок вон там, наверху. А ты, Марика, неси баллон с кислородом. Быстро, беги, беги скорей!

Покрутив вентиль, она снова повернулась к акушерке.

– Рассказывай живо, что до этого делала?

Марика заплакала.

– Я пришла принимать роды к ней домой. Она живет в нашем районе. До этого уже рожала, двойню. Я думала, будет легко. Но шейка матки не раскрылась. Уже несколько часов прошло. Ах, надо было с самого начала ее сюда везти. Надо было с самого начала вас позвать, Мелине. Ах, что я наделала? Что я наделала?!

Мелине ощупала живот женщины и проверила степень раскрытия. Медсестра Лиз подскочила к Мелине, держа в руке карбидную лампу, слепившую ярким белым светом. Марика надела роженице кислородную маску.

– Несколько часов – это сколько? Шейка матки раскрыта на девять сантиметров. Где начались роды? Дома или здесь? Сколько было сантиметров, когда привезли сюда?

Марика что-то промямлила, но Мелине ее уже не слушала.

В голове у нее возник план – сплетение нитей судьбы. Получится ли?

Возможно ли?

Все возможно, если на то Божья воля.

Мелине повернулась к застывшим рядом с ней женщинам.

– Хватит, Марика. Ты сделала что могла. Иди наверх, отдохни немного. И ты, Лиз. Пусть никто меня не теребит. И другим медсестрам скажите, чтоб в родильную комнату не заходили. Даже на этаж пусть не спускаются. Услышу хоть шаг или шепот – больше вы здесь работать не будете. Оставьте меня одну. И так дел натворили. Попробую хоть кого-то из них спасти.

Мелине была главной акушеркой больницы. Молодые акушерки и сестры уже привыкли к ее приказам. Так что отослать подальше Марику, которая знала, что совершила серьезную ошибку, было проще простого. А Лиз всегда доверяла ей.

Некоторое время Мелине прислушивалась к удаляющимся шагам, а затем засучила рукава.

Она давно уже поняла, что ребенок умер от недостатка кислорода. Ее наторелые руки вытащили ребенка из лона матери, лежавшей без сознания. Следом хлынула кровь. Мелине подняла ребенка и осмотрела. Рыжеволосая девочка с крошечным носиком. Багрово-синюшное лицо и сжатые кулачки придавали ей сердитый вид, словно она злилась на жестокий мир и свою жизнь, которая оборвалась, так и не начавшись. Крошечное тельце в крови было теплым, пуповина хоть и слабо, но все еще пульсировала. Мелине обрезала ее и с надеждой хлопнула младенца по спине. Но лицо девочки уже совсем посинело, а тельце, оторванное от матери, быстро охладевало. Положив тело на столик, Мелине ловко и быстро зашила разорванную плоть женщины. Кислорода из баллона не хватило ребенку, зато матери оказалось достаточно. Кровотечение из матки, теперь пустой, остановилось. Пульс бился все сильнее.

Убедившись, что женщина жива, Мелине вымыла детское тельце. Личико стало совсем темным. Завернув мертвую девочку в розовое одеяльце, повитуха выскочила из комнаты. Благодарение Богу, в то утро ни у кого на этаже больше родов не было – уж не знак ли это свыше, что небеса благоволят ее замыслу?

Она хотела спасти детскую жизнь – сейчас она ее и спасет.

Мелине выскочила за дверь в конце коридора, которая вела в проулок, и с мертвым ребенком на руках побежала во двор детского приюта. Если дочка Эдит Ламарк все еще там и если она все еще жива, значит, Богу угоден ее план.

Подбежала к каштану и – о чудо! – увидела, что малышка лежит на месте. Никто не проснулся от ее криков.

Рухнув на колени, Мелине взяла девочку на руки и стряхнула налипшую на одеяльце землю.

Ребенок молчал.

Господи, неужели умер?

Неужели от голода и холода отказали легкие?

Девочка не издавала ни звука, лицо становилось багрово-синюшным. Повитуха хлопнула ее по спине, и та из последних сил закричала.

О, слава Тебе, Пресвятая Дева Мария, слава Тебе, Господи! Она жива!

Времени оставалось все меньше. Темнота уже отступила, двор окрасился нежным лиловым светом. Раскрыв одеяльце, Мелине взяла голенькую дочку Эдит на руки. Поглядывая на окна приюта, быстро завернула мертвого младенца в желтое одеяло, живого – в розовое больничное и поспешила обратно, оставив под каштаном трупик.

На углу улицы, пролегавшей между приютом и больницей, уже разместилась группа цыганок, сидевших, скрестив ноги по-турецки, на разостланном покрывале. Они передавали друг другу трубку с опием и гадали по разложенным на покрывале картам. Никто из них не заметил, как Мелине вышла из приютского двора и проскользнула в заднюю дверь больницы, которую до этого оставила приоткрытой.

Женщина в родильной палате все еще не пришла в сознание. Повитуха спустила лямку ее ночной сорочки, оголила грудь и приложила к ней малышку. Повинуясь инстинкту, та сразу припала к груди. После первого же глотка молока она разжала стиснутые кулачки и крохотными ладошками прижалась к своей новой маме – а ее настоящая мать, Эдит Ламарк, и знать не знала о том, что ее ребенок выжил.

Когда Лиз и Марика, услышав звон колокольчика, прибежали в родильную комнату, они обе застыли на пороге в изумлении. Мелине сидела на табурете с завернутым в розовое одеяльце младенцем на руках. Роженица все так же лежала без сознания, однако дышала уже сама, и на ее щеках появился легкий румянец. Марика, упав на колени, перекрестилась, а медсестра Лиз вскрикнула. Повитуха подняла голову и улыбнулась. Она чувствовала усталость, но нисколько не жалела о своем поступке.

Такова была воля Господа.

Она спасла жизнь этому ребенку.

Что такое одна человеческая жизнь? Но для спасенного человека эта жизнь ценнее целого мира!

Пока Лиз и Марика обнимались и поздравляли Мелине, малышка громко закричала. Мелине устало распорядилась:

– Медсестра Лиз, приготовьте наверху палату для кирья Катины. И позовите пока кормилицу. А когда мать очнется, передадите ребенка ей.

Лиз крепила на запястье девочки метрику с датой и временем рождения.

– Ну, я, с вашего позволения, пойду, – сказала Мелине, стоя в дверях. – Мне надо вернуться домой, приготовить дочерям завтрак перед школой. Марика, оставляю ребенка и мать на вас с Лиз. Вы славно потрудились! Калимера сас[125]125
  Хорошего дня (греч.).


[Закрыть].