Текст книги "Молчание Шахерезады"

Призрак

В тот день, когда устами Сюмбюль впервые заговорил призрак, погода стояла прекрасная. Прохладно и свежо. Для стирки белья лучше не придумать. Земля в саду возле особняка уже погрузилась в сон, фруктовые деревья сбросили листья, и их голые стволы тянулись, изгибаясь, к небу.

С их переезда в «особняк с башней», как его называли, прошло ровно три месяца, три недели и три дня. Дом этот дали Хильми Рахми в награду за боевые заслуги в войне с Грецией. Вроде бы о чем еще желать, но Макбуле-хала верила, что место это несчастливое. Если подумать о том, что случится с нами после, возможно, она была и права. Даже Сюмбюль, когда мы впервые вошли в дом, при виде кружева, которое прежняя хозяйка в спешке оставила прямо со спицами в кресле, расплакалась. Это ж в каком смятении надо быть, чтобы вот так убежать, бросив незаконченное рукоделие и не собрав вещей?

Кругом были сожженные дома. Даже Дильбер не выходила на улицу в первые дни. Руины кишели мародерами, которые копались в вещах погибших и сбежавших людей. Земля была усыпана обломками и осколками: гвозди, куски черепицы, здесь и там попадались фортепьянные клавиши, почерневшие книги, в грязь был втоптан рассыпавшийся из мешка сухой инжир, даже кости и зубы встречались.

В городе царило безмолвие. Кошки и те молчали.

Ни свет ни заря мы с Дильбер вытащили большие постирочные тазы. Чуть позже, устроившись на ступеньках, заливаемых солнцем, прополаскивали замоченное в синьке белье, выжимали и наконец вешали.

– Надо бы до весны все здесь промотыжить, – сказала Дильбер, ловко работая сильными руками.

Подняв голову, я посмотрела на сад. Трава уже слегка заиндевела. В безветренные дни море к утру тоже покрывалось тоненьким, точно тюль, белым слоем, отчего становилось похожим на озеро. У меня навернулись слезы. Теперь уже ясно, что никуда я отсюда на уеду. Родители мои пропали. До конца своих дней быть мне узницей этого злополучного дома.

Тогда, правда, о его злополучности я и не догадывалась.

Я погрузила руки по самые локти в пахнущую мастикой и лавандой воду.

– Хватит, милая, – произнесла Дильбер своим высоким, визгливым голоском. Раньше меня это смешило: у такой дородной темнокожей женщины и такой голосок. – Того и гляди порвешь. Наволочка чистая уже. Что еще ты хочешь отстирать?

Я отдала ей наволочку, чтобы она прополоскала ее в своем тазу. Сама же встала, зашла в дом и вытащила из котла, где кипятилось белое белье, следующую вещь.

Рубашка из тонкой ткани… Ночная рубашка Хильми Рахми. Я приложила к левой стороне, там, где был карман, ладонь, и с другой стороны проступили неясные очертания. Дильбер стояла в дверях, белки ее глаз поблескивали в темноте, как искры от кремня. Она смотрела на меня. В руке она держала ведро. Наверное, шла на кухню набрать воды. Я бросила рубашку обратно в котел, словно обжегшись.

– Поосторожнее с этой вещицей, она особого обращения требует.

Я кивнула.

Должно быть, у Дильбер болели почки: она ходила вперевалку, держась одной рукой за поясницу. Наверняка она думала: «Хоть бы Сюмбюль-ханым наняла уже прачку». Да разве Сюмбюль не наняла бы, стоит нам попросить? Но мы ведь и словом об этом не обмолвились. Нет, Дильбер хочет, чтобы Сюмбюль сама догадалась. И о том, что швея нам бы тоже не помешала. Где пуговица оторвется, где подмышка продырявится, где носок протрется – все это во время глажки мы откладывали в сторону, и Дильбер хотела, чтобы какая-нибудь девушка занималась штопкой. Можно подумать, в городе остался хоть кто-то, кто зарабатывал таким трудом! Но раз уж мы поселились в особняке, где до этого жили богачи, надо бы и нам жить как они. Уж не позабыла ли Дильбер, что всего три месяца назад мы все ютились на улице Бюльбюль, в темном доме, где гулял и завывал ветер.

Вопль Сюмбюль вмиг разорвал тишину. Воспользовавшись отсутствием Дильбер, я снова вытащила из котла ночную рубашку Хильми Рахми. Когда же крик стал невыносим, я бросила ее, выскочила наружу и побежала по подмерзшей земле – прямо босиком, как была, с мокрыми по колено ногами.

Куда я бегу? Не знаю.

Но точно не на помощь Сюмбюль. И не из страха перед грабителями, которые – все может быть – ворвались к нам в дом.

Я брошусь в море!

Вот тогда я и поняла. У меня осталось неоконченное дело.

Прочь от этого оглушительного вопля, прочь – в безмолвие водорослей и морских звезд. Там, на дне, и так уж полно трупов, лягу среди них и я.

Парни, как было в тот самый вечер, прыгнут в воду с ножами в руках, сорвут с моей шеи колье и, позарившись на кольцо с сапфиром, что мамочка надела мне на палец трясущимися руками в момент наших последних объятий на железнодорожных путях, отрежут палец под корень.

Я брошусь в море! Решение я приняла уже давно.

Ждала, оказывается, вот этого крика.

К морю, я бегу к морю!

На сероватой гравийной дорожке, лежавшей сбоку от дома, мы с Сюмбюль столкнулись лоб в лоб. Одета она была в тоненькую, летящую голубую ночную рубашку с рукавами-фонариками, не скрывавшими ее сильные, полные белые руки. Пышные груди прикрыты лишь наполовину. Присущий ей аромат корицы и жимолости сменился каким-то резким, животным запахом. Светлые волнистые волосы, не прибранные после сна, спадали с плеч. Зеленые глаза распахнуты на пол-лица. Я тут же отвернулась. Было что-то интимное – но не в ее наготе, а в какой-то ее внезапной хрупкости.

Она со слезами бросилась ко мне. Подумала, видно, что я бежала ей навстречу, чтобы защитить ее. Да разве есть во мне такое геройство?

«Хорошо, что я встретила тебя в то утро, Шахерезада. Если бы не ты, ей-богу, я бы лишилась рассудка», – многократно повторяла она впоследствии, не замечая странности своих слов.

Сюмбюль дрожала в моих руках как осиновый листок. Я обняла ее округлые плечи и повела к мраморной лестнице, подальше от того места, где мы занимались стиркой. Мне не хотелось, чтобы Дильбер видела нас вот так, в обнимку. За дверью висела зеленая шаль, я сбегала за ней, накинула на плечи Сюмбюль и села рядом на ступеньки. Солнечные зайчики с залива били нам прямо в глаза. Сюмбюль задыхалась от рыданий, из ее горла вырывались звуки, похожие на сирены пароходов в тумане.

Неужели в особняк забрался какой-нибудь вор? Неужели те мародеры, что рыщут по покинутым домам, захотели поживиться и в доме довольно известного полковника? Я посмотрела на ворота – нет, они закрыты. Из кухни доносилось мурлыканье Гюльфидан, перебравшейся сюда с Лесбоса в результате обмена населением; подальше, рядом с клумбами, курили, сидя на корточках, садовник и адъютант Хильми Рахми по имени Селим. Все как обычно. Может быть, Сюмбюль просто приснился кошмар?

Пока я раздумывала, как бы ее успокоить: заварить ромашкового чаю или же затопить хаммам да попарить ее хорошенько, – я внезапно почувствовала, что что-то изменилось. Нас с Сюмбюль связало какое-то особое чувство, которое невозможно описать словами. Звуки и цвета исказились, будто мы опустились на морское дно. Я посмотрела на Сюмбюль – лицо ее было странным. Щеки впали, подбородок перекосился, а привычное мягкое выражение вытеснила тень раздражения. Она с прищуром окинула меня взглядом с головы до ног. Животный запах, который я заметила, когда мы столкнулись, стал еще острее.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – произнесла она, сильно выпячивая губы, чего раньше никогда не бывало.

Я в ужасе закрыла рот руками. Я и позабыла, что не умею разговаривать. Голос, вырвавшийся из глотки Сюмбюль, был не ее голосом. И глаза не ее. Я поняла, что сидящая рядом со мной женщина вовсе не Сюмбюль. Мне хотелось вскочить и убежать, спрятаться, но я так и продолжала сидеть на холодной мраморной лестнице, словно пригвожденная.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Она говорила по-французски.

Я схватила ее за плечи и встряхнула, чтобы она пришла в себя. Что это еще за голос, что за взгляд? И с чего вдруг она заговорила на французском? Шаль упала с плеч, ночная рубашка съехала до самого живота, открывая полные, точно гроздья винограда, груди. Меня охватил гнев. Мне не было никакого дела до ее оголившихся грудей, мне не было никакого дела, даже если она сейчас скатится по лестнице, ударится головой о мраморную ступеньку и умрет. Я не могу слышать этот голос.

Умирая от страха и гнева, я трясла женщину, взявшую меня под свое крыло, оберегавшую и кормившую меня, трясла, как набитую соломой куклу, изо всех сил, как будто от того, что этот голос умолкнет, зависела моя жизнь.

Сколько это длилось, не знаю. Наконец ее дыхание замедлилось, в глазах снова зажегся знакомый мягкий свет, и я остановилась.

– Шахерезада, в этом доме призрак, – произнесла она полушепотом, снова по-турецки.

Сюмбюль посмотрела на меня, как бы спрашивая, поняла ли я. Она не замечала, что до пояса раздета. Я подтянула съехавшие рукава ее рубашки к плечам, снова обернула ее шалью. Не знаю, куда делись садовник и адъютант Селим, – должно быть, увидели нас и сбежали. Мы были одни.

– Она поговорила со мной давеча. Сказала, что искала кого-то. А теперь вот нашла.

Она смотрела на меня умоляющим взглядом.

Я пошла в дом и затопила хаммам. Раздела ее, облила горячей водой, вымыла пенным мылом с мастикой. Волосы ополоснула отваром алтея, порозовевшую от мочалки кожу натерла кунжутным маслом, в котором прежде вымачивались лепестки роз. Все, что я только могла придумать, сделала. Сделала, чтобы вышло из ее тела то, что не дает покоя душе.

Но ничего не получилось.

Много позже – а жизнь мне была дарована долгая, так что времени у меня было предостаточно – я узнала, что умершие, у которых остались неоконченные дела в этом мире, прежде чем отправиться в мир иной, а точнее, для того чтобы отправиться в мир иной, получить наконец такую возможность, захватывают кого-то из живущих – кого-то с хорошо развитой чувствительностью, интуицией. В обширной библиотеке, оставшейся от прежних хозяев особняка, имелись книги на любые темы, нашлись там и книги про медиумов. Медиумы помогали душам, застрявшим между двумя мирами, завершить земные дела, но были и те, кто, как Сюмбюль, неожиданно для себя обнаруживали, что служат каналом для умершего. Тогда мы ничего этого, конечно, не знали. И приняли Сюмбюль за умалишенную лишь по незнанию своему. Да простит Всевышний наши грехи и ошибки…

В те дни, когда впервые дал о себе знать этот призрак, в небе над Смирной теснилось, наверное, намного больше душ, чем всех нас, смертных, живет на земле. Когда Авинаш Пиллаи много лет спустя нашел меня, он рассказал, что, по подсчетам, в сентябре тысяча девятьсот двадцать второго года в Смирне погибло примерно сто тысяч человек. Сто тысяч душ, парящих над городом… Могилой для многих стало морское дно. А некоторые даже не поняли, что мертвы, – так и блуждали среди превратившихся в пепел развалин. Несведенные счеты, непохороненные тайны, спрятанные сокровища, потерянные дети – у каждого было свое неоконченное дело, и каждый стремился найти такого человека, как Сюмбюль, с сильно развитой чувствительностью, и через него вернуться в мир живых, чтобы завершить недоделанное.

Когда призрак брал над ней верх, Сюмбюль говорила на превосходном французском – щебетала как птичка, с легким восточным акцентом, и слышала это не только я, но и все в доме. Знаменитый врач по нервным недугам, которого Хильми Рахми привез из самой Вены, узнав, что Сюмбюль в своем родном городе Филибе брала уроки французского, тут же постановил, что это один из симптомов. Постойте-ка, как он сказал? Что якобы, когда мозг больного перестает нормально функционировать, на свет выходят воспоминания, хранившиеся в подсознании, в том числе когда-то знакомые языки. К примеру, старики, выжившие из ума, вдруг начинают говорить на языке тех мест, где жили в детстве.

Услышав это, я покрепче сомкнула губы. А Хильми Рахми, получивший от доктора еще одно подтверждение, что его жена тронулась рассудком, с сигаретой во рту продолжал расстроенно ходить из стороны в сторону по библиотеке, где мы угощали гостя мятным ликером.

В моей голове роились вопросы. Если бы только могла, я бы спросила у доктора, как это Сюмбюль научилась в Филибе тому французскому, на котором говорили католики, жившие в Смирне? Самый большой недостаток немоты – невозможность получить ответы на терзающие тебя вопросы. Все равно что потянуться к чьим-то губам и не получить желаемого поцелуя. Но я не должна была привлекать к себе внимания доктора. Он и так с пристрастием расспрашивал Хильми Рахми обо мне, как будто его позвали в Измир, чтобы разгадать мою загадку. Уж каких только вопросов он не задавал. Маленькая госпожа от рождения немая или же от потрясения какого вдруг дар речи потеряла? Со слухом проблем не было? Раны или порезы на языке? А с познавательными способностями все в порядке? А не знает ли господин Хильми Рахми, какой ее родной язык? Между собой они разговаривали на французском, и стоило только доктору заметить, что я их понимаю, интерес его возрос стократно, он непременно желал знать, сколько мне было лет, когда я выучила французский. Крайне любопытно, сказал он, даже без способности к говорению мозг может понимать язык.

Хотела бы я ему напомнить, что и дети начинают понимать речь задолго до того, как произнесут первое слово. Но в то время всех, у кого одно только имя было из другого языка, пусть они и не говорили на нем, выдворяли из страны, выгоняли из родных домов и деревень, где они жили две тысячи лет, вынуждали оставить скот и могилы предков. Поэтому я лишь прикусила язык, с которым на деле-то все было в порядке, и промолчала.

Призрак всегда рассказывал одну и ту же историю. Голос у него был нервный и резкий, и он неизменно делал акценты и паузы на одних и тех же местах, поэтому со временем, стоило только Сюмбюль заговорить на французском, мне стало представляться, будто это отец заводит граммофон.

Le jour оù la fille est descendue du bateau, il у avait tant de monde au port que des mâts on ne voyait même pas le bleu de la mer…

«В день, когда дочка сошла с корабля на берег, в порту стояло так много судов, что сквозь лес мачт не проглядывала даже синева воды. Одни лишь мачты да трубы пароходов – ничего другого с палубы не увидать! Все жаловались: как же так, входить в такой прекрасный город, не видя его, на ощупь, точно слепые? Quel dommage![69]69
  Какая жалость! (фр.)


[Закрыть]»

Дильбер всегда спрашивала:

– Шахерезада, дорогая, что она там говорит-то, прошу, скажи нам. Из-за чего же она так безумствует?

Я лишь разводила руками. Откуда ж мне знать?

Возможно, предупреди мы Хильми Рахми обо всем заранее, бедолага не пришел бы в такой ужас, когда увидел вместо своей чудесной доброй жены госпожу-европейку с вечно раздраженным выражением лица, и не пошел бы на такой предательский шаг: запереть ее в башне особняка.

Но мы до этого не додумались.

Минули месяцы.

Когда дошло до того, что Сюмбюль заговорила чужим голосом в присутствии гостей, дело приняло серьезный оборот. В те дни в наш дом часто приходили какие-то люди. Хильми Рахми встречался с ними в библиотеке, ставни в которой обычно держал закрытыми. Оттуда доносились тихие голоса и слышалось шуршание бумаг – мужчины часами что-то обсуждали, кто знает, может, продумывали какой-то тайный план.

– Важные люди, – шептала Дильбер на кухне, заворачивая пирожки-бёреки. – Чтоб ты знала, среди них даже депутаты есть. Посмотри, они все в шляпах. Уж не знаю, каким делом занят наш дорогой Хильми Рахми, но да хранит его Аллах.

К тому времени ношение шляп стало для депутатов обязательным.

Вот в то время как раз и прибыл этот доктор из Вены. Однажды мужчины, как обычно, тихо обсуждали что-то в библиотеке, и вдруг туда вошла хохочущая Сюмбюль в лиловом шелковом платье, с бокалом хереса в руках. Щебеча по-французски, она подошла к одному из гостей и протянула свободную руку для поцелуя.

После этого случая (позора!) Хильми Рахми задумал обустроить в башне особняка туалет на европейский манер, подобный тем, какие он видел в отелях у горячих источников в Германии. Проложил трубу от колодца к крыше. Но вода, конечно же, не поднималась – не хватало давления. Тогда он привел из казарм целый батальон солдат и заставил их затащить наверх два огромных глиняных сосуда, вроде пифосов. Мы же наполнили их водой, а сверху закрыли досками. На окна он поставил железные решетки и убрал все, чем Сюмбюль могла бы навредить себе и другим: ножи, спички, ножницы, керосин… Врач по нервным недугам предупредил: на определенной стадии параноидальный бред может быть опасным. Больная может поджечь дом, может убить себя или кого-то из нас. Говоря это, он смотрел поверх безоправных очков, сидевших на самом кончике носа, прямо на меня. И каждый раз, когда он поднимался в башню осмотреть Сюмбюль, он непременно брал меня с собой.

Когда приготовления были завершены, Хильми Рахми взял жену на руки и бережно, словно хрустальную вазу, отнес в башню по крутой лестнице, спиралью уходящей вверх. Как он только дотащил ее? Потом запер спрятанную под обоями дверь и отдал мне запасной ключ на цепочке, которая до сих пор висит у меня на шее. Отныне за его женой ухаживать буду я, сказал он. Буду носить ей еду, сидеть рядом с ней, выслушивать, убирать комнату и раз в неделю отводить в хаммам, чтобы помыть. Если только он увидит Сюмбюль в доме или саду, отвечать за это придется мне, и я, мол, должна была представлять, что меня в таком случае ожидает. Впервые он разговаривал со мной так сурово. К глазам подступили слезы.

До чего же я нуждалась в его любви! И в ту же ночь я впервые легла с ним в постель, на то место, которое прежде занимала его жена.

Заточение в башне сыграло призраку только на руку. Теперь, вселившись в Сюмбюль, он болтал без умолку. Ничто не мешало ему рассказывать свою историю, пока я наполняла сосуды водой, которую ведрами носила снизу, и собирала раскиданные по полу пластинки. Я делала вид, что не слушаю, а не то этот призрак решит, будто его история мне интересна, и полностью завладеет Сюмбюль. Вы ведь и сами, наверное, знаете: стоит обратить на что-то внимание, показать заинтересованность, и это что-то тут же начинает ветвиться и цвести. Но призрака не обмануть: как только эта европейка, прятавшаяся в теле Сюмбюль, слышала звук моих шагов на лестнице, ее визгливый голос тут же набирал силу. Так я и узнала продолжение истории, от которой волосы вставали дыбом.

«Я дала ей пощечину. Как она долбила кулаками в дверь, как она кричала и ругалась самыми последними словами! Мало того что гулящая, так еще и сквернословит, как простолюдинка. Недаром говорят: яблочко от яблони недалеко падает. Вся в отца! Пусть теперь посидит в летнюю жару в этой стеклянной клетке – будет ей в наказание».

Вдруг голос делался тише, и призрак спрашивал, чуть ли не прощения просил:

«А как иначе я могла поступить, а? Что еще мне было делать? Она вынудила меня. Она сама заварила эту кашу. У меня не было другого выхода».

Потом, снова разозлившись, сжимал мягкие руки Сюмбюль в кулаки, заставляя ее впиваться ногтями в ладони.

«Три месяца я ухаживала за ней, аки за принцессой! А она все раздувалась и раздувалась, как шарик. Я ее и лимонадом поила, и опахалом из павлиньих крыльев обмахивала, как будто она султанша какая. Что еще я должна была сделать? Да если б не я, она бы со своим ублюдком пошла мужиков ублажать. Я спасла ее, спасла! Спасла жизнь и ей, и вот этой!» – взмах рукой в мою сторону, и голос умолкал.

Несколько минут Сюмбюль сидела не дыша, с остекленевшим взглядом, прежде чем прийти в себя. Уткнувшись мне в колени лицом, которое с каждым днем становилось все более прозрачным из-за постоянных мучений, она плакала. По правде говоря, даже когда тело и разум снова принадлежали ей, Сюмбюль уже не была похожа на себя прежнюю. Как у той беременной девушки из чертовой истории, вокруг глаз у нее залегли глубокие черные тени, а в самих глазах светилось отчаяние, как у львенка, угодившего в западню.

Однако доктор, который каждое утро в девять часов поднимался в башню, не верил в правдивость истории, излагаемой призраком. Этот милый старичок с острой бородкой, собственно, и в существование призрака не верил. Он светил фонариком в глаза Сюмбюль, слушал сердце, мерил пульс и записывал все ровным почерком в тетрадь в кожаном переплете. При этом его ни капли не интересовало, умерла ли та беременная девушка, а если нет, что стало с малышом. Он считал, что и роды, и кровь, и повитуха – это лишь символы, говорившие о травмах, спрятанных в подсознании Сюмбюль.

К тому же он узнал, что в детстве Сюмбюль пришлось бежать из родного дома в Филибе[70]70
  Современный Пловдив.


[Закрыть], а когда болгары стали изгонять турок из города, пешком идти до самой Коньи[71]71
  Турецкий город, расположенный в центральной части Анатолии.


[Закрыть]. Потом он даже выпытал у Хильми Рахми, что и мать-то Сюмбюль сошла с ума и нашла свой конец в горах. Когда до Коньи им оставалось уже немного, женщина оставила спящую дочку на постоялом дворе, сама же ушла и больше не вернулась. За Сюмбюль присматривала одна семья родом из Скопье, вместе с которой они шли из Филибе: те люди довели ее до Коньи и отдали жившим там дальним родственникам. А тело матери спустя год принесли к дверям их дома жандармы. Как сказали, долгие месяцы она жила в горах и стала дикой, как зверь. Любого, кто пытался приблизиться, кусала. Будто бы несколько мужчин связали ее однажды и хотели снасильничать, но она вцепилась одному из них зубами в шею и разорвала аорту. Когда Сюмбюль увидела мать в гусульхане, комнате для омовения, она не узнала ее. Полные груди опустели, круглый живот впал, волосы клочками прилипли к голове. Но главной причиной, почему на тот момент уже двенадцатилетняя девочка не узнала родную мать, был рот. Белые губы все сморщились и провалились внутрь – оказывается, местные, из страха, что укусит, повырывали ей все зубы.

Доктор с изумлением и нескрываемой радостью слушал все, что Хильми Рахми рассказывал о прошлом жены, и быстро-быстро записывал в свою тетрадь. Слушая Сюмбюль в башне – то есть не ее, а призрака, который повторял свою обычную историю, – он просматривал записи, кивал и бормотал что-то вроде: «Aber ja, natürlich, sehr interessant»[72]72
  Да, конечно, очень интересно (нем.).


[Закрыть]. Нет, нисколько не волновали его ни судьба юной девушки на сносях, ни судьба ее ребенка. Да что там, я уверена, и судьба самой Сюмбюль, говорившей и говорившей, будто в приступе падучей, ничуть его не заботила.

А я… Принося узнице башни поднос с завтраком, помогая мыться в хаммаме, я теперь не смела смотреть ей в глаза. А все потому, что каждую ночь, едва сгущалась темнота, я покидала свою кровать и, не в силах совладать с собой, точно лунатик, шла в спальню в конце коридора, раздвигала белый полог и проскальзывала на благоухающие лавандой простыни в объятия ее опечаленного мужа.

В свете луны, сочившемся сквозь ставни, шелковая ночная рубашка, касающаяся моего обнаженного тела, жгла огнем. Связь между нами стара как мир. Я снова обнимала его за талию, как в ту проклятую ночь. Мы снова скакали верхом на коне, несущемся во весь опор. Только он один слышал мой голос.

А днем жизнь текла по-прежнему, словно и не было этих ночей.

Сюмбюль просила у меня бельевую веревку.

Не призрак, нет, – сама Сюмбюль. «Прошу тебя, Шахерезада, принеси мне из сарая толстую веревку», – молила она.

Но я продолжала заниматься своими делами, как будто не слыша ее. Затем голос Сюмбюль перенастраивался, как радио, на другую частоту. И снова та же история, с самого начала.

«Le jour оù la fille est descendue du bateau… В день, когда дочка сошла с корабля на берег, в порту стояло так много судов, что сквозь лес мачт не проглядывала даже синева воды…»